Хогвартс на повторе

День 50 Сегодня я проснулась — и не почувствовала безысходности. Представляешь? Сорок девять утр подряд я открывала глаза и ощущала, как время сжимает меня в кулак. Плотно. До хруста. А сегодня — пустота. Спокойствие. Свет. Не потому что всё закончилось. А потому что… я не одна. Я не одна. Я не одна. Я НЕ ОДНА! (Прости, дневник, за это— но я бы кричала в подушку, если бы не боялась, что она заговорит в ответ.) Теперь со мной Драко и Полумна. И да, ты не ослышался — Малфой и Лавгуд. Это не фанфик, это моя новая реальность. Или старая, но наконец-то разломанная. Я поцеловалась с Малфоем. Да, с тем самым. И знаешь что? Мне понравилось. Я же вроде как Гермиона Грейнджер, здравомыслящая, разумная, скучная. А теперь я целуюсь с Драко Малфоем в коридорах, как будто это самое логичное в мире. И честно — в моей ситуации это, возможно, и есть самое логичное. Он — не худший компаньон для петли. В нём что-то надломлено, что-то осознанное. Мы похожи в этом. Он видел тьму. Он её помнит. Он в ней живёт, как в шелесте мантии. (Хотя, честно? Я бы и Филча уже в компанию взяла — лишь бы не одна.) А Луна? Луна — это пение космоса на одной волне с твоим расшатавшимся сознанием. Она смотрит на меня своими светлыми глазами и говорит вещи вроде: «Сегодня магия звучит иначе. Она более вязкая. Как подтаявший мармелад из мыслей.» И я киваю. Потому что понимаю. Сегодня мы впервые пошли в Большой зал втроём. И сели вместе. Не каждый за своим факультетским столом. Нет — вместе. Посреди зала. Как будто всё было именно так всегда. Гарри уронил вилку. Рон поперхнулся тыквенным соком. Пэнси перестала жевать. Макгонагалл моргнула. Дважды. А мы — улыбнулись. Драко пил чай с мятой. Луна читала вверх ногами. Я — писала в дневнике. И ни один из нас не говорил ни слова. Мы наблюдали, как мир напрягается, пытается «вернуться в порядок», но не может. Как петля хрустит, скрипит, ломается. И это было прекрасно. Хогвартс всё ещё мой ад. Но теперь я в нём не одна. У нас есть шанс. Мы — тройка, мы — трещина, мы — глюк. Или ответ. (ЕСЛИ ВООБЩЕ СУЩЕСТВУЕТ ХОТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД?) Я иду в заброшенный кабинет астрономии. Драко и Луна уже должны быть там. Мы договорились обсудить всё: петлю, книги, крики в стенах, сны, которых не должно быть. Я беру с собой дневник. И — наконец — не для того, чтобы выговориться. А чтобы записывать всё, что изменяется. Потому что что-то меняется. А если трещина есть — я её найду. Мы её найдём. А потом — расковыряем до хруста. Гермиона, цикл 50-й. Версия: с союзниками. Гермиона захлопнула дневник и сунула его в сумку. Он лежал там один, странно лёгкий. Ни одного учебника. Ни свитка. Ни справочника по аритмансии. Только он — дневник и старое, поцарапанное перо. Она застёгивает сумку резким движением, как будто на этом можно поставить точку. Но точек больше не существует. Всё круг. Всё петля. Она оборачивается — слишком резко. Где-то внутри головы что-то хрустнуло. Скрип — не воздух, а словно в сознании, как если бы перегорела натянутая струна разума. Палочка уже в руке. Взгляд — хищный, беспокойный, безумный. Гарри и Рон. Стоят позади. Не по сценарию. Не здесь. Не сейчас. — Что вам надо? — почти шипит она, закидывая сумку за спину, как будто защищает сокровище. Она боится. Боится, что они вырвут у неё дневник. Боится, что в этом снечеловеческом мире он — единственное настоящее. — Я не отдам вам его! — резко. Слишком громко. Гарри поднимает руки ладонями вперёд — жест, как перед диким зверем. Он боится её. Это видно. Он не отходит, не убегает — но боится. Рон стоит чуть поодаль. В его взгляде — нечто другое. Что-то ближе к отвращению. Как будто смотрит не на подругу, а на незнакомку, сломанную, чужую. — Гермиона, мы… мы просто хотели поговорить, — тихо, осторожно произносит Гарри. Голос его слишком мягкий. Как у целителя в больничном крыле. Как у того, кто уже решил, что ты больна. Палочка медленно опускается. Но взгляд остаётся прежним — настороженным, острым. Голова дёргается едва заметно — тик. Один из многих. Они стали привычкой. Словно её тело теперь не до конца подчиняется мозгу. Или наоборот — тело говорит правду, а мозг врёт. — Говори… — выдыхает она. Веки чуть прищурены. Она всматривается, как будто через них. А если это не Гарри? А если он — подделка, иллюзия, кукла с лицом друга? Марионетка, как все вокруг? Может, только она одна вырвалась — а остальные лишь актёры в этом мерзком, бесконечном спектакле? — Ты была сегодня с Малфоем… и Луной, — говорит Гарри. Он делает шаг назад. Его голос звучит так, будто он боится разбудить вулкан. — Это было… странно. Вчера ты назвала его хорьком. А сегодня вы вместе. Вчера. Гермиона пытается вспомнить вчера. Тринадцатое сентября? Или четырнадцатое? В голове — шум. Как радио без настройки. Пустота, наполненная звуками, в которых нет смысла. — Вчера не было, Гарри. — её голос поднимается. — Вчера было четырнадцатое! Вчера я поцеловала Малфоя, и узнала, что Полумна — со мной! И она смеётся. Сначала тихо. Затем громче. Смех разрывает грудную клетку, как что-то живое, рвущееся наружу. Он звучит, как истерика, как восторг, как боль и облегчение в одном флаконе. Это смех выжившей в аду. Или сумасшедшей, которая решила, что ей здесь весело. Её разум вцепляется в воспоминания — эти яркие вспышки: поцелуй, рука Луны на плече, шепот о «взаимном сдвиге». Единственные настоящие вещи в этом круговороте лжи. Она смотрит на Гарри. На Рона. И вдруг всё становится ясно: они — там. А она — уже по ту сторону. Гарри не сразу решается заговорить. Он будто смотрит не на Гермиону, а на её искажённое отражение в кривом зеркале. Где когда-то был голос разума — теперь непредсказуемость. Где была уверенность — теперь истеричная дрожь. — Ты… ты правда поцеловала Малфоя? — наконец выдавливает он. Гермиона поднимает на него взгляд, словно на незнакомца. Миг — и её губы расползаются в странную усмешку. Глаза светятся, как будто в них одновременно горит огонь и зреет буря. — Да, Гарри. Представляешь? — её голос дрожит, но не от страха, а от возбуждения. — Я поцеловала Малфоя. И знаешь что? Это было чертовски по-настоящему. Рон делает шаг назад, как будто от неё пахнет чем-то чужим, опасным, запретным. — Боже, Гермиона, — он морщится. — Ты совсем двинулась. Это же… это же хорёк Малфой! — Он реальный, Рон, — она почти рычит, подходя ближе. — Он дышит, он реагирует, он не повторяет каждый день одну и ту же фразу, как вы! Вы застряли в одном и том же скрипте, и даже не замечаете этого! Гарри напряжённо наблюдает за ней. В его глазах ужас и осторожность. — Мы просто… хотели поговорить. Ты выглядишь… странно, Гермиона. И… Луна, Малфой — это всё не похоже на тебя. — Ах, не похоже? — она вспыхивает, взмахивает руками. — Да я уже тридцать девять разпыталась вам объяснить! Я кричала, я доказывала, я плакала, я умирала внутри — а вы только хмурите брови, спрашиваете: «Ты хорошо спала, Гермиона?» ДА КАКОЙ СОН?! Гарри поднимает руки, осторожно. — Мы не хотим тебе зла. Просто скажи, что происходит… Она замолкает. Взгляд остекленевает. Внутри — какой-то хруст, ломка. Потом — тишина. — Сегодня четырнадцатое сентября, четверг, — тихо говорит она. — Но этот четверг я прожила больше сорока раз. Вы всё забываете. А я всё помню. Я уже жгла библиотеку. Убегала из Хогвартса. Разбивала часы. Целовала хорька. И знаете что? — она снова усмехается, будто делится каким-то восхитительным безумием. — Только это хоть что-то дало. Только это откликнулось в реальности. Не вы. Не ваша вежливость. Не ваше: «О, Гермиона, ты просто устала.» — Герми, ты пугаешь нас, — шепчет Гарри. — Хорошо, — спокойно отвечает она. — Пугайтесь. Она делает шаг назад, поправляет сумку, в которой лежит её дневник — как сердце, как доказательство. Смотрит на них почти с жалостью. — Вы не видите. Вы не слышите. Вы — просто тени. Вы все равно забудете. А я хочу жить. Разворачивается и уходит, быстрым, почти танцующим шагом. За её спиной остаётся только лёгкий запах лаванды, потревоженной магии — и необратимости. Старый заброшенный кабинет астрономии встречает её как старый знакомый, который забыл про дезинфекцию и социальную дистанцию. Обычно здесь царит слой пыли толщиной в мораль Гарри Поттера, но сегодня — удивительно! — ни пылинки. Кто-то явно прибрался. Или, возможно, мыши взбунтовались и объявили санитарный режим. Всё возможно. Гермиона щурится, втягивает воздух — ни запаха плесени, ни горелого. Только лёгкий аромат мела, сигарет и… клубники? Это, вероятно, духи Луны. Или дух Луны. Уже сложно разбираться. На одной из парт, развалившись как король среди провинциального ада, сидит Драко Малфой. Сигарета прилипла к его губам, как тётя Мюриэль к рюмке на рождество. Он пускает дым, и он поднимается к потолку в такой драматичной манере, что кажется — дыму выдали Оскар. — Ты опоздала, — говорит он ледяным голосом, как будто она сорвала заседание змеиного парламента. Гермиону передёргивает. О, да. Он настоящий. Слишком настоящий. Слишком Малфой. Но её взгляд уже приковывает кое-что странное. Нет, не странное — луниное. На стене, где когда-то была меловая доска, теперь мелом расписан… дракон. Нет, Дракон. Полумна стоит на носочках, закрашивая участок стены фиолетовым. Её мантия слегка сползла с плеча, а волосы переплетены с какими-то лентами и перьями. Она явно не знает, что такое «норма». Да и слава Мерлину. — Это… Дракон? — спрашивает Гермиона, пытаясь понять, откуда в её голове всплыло такое яркое воспоминание. Она едва ли помнит, как звали министра магии, но вот чешуя и ноздри нарисованы с пугающей точностью. — Это я, — самодовольно замечает Малфой, пуская колечко дыма. — В лучшие годы. — Ты выглядел как порченый чайник с крыльями, если честно, — фыркает Гермиона. Луна оборачивается, её глаза искрятся, и она улыбается так, будто Гермиона только что вернулась из войны и принесла мармелад. — Гарри и Рон, да? — говорит Луна мечтательно, словно перечисляет ингредиенты для пирога. — Вокруг тебя витает их обломки ауры. Как разбитые стеклянные елочные игрушки. Острые. И немного липкие. Гермиона застывает. На секунду. На две. Потом — нервный смешок. — Да, я только что разговаривала с ними, если можно это так назвать. Гарри был потрясён, а Рон… как будто унюхал, что я поцеловала хорька. — Ты поцеловала этого хорька? — Луна показывает на Малфоя мелком. — Да, и он был не против, — Драко расправляет плечи. — В отличие от школьной столовой. Там все против всего. Хотя, ты же сама видела! — С ума сойти, — шепчет Гермиона и качает головой. — Я уже не знаю, что безумие, а что — просто Хогвартс. — Добро пожаловать в клуб, — с ленивой ухмылкой говорит Малфой. — Мы даже думали сделать наш секретный значок. С черепом, лавандой и чайным пакетиком. Но потом Луна нарисовала картину с Нюхлером в кокошнике, и как-то не сложилось. Гермиона смеётся. Впервые — искренне. В этой комичной, вывернутой наизнанку реальности только здесь, с ними, она ощущает себя живой. Не зубрящей, не страдающей, не спасающей мир. А просто собой. Ну… почти собой. С дополнительным бонусом в виде паранойи и сомнительной памяти. — Вы хоть понимаете, — произносит она, садясь на парту, — что мы трое — как шутка, которую вселенная написала в пьяном угаре? — Конечно, — поддакивает Луна, закрашивая крыло дракона бирюзовым. — Только теперь давайте перепишем punchline. И пусть в этот раз он будет с пирогом. — Или хотя бы без Поттера, — добавляет Драко. — Или хотя бы с кофе, — вздыхает Гермиона. — Хотя, впрочем, если я попрошу кофе, тут, наверное, появится Бинс с воронкой на голове и начнёт читать лекцию по аграрной политике гоблинов. Луна мечтательно кивает: — Это была бы лучшая лекция в моей жизни. Гермиона присаживается на пол возле девушки и вдруг начинает рассказывать о своем безумии. Как проходил каждый цикл и что происходило с ее разумом. Это попытка выплеснуть бред из своей головы, она не сработает, но может станет легче? — Ну и как долго ты разговаривала с котом? — С Персиком? — Гермиона оживляется так, будто речь о старом школьном друге. — Он был не котом, а енотом!  Он был наставником. Иногда с французским акцентом. Иногда… с хвостом из словаря. — Твоим личным? — удивлённо уточняет Луна, поправляя мелок в руке. — Да! — с нажимом кивает Гермиона. — Он исправлял мои эссе по ЗОТИ, пока не начал жечь их со словами «Мир не достоин этих знаний». Какой-то невероятно пассивно-агрессивный тип. Но… пушистый. — Это был не енот, это был твой Снейп в проекции, — фыркнул Драко. — Я в одном цикле говорил с зеркалом, которое называло себя Люциусом. Далеко мы, конечно, ушли. — Ну, ты хотя бы не пытался жениться на портрете Геллерта Грин-де-Вальда, — выдыхает Гермиона, упираясь затылком в край парты. — Это было… странное утро. Столько магии и столько неловкости. — Жениться? — вскидывает брови Луна. — А я думала, ты просто пыталась украсть у него усы. — Нет, это был другой цикл. Там я шила себе мантию из пергамента. Мне казалось, она защитит меня от… а, неважно. — Лавгуд, у тебя хоть один цикл был… ну, не знаю… с накалом безумия? — Драко щурится. — Один? — Луна хлопает глазами. — Да каждый был чудесен. Я пересаживала мандрагоры в шляпы, изучала структуру сна слизней, варила чай с профессором Бинсом. Он скучноват, но в паре с лавандой раскрывается. Как жаль, что я так быстро поняла, что в петле. Гермиона прыскает: — Почему я вообще удивляюсь? — Потому что ты — Грейнджер, — Драко театрально вздыхает. — Я вот в тридцать восьмом цикле пытался построить портал в Нарнию из кубков Пуффендуя. — А я в сорок первом пыталась съесть учебник по древним рунам. Серьёзно. Я думала, если я его съем, он будет внутри меня. Я стану знанием. В прямом смысле. — И как, вкусно? — спрашивает Луна с невинным интересом. — Как обед у тролля, — хрипло смеётся Гермиона. — До сих пор отрыжка на древнеаккадском. — О, тогда вам понравится моя последняя идея, — вдруг оживляется Драко. — Я решил завести дневник и писать в нём исключительно ложь. Чтобы сбить с толку саму Вселенную. Пусть попробует отличить, что правда. Правда дневник обнулился со всем содержимым. — Гениально, — кивает Гермиона. — Я попробовала в одном цикле разговаривать только на латыни. Даже с картинами. Но потом сэр Кэдоган вызвал меня на дуэль и обозвал “богемой с зельеварением”. — Periculum absurdum! — выкрикивает Луна и бросает мел в воздух. Тот, крутанувшись, попадает в чернильницу. — Ну, хоть теперь не скучно, — резюмирует Гермиона, устраиваясь поудобнее. — Мы, по сути, создали подпольный клуб тех, кого невозможно поставить на место. — “Безумцы без срока давности”, — нараспев добавляет Малфой. — Или “Общество Персика и его неадекватных друзей”, — мрачно заявляет Гермиона. — Он, между прочим, предупреждал меня о тебе, Драко. Говорил: “Этот белобрысый интриган не принесёт тебе ничего, кроме сигаретного дыма и сомнительных суждений о стиле”. — Я обожаю Персика, — торжественно говорит Луна. И снова они смеются. Смех громкий, отчаянный, почти как истерика — но такой живой, такой человеческий, будто с каждым циклом, каждым абсурдным действием и каждым новым шрамом, они не теряют себя, а, наоборот, находят. — Завтра будет новый цикл, — говорит Гермиона, уставившись в потолок. — Возможно, я опять буду думать, что я чайник. — Тогда, пожалуйста, вскипятись на троих, — добавляет Драко. — С лимоном, — кивает Луна. Гермиона вдруг улыбается. Не той нервной, полубезумной ухмылкой, к которой привыкла за последние… сколько там? Пятьдесят циклов? А настоящей, почти детской. Такой, как когда профессор МакГонагалл впервые похвалила её за трансфигурацию. Как будто на секунду она вернулась в прошлое — туда, где её разум ещё был цел, а дни шли по расписанию, а не по кругу. Она буквально чувствует, как на трещинки в голове капает клей. Медленно, липко, но уверенно. Может, дело в том, что она больше не одна? Что её безумие теперь разделено на троих? — Подожди… — она моргает и поворачивает голову к Драко, — ты прыгал с Астрономической башни? Он нехотя улыбается и закатывает глаза, будто рассказывает об особо скучном школьном инциденте. — Угу. Прыгнул. Прямо в цикл сорок девятый. Проверял теорию: можно ли умереть… и проснуться. И что ты думаешь? — Ты… умер?! — Гермиона инстинктивно хватает его за рукав. — И проснулся в своей кровати? — Да, знаешь, кости очень характерно хрустят, когда ломаются все сразу, — говорит он лениво, прикрывая глаза, как будто вспоминает погоду в тот день. Гермиона вздрагивает. Она будто слышит этот хруст — будто где-то в её позвоночнике кто-то репетирует падение. — Я думала, в петле умирать нельзя, — вмешивается Луна. Она только что закончила закрашивать своего мелового дракона и теперь садится рядом, аккуратно подоткнув под себя подол. — Ну, по крайней мере, пауки так шептали. Драко резко поворачивает голову к ней. — Прости, кто шептал? — Пауки, — кивает Луна с невозмутимым лицом. — Конкретно те, что живут за портретомСальвадора Бинса. У них чудесная интонация, кстати. Очень размеренная. — Ох, — Малфой хмыкает и бросает взгляд по углам, — прекрасно. Теперь мы официально сходим с ума в команде. Я, ты и Паукоинтеллигенция. — Не завидуй, — фыркнула Гермиона. — Твои галлюцинации были хуже. Ты ведь разговаривал с фонтаном. И не просто разговаривал — целовал его. — Он был убедителен! — защищается Драко. — А в сорок третьем цикле он даже цитировал Шекспира. — “Много шума из-за воды”? — подкидывает Луна. — Примерно, — мрачно соглашается он. Наступает короткая, почти уютная тишина. Все трое будто на секунду синхронизируются. Мозги стучат в унисон — потрёпанные, перегруженные, но живые. И потом Гермиона, почти шёпотом, будто сама боится ответа: — У тебя есть догадки, как выбраться отсюда? Драко не сразу отвечает. Только делает глубокий вдох, глядя в потолок, где пауки, возможно, ведут круглосуточные обсуждения. — Есть… одна. Но она безумная. Даже по нашим меркам. — Это меня никогда не останавливало, — говорит Луна с улыбкой, — Я, например, однажды пыталась подкупить Время. Цветами. Не сработало, но часы стали пахнуть жасмином. Гермиона тихо смеётся. Потом замирает. — Я думаю, нам нужно умереть одновременно! — восклицает Драко и радостно хлопает в ладоши, как ребёнок, которому наконец-то купили самую желанную игрушку. — Вдруг после этого мы проснёмся пятнадцатого сентября? Или просто умрём. В любом случае — оба варианта звучат восхитительно! — Звёзды сегодня рекомендуют повисеть, — с абсолютно серьёзным лицом сообщает Луна, а затем внезапно улыбается так светло, будто предложила пойти на пикник. — Хотя… можно и поплавать. С камнем на шее. Гермиона закатывает глаза, но на лице мелькает еле уловимая ухмылка. — Если после этого хотя бы стены перестанут шептать мне гадости… — она нервно дёргает головой, — я за. Особенно если перестанут называть меня «Мадам Котел» и петь колыбельные на латыни. Сейчас умирать не страшно. Ну, или хотя бы не настолько страшно, как раньше. Не с ними. Малфой, в конце концов, уже умирал. И вроде ничего — ходит, дышит, шутит, только глаз дёргается периодически. Да, конечно, немного поехал, но с кем не бывает? Главное — в порядке. Ну… почти. А Гермионе больше не хочется быть в порядке. Хочется быть не одна. — Предлагаю устроить представление для всего Хогвартса! — радостно заявил Драко, хлопнув в ладоши так, будто объявлял о рождественском бале. — Спрыгнем с метлы! Прямо перед кабинетом Дамблдора! Эффектно, драматично. Аплодисменты гарантированы. — По гороскопу лучше зависнуть, — задумчиво добавила Луна, поглаживая невидимую бороду, словно древний философ. — Повеситься — стабильный водолейский способ. Хотя, возможно, не самая приятная смерть. Гермиона фыркает. Будто смерть может быть приятной. Вот если бы можно было просто заснуть в клубке с котом под одеялом, без страха, без петли, без стен, что шепчут гадости. Но нет. Тут надо шоу. С хрустом, с драмой, с галлюцинациями. — Я не люблю летать. — бурчит она, складывая руки на груди. — Я за вариант Лавгуд. Словно вспомнив о Малфое, она вдруг внимательно на него смотрит. Подозрительно он выглядит… слишком свежо. Прическа — уложена идеально, манжеты — выглажены, галстук — по линеечке. А она в какой-то мятой мантии, похожей на занавеску Хагрида. — Ты подозрительно хорошо выглядишь. — прищуривается она. — Слишком симпатичный для поехавшего. — Я же чистокровный аристократ. — невозмутимо отвечает Драко, лениво отряхивая невидимую пылинку с плеча. — Схожу с ума — но с достоинством. Он бросает на неё взгляд, в котором сквозит тот самый слизеринский блеск, от которого у неё когда-то хотелось кинуть в него учебник. Теперь — немного иначе. — Хотя тебе безумие к лицу. — добавляет он с полуулыбкой. Гермиона улыбается в ответ. Широко. Почти весело. Почти по-настоящему. — Тогда выносим тела в Большой зал. — подытоживает она, словно обсуждает смену декораций. — И делаем это красиво. — Как десерт после омерзительного школьного обеда. — одобряет Драко. — Пышное финале. — Луна поднимает палец, будто дирижирует. Они переглядываются. Смешно. Глупо. Ужасно. Но впервые — в этом хаосе трое. И даже если это конец — он будет их.