Хрустальный принц

Высокие, холодные стены казались ему бесконечными. Они тянулись в обе стороны, уставленные строгими портретами незнакомых эльфов в золоченых рамах, чьи глаза, казалось, укоризненно следили за ним из полумрака. Он заблудился. Совсем. Малыш всего лишь устал сидеть в четырех стенах и решил поискать папу, но всего пара поворотов здесь и немного тут… И знакомый мир исчез, растворившись в лабиринте одинаковых мраморных коридоров. Он крепче прижал к груди своего единственного защитника – потрепанного плюшевого зайца по незамысловатому имени Зайчик. Короткие ножки уже устали, а в горле стоял предательский комок, грозящий вот-вот превратиться в громкие, позорные слезы. Он боялся пошевелиться, боялся сделать шаг – а вдруг станет только хуже? А вдруг его найдут и будут ругать за то, что он ходит тут, где нельзя? Он прижался спиной к прохладной деревянной панели, стараясь стать как можно меньше, и просто ждал, затаив дыхание, пока кто-нибудь взрослый и добрый пройдет мимо… Хочу к папе… И кушать… Внезапно в конце коридора послышались шаги и голоса. Не гневные, нет, но уверенные и четкие. Он вжался в стену еще сильнее, сердце заколотилось в груди, как птичка в клетке. Из-за угла появились двое. Один – высокий эльф с волосами цвета солнышка и добрым, но сейчас немного озадаченным лицом. Его светлость! Герцог. Друг папы. Виндэль знал его, тот всегда был ласков с ним при встрече и давал что-нибудь вкусненькое. А рядом с ним шел мальчик. Его каштановые волосы были слегка взъерошены, а на щеках играл румянец, будто он только что бегал или второпях собирался, как папа утром. На нем была простая, но добротная тренировочная одежда. Это был молодой господин Анарион… К нему почему-то все обращаются уважительно, хотя тот часто проказничает и его светлость на него ругается… И игры с ним совсем невеселые, а какие-то злые. Именно молодой господин заметил его первым. К сожалению, именно его взгляд, живой и любопытный, скользнул по стене и остановился на маленькой, замершей фигурке. – О, мелкий! – Голос молодого эльфа прозвучал неожиданно громко и бодро в гулкой тишине коридора. – Ты чего здесь делаешь? Этого было достаточно. Напряжение, страх и беспомощность переполнили Виндэля. Его губы задрожали, комок в горле прорвался наружу, и он громко, безутешно расплакался, прижимая к лицу замусоленного Зайчика. Его светлость Эграссель мгновенно изменился в лице. На секунду он как будто даже испугался, а затем быстро взял себя в руки, уступив место мягкой, мгновенной нежности. Он не стал медлить, не стал читать нотаций. Он просто быстро закрыл расстояние между ними, опустился на одно колено, а затем легко и бережно поднял Виндэля на руки. Мальчик инстинктивно обвил его шею ручками, уткнувшись мокрым лицом в дорогую ткань его одежды. – Тссс, тише, тише, звездочка, – герцог говорил тихим, таким успокаивающим тоном, что вопли понемногу стали стихать, превращаясь в прерывистые всхлипывания. – Все хорошо, ты в безопасности. Тонкая, но такая теплая рука гладила его по спине, а другой эльф заботливо вытирал ему щеки изящным платком, пахнущим цветами и чем-то древесным. – Ну все, успокаивайся, Виндэль... – Он качнул его на руках, как младенца, и от этого стало так спокойно. – Ты искал папу? Малыш, все еще давясь слезами, смог лишь кивнуть, судорожно сжимая в руке герцогский платок. – Давай мы тебя проводим, – мягко предложил его светлость Эграссель, не выпуская его из объятий. – Мы тоже его ищем. Пойдем с нами, хорошо? И Виндэль, все еще всхлипывая, но уже чувствуя себя под защитой самого могущественного эльфа во всем герцогстве, снова кивнул. Зайчик был надежно прижат к груди, а мир, который еще минуту назад был таким огромным и страшным, снова стал маленьким и безопасным. Потому что его нашли. И теперь отведут к папе. Молодой господин Анарион шел рядом и смотрел на них с каким-то новым, непонятным для ребенка выражением на лице. – Ну и плакса же ты, мелкий… – Обидно заключил он. Виндэль болезненно всхлипнул, и его маленькое тельце сжалось в объятиях герцога. Он инстинктивно повернулся к Эграсселю, уткнулся носом в его шею, стараясь спрятаться от колючего взгляда Анариона. Ему стало до слез обидно и горько. Он не хотел быть плаксой. Он просто испугался, он был один в этом огромном, холодном месте, и ему нужны были мама или папа, а не чьи-то насмешки. А мамы у него и без того не было, только вечно занятый чем-то папа… Его чувствительная, ранимая душа, и так напряженная от страха, теперь сжалась еще сильнее от несправедливости. Ему казалось, что он сделал что-то ужасное, раз этот почти взрослый, такой крутой мальчик смотрит на него с таким пренебрежением. Ему снова захотелось плакать, но теперь уже от стыда и обиды, и он изо всех сил старался сдержаться, лишь тихо поскуливая, словно раненый зверек. И тут за него заступился сам герцог. Его голос прозвучал устало, но твердо, без тени снисхождения: – Анарион! – Одно только имя, произнесенное с такой интонацией, заставило молодого господина замереть. – Я запрещу тебе ходить на тренировки неделю, если будешь так себя вести! Рыцари на тебя плохо влияют. Для молодого господина это, должно быть, прозвучало как самый страшный приговор. Но для Виндэля эти слова стали чем-то… Светлым и теплым. Его светлость не просто утешал – он защищал. Он был на его стороне. – Виндэль еще маленький, – ласково продолжил Эграссель, и его рука снова принялась мягко гладить мальчика по спинке. – Ты в его возрасте тоже много плакал! Эти слова заставили Виндэля чуть приподнять голову. Он украдкой, сквозь ресницы, мокрые от слез, посмотрел на Анариона. Неужели этот сильный, смелый мальчик, который уже тренируется с рыцарями… Тоже когда-то был маленьким и плакал? Эта мысль казалась невероятной, но исходила она от самого герцога, а он не мог врать. – Прости, – пробормотал молодой господин, запинаясь и глядя куда-то в сторону ковра. – Я не хотел обидеть… Малыш, почувствовав, что напряжение спало, осторожно выглянул из-за плеча герцога. Его большие, еще влажные глаза с любопытством уставились на смущенного Анариона. На руках у Эграсселя было невероятно тепло и уютно. Ритмичные, покачивающие шаги герцога, его твердая, но бережная хватка, ровное, спокойное дыхание – все это создавало ощущение полной безопасности. Испуг и слезы отступили, уступив место приятной истоме. Запах дорогого песочного дерева, цветов и чего-то неуловимого, что было присуще только его светлости, обволакивал, как мягкое одеяло. Зайчик, зажатый в руке, уже не казался таким необходимым щитом от всего мира. Веки Виндэля стали тяжелыми, как свинцовые гирьки. Яркий свет из высоких окон расплывался в золотистые пятна, голоса герцога и молодого господина доносились будто сквозь толщу воды – приглушенные, не требующие ответа. Он слышал, как Эграссель что-то тихо говорит Анариону, и тот отвечает уже не таким обиженным, а скорее серьезным голосом. Он пытался бороться со сном, чтобы не пропустить ничего важного, чтобы увидеть папу… Но борьба была заранее проиграна. Маленькая головка бессильно склонилась на надежное плечо герцога, губы чуть приоткрылись в безмятежном сне. Дыхание выровнялось и стало глубоким, ровным. Он не заметил, как коридоры сменились арочными проходами, ведущими во внутренний двор, как в воздухе запахло пылью, солнцем и металлом – запахом тренировочной площадки.

***

Эграссель чувствовал, как ровное, теплое дыхание спящего ребенка касается его шеи. Он бережнее, почти с благоговением, прижимал к себе маленький, безмятежно спящий комочек, стараясь идти еще плавнее, чтобы не потревожить его сон. Сердце его сжималось от щемящей, горько-сладкой нежности. Виндэль был таким маленьким, таким беззащитным. И до боли похожим на него. Та же изящная заостренная форма ушек, которые достались Эграсселю от матери, те же черты лица, цвет волос чуть темнее его, похожий на закатное солнце… И небесно-голубые глаза. Каждый раз, глядя на него, Эграссель видел в нем продолжение своей крови. И в этом была его тихая, постоянная мука. Он не мог открыто признать его. Не мог проводить с ним столько времени, сколько проводил с Анарионом. Не мог читать ему сказки на ночь, если Лололошка не приводил его, не мог гордиться его первыми шагами, которые были сделаны далеко за пределами герцогства… Официально, для двора, для истории этот прекрасный, доверчиво спящий на его груди малыш был сыном Лололошки. И его хорошее отношение к этому маленькому комочку счастья строилось на том, что Эграссель любит детей и довольно близок с Лололошкой. Каждый раз встречаясь с малышом он ходил по грани допустимого и недопустимого. Как все было бы проще, не скрывай мы это… Но не скрывать было нельзя. В конце концов, не просто так принц Белегоста был представлен как королева Итила. Эта ложь разрывала его сердце на части каждый день. Он видел недоуменный, а порой и ревностный взгляд Анариона, который не понимал, почему отец так тепло относится к чужому сыну. Он видел сдержанную боль в глазах Ло, вынужденного носить это звание «отца», не имея возможности разделить его с любимым. С Анарионом все было проще… И больше всего было больнее от самого Виндэля, который тянулся к нему всеми фибрами своей маленькой души, инстинктивно чувствуя родственную связь, но не понимая ее… Будь проклят тот момент слабости! Будь проклята та хижина, знахарка и эти прекрасные любимые глаза! Столько боли и изощренных махинаций… И все из-за того, что он не смог устоять перед мольбой в глазах того, кого любил больше жизни. Он уже тогда, в ту же секунду, как согласился, знал – он пожалеет об этом… Но все равно пошел! Он прошел через арку на тренировочный плац, где уже был слышен лязг деревянных мечей и четкие команды инструкторов. Его взгляд сразу же нашел в центре площадки приметную фигуру Лололошки, который занимался с группой молодых оруженосцев. Рыцарь, заметив их, прервал занятие и быстрым шагом направился к ним.

***

Душная, пропитанная травами хижина знахарки где-то на окраине Белегоста. Воздух там был плотным, тяжелым, пах сушеными травами, кореньями, чем-то кислым и одновременно приторно-сладким, от чего слегка кружилась голова. Пыльные лучи солнца с трудом пробивались сквозь запыленное окошко, выхватывая из полумрака связки засушенных растений, глиняные горшки и стеклянные банки с пугающе мутным содержимым. Эграссель стоял посреди этого хаоса, чувствуя себя удивительно уязвимым и не на своем месте. Он, принц крови, наследник древнего рода, здесь, в этой лачуге, позволял какой-то старой женщине с руками, исчерченными темными прожилками, водить по своему запястью костлявыми пальцами и ворчать что-то себе под нос. Ее прикосновение было сухим и шершавым, как наждачная бумага. – У... – Наконец, хрипло выдохнула она, поднимая на него пронзительный, колючий взгляд. – Ты что, яд вместо воды пил, а, эльф? Эграссель невольно отвел взгляд, чувствуя внезапный стыд, будто его уличили в каком-то страшном проступке. Изучая тело принца, она лишь покачала головой – в ее глазах читалось не столько осуждение, сколько профессиональное презрение к такому наплевательскому отношению к собственному здоровью. Ну а что он мог поделать? Годы напряженной работы, бессонных ночей в слезах, стрессов и, да, несколько реальных попыток отравления в прошлом не прошли бесследно. – Это можно исправить?.. – Выдохнул он, уже почти не надеясь. – Это нужно исправить! – Рявкнула знахарка, тыча костлявым пальцем ему в грудь. – Ты как ребеночка вынашивать с таким здоровьем собрался? Он у тебя все соки выпьет, а там вдвоем с ним и сдохните на середине срока! Эльф почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он рискнул украдкой взглянуть на Лололошку, стоявшего у двери, напряженного и молчаливого, как скала. И тогда рыцарь, поймав его взгляд, сделал шаг вперед. – Может, тогда лучше я? Знахарка окинула его одним быстрым, оценивающим взглядом, полным такого откровенного презрения, что даже привыкший ко всему рыцарь невольно отступил назад на тот же шаг. – Нет, ты не подходишь, – отрезала она, даже не удостоив его полноценным осмотром. – У тебя психика не выдержит, самоубьешься еще с пузом ненароком. – И для пущей убедительности она с силой плюнула на пол между ними. Принц видел, как сжались кулаки его любимого, как дрогнула его безэмоциональная завеса… И его собственное сердце сжалось от боли за него. Старуха тем временем отвернулась и принялась шаркать по своей хижине, перебирая склянки и пучки засушенных растений, что-то бормоча себе под нос. Эграссель и Лололошка переглянулись – один в смущенной растерянности, другой – в подавленном разочаровании. – Кстати, – подала голос старуха. – Сколько хотите-то? Чтоб каждый раз не кататься ко мне. – Совершенно невзначай бросила через плечо, словно спрашивала о погоде. – Одного... – Смущенно, почти неслышно пробормотал Эграссель, все еще не до конца веря, что он вообще согласился на это. Но его тихий голос был тут же перекрыт мощным, решительным возгласом Лололошки, выпалившим: – Четверых! Эграссель опешил. Он повернулся к рыцарю, широко раскрыв глаза. – Ло, я не буду столько рожать! – Воскликнул он, и в его голосе прозвучала самая настоящая паника. – Двоих! Максимум! Но его протест застрял в горле. Он встретился взглядом с Ло. Темно-синие глаза рыцаря, обычно такие твердые и неуступчивые, сейчас смотрели на него с такой немой, почти щенячьей мольбой, с такой бездонной печалью и надеждой одновременно, что все слова застряли у Эграсселя в горле. Он видел в этом взгляде все их потерянные годы, все одиночество, всю жажду семьи, которую Ло таил в своем израненном сердце… И надеялся, что именно это сможет ему помочь. – Мой принц, – тихо, почти умоляюще прошептал Лололошка, делая шаг вперед. – Хотя бы троих… И Эграссель сдался. Он кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги, и проговорил уже безвозвратно, подписывая себе приговор: – Хорошо… Троих.

***

Плац гудел под лучами вечернего солнца, наполненный стуком дерева о дерево, резкими командами и тяжелым дыханием рыцарей – нынешних и будущих. Лололошка с виду был воплощением невозмутимой строгости – двигался между рядами, поправляя стойку одного оруженосца, одергивая другого. Его голос, низкий и властный, рубил воздух четкими указаниями. Он был здесь центром вселенной, железным стержнем, вокруг которого вращался этот мирок из пота, усилий и амбиций. Но в один миг все это рухнуло. Периферийным зрением он уловил движение у арки, ведущей к плацу. И все. Весь мир перестал иметь значение. Эграссель. Его принц. Его свет. Его недосягаемое, бесконечно любимое счастье. Он стоял, прислонившись к каменной арке, и солнечный свет, казалось, любил его больше всего на свете, потому что окутывал его фигуру сияющим ореолом. А в его волосах… Боги, сегодня он заплел их в косу! Длинную, изящную, ниспадающую через плечо на грудь. От этого его шея, всегда такая гордая и стройная, казалась еще более уязвимой и прекрасной. Лололошка знал каждый миллиметр той кожи, помнил, как она пахнет, какой издает вздох, когда он касается ее губами… А вокруг него копошилась их жизнь. Их тайна. Их величайшее сокровище. Анарион, уже достающий родителям до солнечного сплетения, с важным видом что-то рассказывал эльфу… А их младший сонно посапывал, примостившись у Эграсселя на руках, доверчиво прильнув щекой к его плечу. Картина была настолько идеальной, настолько прекрасной, что у рыцаря перехватило дыхание. Это был тот мир, за который он был готов умереть. Тот мир, ради которого он терпел боль, скрывал свою любовь и носил маску верного слуги. Мысль «забить на все» пришла не головой, а всем существом. Ноги сами понесли его вперед, оставив тренирующихся оруженосцев в недоуменном замешательстве. Его тело, только что бывшее собранным и грозным, теперь двигалось с одной единственной целью – быть ближе к этому свету. И с каждым шагом в груди разрывалась мучительная дилемма – он жаждал оказаться рядом, вдохнуть его запах, услышать его голос, коснуться, подарить им улыбку… Но он также знал, что не сможет. Не сможет схватить его в объятия, прижать к своей груди, поцеловать в ту самую точку за ухом, где парой вечеров ранее оставил засос. Не сможет открыто провести рукой по головкам своих сыновей, назвав их сыновьями. Сможет дать любовь только одному… Эта мысль была словно ледяная вода, окатывающая его с головой. Он замедлил шаг, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Боль от этого невозможного прикосновения была почти физической. Он видел, как Эграссель поднял на него взгляд, и в тех бездонных изумрудных глазах вспыхнула теплая, узнающая искорка – та самая, что была предназначена только для него. И от этого стало одновременно и легче, и в тысячу раз тяжелее. Он подошел, остановившись на почтительном, служебном расстоянии, склонив голову в формальном поклоне. – Ваша светлость, – его голос прозвучал чуть ниже обычного. – Вы искали меня? Он не мог не сдержать улыбки. Рыцарь стоял, все еще пойманный в ловушку между официальной дистанцией и всепоглощающим желанием прикоснуться… И тут грянул гром. Тихий, сдержанный, но оттого не менее грозный. – Где ты пропадаешь? – Почти прошипел Эграссель, чтобы не разбудить ребенка. – Ты оставляешь его одного почти на целые дни! Он маленький, он может испугаться, мог куда-то пойти, мог…! Принц взволнованно жестикулировал, его пальцы сжимали складки одежды спящего малыша, да вся его фигура выражала возмущение заботливого родителя. Лололошка открыл было рот, чтобы найти оправдание – тренировка, отчеты, проверки… Но все слова застряли в горле. Потому что в этот момент на руках любимого шевельнулся их младший сын. Сонный, с розовой от сна щекой комочек сморщился, потянулся, и большие, затуманенные сном глаза медленно открылись. Взгляд ребенка, еще не осознающий, но уже инстинктивно ищущий защиту, медленно проплыл по мгновенно смягчившемуся лицу Эграсселя и остановился на мощной, знакомой фигуре рыцаря. И маленькая ручка потянулась именно к нему. – Папа... – Сонно, чуть сипло пробормотал малыш, сладко зевнув. – Я кушать хочу... Весь гнев словно выдуло из Эграсселя одним махом. Он затих, его плечи опустились, а во взгляде осталась лишь глубокая, бесконечная усталость и что-то еще… Горькая несправедливость, наверное. Он молча, почти с неохотой, позволил Лололошке осторожно забрать сына с его рук. Рыцарь прижал ребенка к своей груди, чувствуя, как это маленькое, теплое тельце доверчиво обвивается вокруг него. Он наклонился, делая вид, что что-то шепчет сыну, но слова были предназначены только для одного человека. – Ты бы видел, как вы выглядели со стороны... – Его голос был тихим, полным нежности и восхищения. – Можно было семейный портрет писать. Эграссель фыркнул, отводя взгляд. Его пальцы нервно перебирали конец его же собственной косы. – Без тебя – нельзя, – сердито, но уже без прежней силы отрезал он. Не успел Лололошка усмехнуться, как взгляд его светлости снова стал жестким, упрекающим. – Ты как вернулся, так у тебя времени на ребенка совсем нет! Если не с кем оставить – приводи ко мне. Эльф заботливо погладил сонного ребенка по медовым волосам… И Лололошка прекрасно понимал, что его любимый просто беспокоится об их сыне. – Хорошо, – тихо пообещал он. – Такого больше не повторится. – А теперь в столовую, пока в чьем-то животике не заурчали котики, – Эграссель ласково улыбнулся малышу, сидевшему на руках у Ло. Его взгляд смягчился, гнев окончательно растаял, уступив место привычной нежности. – Да! Умираю с голоду! – Немедленно подхватил Анарион, с энтузиазмом прыгая на месте. Лололошка покачал головой и игриво щелкнул его по носу, хотя в глазах читался легкий упрек. – А я тебя отпустил с тренировки еще час назад, – напомнил он. – Успел бы уже и переодеться, и поесть, пока мы тут с его светлостью разговаривали. Анарион лишь смущенно хмыкнул, потирая нос. А Лололошка на секунду растерялся, переводя взгляд с сына на Эграсселя. Столовая? Сейчас? Все вместе? Это было… Необычно. Слишком по-семейному, слишком открыто для их статуса господина и слуги. Обычно они старались избегать таких совместных трапез на глазах у слуг. – В поместье? – Уточнил он тихо, ища в глазах принца подтверждение или скрытый смысл. – Да, – просто ответил эльф, но в его тоне прозвучала та самая твердая нотка, что бывала в его голосе, когда он принимал решения, не подлежащие обсуждению. – К тебе есть разговор. Эти слова заставили Лололошку внутренне насторожиться. «Разговор» мог означать что угодно – от выговора за сегодняшнюю небрежность до обсуждения важных герцогских дел. Но проведенный в такой, почти что семейной обстановке, он приобретал особый, двойной смысл. Не говоря больше ни слова, они двинулись в сторону поместья. Картина была странно обыденной и в то же время невероятной для постороннего глаза: герцог, ведущий за руку сына, и его рыцарь, несущий на руках своего отпрыска, вместе идут в сторону хозяйской столовой… Лололошка шел, чувствуя на себе груз взглядов слуг, почтительно расступавшихся перед ними. Он ловил их украдчивые, полные любопытства взгляды и старался не думать о том, какие слухи поползут по замку к вечеру. Вместо этого он сконцентрировался на тепле маленького тела на своей груди и на твердой, уверенной походке Эграсселя впереди.