♡ Un
28 июня 2025 г., 21:59
У каждого человека две родины — его собственная и Франция. Быть парижанином не означает родиться в Париже. Это означает — родиться там заново.
Саша Гитри (писатель, драматург)
***
Дни тёплого французского мая закрутились слишком быстро, и, хотя, я ещё в Корее приучился работать на износ, всё никак не мог привыкнуть к тому, что здесь, в Париже, буквально за несколько мгновений может быть прожита своя маленькая жизнь, и всё способно перевернуться с ног на голову в любой момент. Хёнджин стал для меня проводником в новый заведомо опасный и яркий мир, в который я пытался влиться изо всех сил, каждый раз цепляясь за его крепкую руку. Он водил меня по кабаре, по ресторанам, барам и клубам. По утрам заставлял пить горький кофе и заедать его нежными хрустящими круассанами, которые оставляли острые крошки возле моего рта. Он зачем-то каждый раз их смахивал, заставляя меня неловко краснеть на виду у румяного баристы. Я поверил не в монументальную роскошь Триумфальной арки, а в разгорячённый гул душных улиц ночного Парижа. Всё, что казалось мне фальшивым ещё тогда, много лет назад, я старательно отвергал и умолял Хёнджина не заставлять меня поверить в это снова, посмотрев с другого угла. Но он никогда не слушал, и, о боги, как же я был ему благодарен за это... Я не отдавал себе отчёт, какую цену мне придётся заплатить за свою слепую веру в том случае, если и это всё окажется фальшью... Мой Хёнджин, моя буря чувств к нему, возникшая так внезапно, словно грозовая туча посреди ясного летнего денька. Мне несвойственно отдаваться чувствам, не проверив всё сотню, да нет, даже тысячу раз. Но он изменил всё. Он сломал мои внутренние барьеры, разбил ограничивающие стены, разрушил привычные представления о многих вещах. Он стал для меня отдельным миром, в котором я отчаянно хотел потеряться. И не найтись уже никогда.***
Вот мы снова мчим сквозь лабиринт незнакомых улиц в тесном такси, чтобы провести оценку объекта, который хочет выкупить начальник Хёнджина. У него было такое хобби: скупать красивые парижские здания. Теперь я тоже работаю на него и на один из самых престижных парижских аукционных домов — Christie's. Хёнджину повезло попасть сюда сразу после окончания университета, и это означало, что он был очень хорош в оценке антиквариата и вообще любых старинных предметов. Мы редко берём такси, ведь у Хёнджина есть байк. Но сейчас он в ремонтной мастерской, поэтому пришлось передвигаться по городу на более низкой скорости, чем привык Хёнджин. Мимо нас проносятся исторические здания, неброские, но элегантные витрины бутиков (в которые, кстати, Хёнджин обожает меня таскать). Солнце уже садится, а мы только выезжаем на работу, ведь до этого весь день безбожно валялись в его огромной постели, которая занимает почти всё пространство небольшой уютной спальни. Он льнёт ко мне, бесстыдно запуская руки под моё расстёгнутое серое пальто-оверсайз, которое сам же и выбрал пару недель назад в каком-то навороченном шоу-руме. Симпатичная консультантка втюхала ещё и голубой шарф, без которого, по её словам, носить этот замечательный тренч было бы сущим преступлением. И я согласился. И на пальто, и на шарф. И на Хёнджина, который потом срывал с меня оба этих предмета одежды как в последний раз. Я был согласен на многое рядом с ним. Ради него. Да нет, во имя него. А мы всё едем, и улицы не кончаются, и я уже совсем не хочу осматривать здание, делать всякие нудные расчёты. Я хочу прямо посреди дороги выпрыгнуть из этого сковывающего мои порывы такси и забраться на ближайшую крышу, чтобы полюбоваться закатом. И Хёнджином. В закатных лучах его лицо выглядит таким живым, тень играет с его острыми скулами, очень аккуратно ложась рядом с тонкой переносицей. Я уже как будто наизусть выучил все его родинки, запомнил каждый миллиметр его лица, впечатал его в своё подсознание. Он смеётся и что-то бормочет на корейском, чем вызывает явное недовольство слишком патриотичного таксиста. Тот прибавляет газ, очевидно, намереваясь нас угробить прямо посреди одной из длинных узких парижских улиц. И я даже не уверен, что был бы против. Перспектива умереть в обнимку с Хёнджином представляется мне до боли сладкой и желанной, что у меня даже сводит в животе от одной мысли об этом. Я вообще-то много чего боюсь. Я бы ни за что не сел на мотоцикл, например. Это я так думал. До него. До Хёнджина. А теперь он заставляет меня ездить с ним на его грёбаном байке. Я каждый раз закрываю глаза в ужасе, когда он прибавляет обороты, намертво держусь за него, как будто если выпущу, то точно погибну. Он помогает мне бороться с собственным скептицизмом, с неверием в себя, с недоверием к миру. И у него получается. Он ведёт меня за собой куда-то, подобно тому, как зрячий ведёт слепого, каждый раз подавая мне свою руку, словно страхуя от вероятного падения. Однажды мы так напились в каком-то модном баре посреди недели, где никого, кроме нас и двух молодых барменов больше не было. Хёнджин поглощал один за одним какие-то навороченные коктейли, а я тайно скучал по шоту обыкновенного соджу... Когда мы дошли до кондиции, плавно перекочевав за барную стойку, и нам уже не хотелось ничего пить, взгляд Хёнджина вдруг зацепился за барный инвентарь, стоявший прямо возле его рук, и он начал разглядывать всё подряд и донимать весёлого бармена бесконечными вопросами: — А это что? — вопрошал Хёнджин. — А это для чего? — его голос уже звучал пьяненьким, но и я не был трезв, чтобы его как-то останавливать. Обычно в барах и клубах Хёнджин очень любил проявить себя на полную катушку, и я ни разу не был к этому готов, но зато с ним никогда не было скучно... Никогда. Я чуть не умер от смеха, когда Хёнджин нацепил себе маленькую деревянную коктейльную прищепку на губу, так, что та безнадёжно оттопырилась вниз. — Ты сейчас себе так губу порвёшь, — я, кривляясь, предостерёг его на ломаном французском сквозь смех. — Да ладно, они же совсем слабенькие, хоть на соски цепляй, — невозмутимо вмешался вдруг один из барменов, натиравший бокал. Хёнджин наигранно потупил взгляд, снимая прищепку с губ и передавая её прямо в руки бармену: — Ну, может, тогда ты покажешь мне, как это делается? — Хёнджин так маняще закусил губу, что я просто потерял дар речи. Я всё ещё никак не мог привыкнуть к этой стороне его личности. Он был моложе меня, более дерзкий, смелый и необузданный. И эти его блядские замашки, больше их никак нельзя было назвать. Они одновременно отталкивали и притягивали меня, каждый раз напоминая мне о шаткости моего положения. О том, что он не принадлежал мне. Не принадлежал вообще никому в этом мире. — Сто евро, и можешь даже на камеру снять, — бармен тоже оказался не из робкого десятка. Его товарищ лишь смиренно покачал головой с улыбкой. Я не успел ничего толком понять и осознать, как Хёнджин уже полез в карман своих узких джинсов за бумажником, аккуратно разложил сотню на барной стойке и приготовился к обещанному зрелищу. Бармен сложил купюру в грудной карман на рубашке и вышел в зал, приближаясь к Хёнджину на опасно близкое расстояние. Мне казалось, что ещё немного, и они начнут касаться друг друга, во мне закипала ревность. Я ничего не мог с этим поделать. Чтобы не раскрыть себя, я попросил второго бармена налить мне ещё чего-нибудь покрепче. Он смешал мне водку с очень дорогим шампанским. В этой ситуации ничего лучше и придумать было нельзя. — Эй, mon cher, я не каждый день сорю сотнями в барах, так что покажи мне всё, на что ты способен, — Хёнджину явно было весело, в его глазах уже плясали не просто искорки, а разгоралось самое настоящее адское пламя. Бармен лишь с третьей попытки смог пристроить прищепку на желаемое место, и мы с Хёнджином покатывались со смеху, а я снова цеплялся за край рукава его тонкой рубашки, утягивая куда-то за собой. Я не хотел его отпускать. Ни буквально, ни фигурально. Я боялся, что этот момент, как и многие другие, просто оборвётся, закончится. Разорвёт моё и без того истерзанное сердце на части, но уже так, что его будет не собрать, не склеить. И я боялся каждый грёбаный раз, когда он касался кого-то. Когда улыбался прохожим. Когда флиртовал с таксистами, с бариста и с продавцами модных бутиков. Мне хотелось замотать его в свой новый голубой шарф и упрятать в тёмное холодное подземелье, закрыть на тысячи замков. Но я всегда осознавал, что это не сделает никого счастливее. Это просто очередные глупые мысли глупого собственника и ревнивца. Меня, привыкшего всегда доводить работу до идеала и добиваться желаемого результата в чём бы то ни было. Но только не в любви. Не в чувствах. Я слишком ценил чужую свободу, всегда боялся показаться навязчивым. Иногда бил себя по рукам, останавливая порывы наговорить слишком много или не в нужный момент. Боялся оказаться не к месту рядом с Хёнджином, боялся наскучить ему. От него всегда веяло свободой, без которой я задыхался, живя свою правильную серую жизнь там, в Корее. Я и не знал, что нуждался в нём так сильно, пока не встретил. Но казалось, что Хёнджин был готов всегда меня слушать. Он никогда не прерывал мои бредовые бессвязные речи, дослушивая до конца. Его живой интерес был неподдельным и искренним, и от этого мне срывало крышу. Я никак не мог разгадать, почему он такой. Такой замечательный. Тёплый. Недоступный и одновременно как будто совсем близкий, трогательный. Может, это я его таким видел? Или хотел видеть? Если честно, мне было всё равно. Я подсел на него, как на наркотик, и, несмотря на всю банальность этого сравнения, ощущал я себя чаще всего именно так. Как грёбаный наркоман в поиске своей дозы.***
Я резко выныриваю из потока внезапно нахлынувших воспоминаний, и меня снова выплёвывает в реальность мощной волной, потому что Хёнджин дёргает рукав моего пальто и что-то очень быстро говорит. — Алло, приём, — он щёлкает пальцами прямо возле моего носа, и я окончательно прихожу в себя. Мы всё ещё сидим в такси, но уже явно пора выходить. Первые три недели после моего так называемого «возвращения» мы с Хёнджином в основном праздно болтались по аукционам, но позже, после того, что я представил своему корейскому начальству в качестве выкупленных объектов, меня решили ещё на какое-то время оставить во Франции. Господин Кан, мой босс из Сеула, лично созванивался со мной по видеосвязи, заискивал, сорил сладкими речами и даже заикнулся о повышении. Мне оплачивали счета за дорогущий отель в самом центре Парижа, лишь бы я остался. Видимо, сейчас, как никогда прежде нашему аукционному дому Seoul Auction нужны были международные связи. И я, вроде бы, пока довольно успешно справлялся со своей ролью. По крайней мере, никто не придирался к моей работе. Наш французский офис мне нравился. Поначалу, многие смотрели на меня косо, но Хёнджин имел здесь авторитет иностранца, который приносил свежие идеи, так что и меня, в конце концов, понемногу приняли. Хёнджин часто подсказывал, какие лоты лучше выкупить, какие объекты действительно стоят внимания, а какие не очень. Он хорошо разбирался в рынке античной роскоши и к нему здесь прислушивались, несмотря на молодой возраст. Наш начальник, его звали Этьен, был самым французским французом из всех, кого я пока встречал. Он ни слова не знал по-корейски, да и его английский оставлял желать лучшего. Но он увидел во мне то ли сына, то ли сироту, из которого ему обязательно нужно было сделать своего подопечного, и я ощущал какое-то приятное тепло рядом с ним. Даже когда он ругался из-за всяких мелочей, наподобие неработающего кондиционера. Здание Christie's было слишком старым, и здесь часто наблюдались перебои с электричеством, чего у нас, в Корее, не могло произойти даже в теории. А тут я сталкивался с новой реальностью на каждом шагу, и она никогда не переставала удивлять меня. Хёнджин уже с усилием тянет меня за рукав и вытаскивает из плена крошечного авто на широкую авеню, закатное солнце безбожно слепит нам глаза. — Ну что, здание осматривать будем, или так и будешь на меня пялиться весь вечер? — с шутливым укором восклицает Хёнджин. Я улыбаюсь, как ребёнок, и дико хочу его зацеловать. Чтобы бледное лицо покрылось нежным румянцем, а тёмные глаза-звёзды подёрнулись пеленой страсти. Но нельзя. Не сейчас. Мы делаем необходимые эскизы (Хёнджин тоже, для проформы). Он достаёт камеру и снимает здание с разных ракурсов. — Мне кажется, Этьену понравится это здание, выглядит весьма грандиозно, прямо как он любит, — задумчиво произносит. Мнётся ещё несколько мгновений, внимательно всматриваясь в снимки. Затем резко разворачивается и хватает меня за руку, я не успеваю и рта раскрыть, как он притягивает меня к себе и легко толкает к стене здания. — Я тебя сфотографирую, Минхо, — вот так просто констатирует факт. Как будто собирается делать это каждый день, доказывая мне же мою ценность и значимость. Он и правда как будто видит во мне экспонат. Я ощущаю себя хрупкой статуей посреди бурного потока уличной жизни. И я застываю, как и подобает статуе в музее. Бледный, слегка напряжённый и сосредоточенный. — Не то, — Хёнджин кривится, рассматривая получившееся фото. Ему не нравится, я чувствую. — Ну же, Минхо! Больше жизни… И он подходит ко мне вплотную, касается меня своей рукой, которая по-прежнему пахнет растворителями и красками, как в день нашего знакомства, осторожно проводит ей по моему лицу, словно изучая на ощупь. Я весь трепещу и тоже тянусь к нему, чтобы касаться в ответ. Мне больно от его красоты, сердце как будто сжимается до крошечных размеров, готовое выскочить из груди непослушной одинокой пташкой. Но одновременно мне так хорошо от того, что он стоит здесь, пытаясь вдохнуть в меня жизнь, и у него это получается. Я улыбаюсь и чувствую, как мои щёки разгораются пожаром. И Хёнджин завершает съёмку, крайне довольный своей работой.***
Поздним вечером того же дня я сижу один в гостиничном номере, на Париж уже опускаются сумерки, из окна доносится неразборчивая уличная болтовня, рёв мотоциклов. Тянет какой-то сладкой выпечкой из булочной на соседней улице. Я чувствую, как невидимая городская пыль оседает на мой подоконник. Я глушу терпкое мерло, к которому пристрастился здесь благодаря Хёнджину. Интересно, сколько бутылок мы распили с ним до, во время и после наших бесчинств в его квартире и в моём номере? Мне было стыдно вызывать уборку каждый раз после наших ночей страсти. Благо сотрудники отеля были настолько вышколены, что ни разу не выдали никакой эмоции, не говоря уже о каких-то комментариях. А в кулуарах наверняка ведь каждый раз поносили нас на чём свет стоит и называли «грязными извращенцами». Но мне было плевать. Только здесь я по-настоящему смог вздохнуть свободно. Стал дышать, а не задыхаться, как многие годы до этой роковой поездки в Париж. Я точно знаю, что она роковая. Я ведь никогда такого не испытывал. И теперь не представляю, как избавиться от навязчивого страха потерять всё вновь. Мне иногда снятся кошмары, в которых Хёнджин уезжает, покидает меня навсегда, оставляя мне только бесконечные мерзкие слёзы, душащие меня насмерть к концу сна. Я не жду от него сообщения. Но оно почему-то приходит. Телефон издаёт звук уведомления, и я отставляю бокал на пол, чтобы прочитать неожиданное послание: «Этьен отпустил меня из офиса, сказал, что я ему здесь нахрен не нужен сегодня, что он хочет побыть один, у него там какие-то разборки с женой. Можно я к тебе приеду? Ты же сидишь один в отеле и напиваешься, я угадал? Через полчаса у тебя.» Я даже не успеваю толком прибраться, но и смысла в этом нет, кровать даже не застилаю. Только аккуратно собираю с пола свои разбросанные эскизы, на которых красуются лицо и тело Хёнджина вперемешку с парижскими зданиями, мансардами, баллюстрадами Собора Парижской Богоматери с разных ракурсов. — Ну что, винцо мне оставил? Или уже всё выдул? — Хёнджин вваливается в номер, удерживая в руках какие-то крафтовые пакеты. — Я тут всякой фигни взял, заскочил на рынок, не смог удержаться. Там так вкусно пахло багетами, и я купил тебе тоже. Ты таких ещё точно не ел, я на этом рынке редко бываю. Меня распирает от осознания того, что он вот так хаотично, но мило заботится обо мне. Он помнит, что мне нравится, а что нет. Он знает обо мне так много, а ведь прошло так мало времени. Это шокирует меня, сражает наповал каждый грёбаный раз. Я наливаю ему вино, передаю бокал, забираю пакеты. — Там ещё кое-что, — Хёнджин понижает голос и кивает в направлении пакетов. Моё лицо, очевидно, выражает невысказанный вопрос. Я начинаю изучать содержимое и нахожу в одном из них какую-то чёрную небольшую коробку с надписью Aubade Paris, и, зная Хёнджина, в ней может оказаться буквально что угодно. Мне уже немного страшно, я весь в предвкушении сюрприза, хотя раньше я их откровенно ненавидел. — Это что, это… Там чулки, Хёнджин?! — я чувствую, как меня накрывает неподдельный стыд от увиденного в коробке, и жар приливает к моим щекам, а в сочетании с вином на моём лице наверняка происходит настоящая пятнистая катастрофа. Я понимаю, что помимо чулков есть ещё кружевные трусики, и что они такие изящные, тонкие, и… Они точно для меня. Безумие какое-то. Чистое, блять, безумие. Хёнджин наблюдает за мной, словно хищник за своей добычей, он пьёт вино залпом, и сам подливает себе ещё. — Я… Это очень красиво выглядит, но мне как-то неловко это надевать, я не знаю, Хёнджин… — я сомневаюсь, мямлю, жду, что он развеет мои сомнения. Поможет мне осмелеть. — Брось, Минхо. Ты самый красивый парень во всём Париже, ты обязан это примерить для меня. Ну, пожалуйста, — Хёнджин вдруг становится похож на кота из Шрека и смотрит на меня так долго и пронзительно, что я сдаюсь. — Только в Париже? — я улыбаюсь, пытаюсь его немного подразнить. — Не только. Ты самый красивый парень на свете, — шепчет. Капитулирую без боя, потому что даже не представляю, сколько могло стоить всё это великолепие, и насколько сильно он жаждет увидеть меня таким: раскованным, страстным, открытым. Может быть, даже немного порочным, похотливым, несдержанным. И я как будто готов уже ко всему. Ради него. Ради нас. Я делаю глоток из бокала и начинаю переодеваться. — Эй, ты хочешь посмотреть, как я буду надевать это на себя? — глупейший вопрос, но как же отчаянно я нуждаюсь в его ответе… — Да, — рвано выпаливает Хёнджин, и я чувствую, как воздух в номере становится гуще. Я переодеваюсь не спеша, снимаю с себя свою одежду нарочито небрежно. Когда дело доходит до чулков, я сажусь на кровать и вскидываю ногу повыше, чтобы медленно и аккуратно растянуть чулок по всей длине. Я обнаруживаю, что на задней части красуются чёрные швы, и понимаю, почему Хёнджин выбрал именно их. Выглядит крышесносно. Пальцы плохо меня слушаются, моё сердце стучит, как бешеное, оно колотится так, что я отчётливо слышу его гулкие удары в голове. Я надеваю эти тонкие трусики, состоящие из одного только изящного чёрного кружева и ничего больше. Снимаю футболку. Хёнджин приоткрывает рот. Мы оба уже достаточно пьяны, нас отделяют считанные сантиметры друг от друга. Мы стоим на пороге той страсти, которая уже подступает со всех сторон, готовая захватить с головой и унести нас обоих очень далеко и надолго. Я прикрываю глаза в предвкушении, и Хёнджин больше не сдерживается. Он валит меня на кровать, прижимая мои руки к простыням, целует мою шею очень жадно. Влажно. Несдержанно. Точно останутся синяки. У меня такая бледная кожа, что на ней видны следы любого воздействия, и меня это очень возбуждает. Я не знаю, почему. Не успеваю обдумать. Я теряю контроль от этого внезапного напора, от этих хаотичных ласк. Хёнджин отпускает мои руки и начинает водить своими горячими пальцами по всему телу, он гладит мои чувствительные места, разжигая внутри меня неминуемый пожар желания. Я отвечаю ему, оглаживаю в ответ его стройную спину, обхватываю крепкий торс своими коленками по бокам, тянусь к нему за поцелуем… Его губы снова солёные на вкус. Как и всегда. Такие привычные, тёплые, уже как будто совсем родные. Я растворяюсь в нём, а он растворяет свой язык в моём рту. Со стороны мы, наверное, походим на двух душевнобольных. Он ласкает меня сквозь кружевную ткань, дополнительная стимуляция от трения ощущается так чудесно, что я уже вовсю начинаю прерывисто стонать в такт движениям руки Хёнджина. Оказывается, что свои собственные стоны могут возбуждать не хуже чужих. Помогаю ему стянуть с него бельё, и он резко переворачивает меня на живот. Чистое безумие. Он проводит пальцами вверх-вниз по выступающим швам на моих чулках, и я весь дрожу от этих пошлых откровенных прикосновений к моим ногам. Он буквально лапает меня везде, и это ощущается так правильно... Он сминает мои ягодицы, и я вдруг лювлю его учащённое дыхание где-то там, снизу. Он аккуратно подтягивает меня к себе, ставит на колени лёгким движением, а сам бесстыдно сдвигает мои трусики в сторону и пристраивает свой охуенно горячий язык к моему входу. Я чувствую, как отчаянно сжимаются мышцы от этих непривычных ощущений, но я не в силах сдвинуться с места и прервать это действо. — Хёнджин-а, мне очень нравится, мне так хорошо, ах, — я натурально задыхаюсь. Моя реакция явно доставляет ему кайф, потому что я отчётливо слышу его глухой стон. Все мои мысли словно ветром выдувает из головы, и от этой пустоты я ловлю непередаваемую эйфорию. Мы не спешим, двигаемся плавно, грациозно и чувственно. Я слегка подаюсь ему навстречу. Я позволяю ему погружать язык настолько глубоко, что от осознания этого мне становится невыносимо приятно. Мой член уже давно стоит, и с каждой секундой возбуждение лишь нарастает. Оно способно сводить с ума, оно берёт меня под свой контроль, овладевает моим слабым податливым телом. Наконец, Хёнджин хватает смазку с тумбочки. Она пахнет клубникой, как я люблю. Я уже весь сгораю и жажду почувствовать его внутри. Он аккуратно приставляет член к моей заднице и почти беспрепятственно входит в меня. Рычит, словно дикий зверь, и трахается так же. Толкается глубоко, быстро. Приходится закусывать губу от переизбытка ощущений. Чёртовы чулки... Я нисколько не жалею, что он так груб сейчас, потому что из моего рта вырываются только сдавленные мольбы, отчаянные просьбы не останавливаться и какие-то жалкие всхлипы. — Эй, Минхо, Минхо, — слышу его голос, он уже на грани, как и я, — куда мне кончить, красавчик? — Хёнджин толкается с усилием, и я осознаю, что времени для принятия этого решения у меня катастрофически мало. — Давай на лицо, — я шепчу, потому что мне стыдно от того, сколько похоти он пробуждает во мне, от того, в кого я превращаюсь рядом с ним. И одновременно мне очень хорошо и легко от этого. Я будто сбрасываю с себя многолетний балласт из страхов и предубеждений. Хёнджин толкается в меня в последний раз, быстро помогает мне лечь на подушки, напоминает закрыть глаза и кончает. Я открываю рот, ощущаю его солёную тёплую сперму на языке. Я очень быстро довожу себя рукой до оргазма, меня нещадно колотит от мощной волны. Просто. Ёбаное. Безумие. Я еле дышу и ещё долго потом не могу открыть глаза.***
Мы просыпаемся в обнимку наутро, Хёнджин прямо в постели жуёт багет и заставляет меня кусать его с другой стороны. Он точно сумасшедший. Я всё пытаюсь понять, вглядеться как можно глубже. Почему он? Как меня угораздило? Мне тридцать, ему двадцать три. Я офисный планктон, он молодой художник. Я расчётливый, иногда трусливый и нерешительный, а он дерзкий, импульсивный и отчаянный. Но, кажется, мы оба безнадёжно влюблены в один город. И этот город сейчас даёт нам шанс. Здесь родилось что-то такое, что невозможно теперь ничем из себя вытравить, выгнать, избавиться от этого. Только бережно хранить и взращивать. Я прижимаюсь к Хёнджину, он такой сонный и тёплый. Осознание накрывает внезапно. Я, кажется, люблю его. Но пока не могу сказать вслух. Страх сдавливает мне горло. Я просто мягко целую его в лоб, а он в ответ взъерошивает мои непослушные волосы. — Минхо, — его тон расслабленный и довольный, поэтому я не жду подвоха, — ты ведь никогда не спал с парнями? А со мной почему решил? — На комплименты напрашиваешься? — я смеюсь. Потом задумываюсь над ответом. Если сейчас признаюсь, он может не воспринять это всерьёз. Или наоборот. Я не могу спугнуть его. — Ты необыкновенный, Хёнджин. Я не знаю больше никого, с кем я бы смог чувствовать себя вот так. Наши пальцы сплетаются в изящный телесный узор, и мы ещё очень долго не сможем их разомкнуть. Пока мы собираемся в офис (кажется, у Этьена проснулась какая-то чуйка, и он теперь часто звонит сначала мне, а потом сразу Хёнджину, наверняка надеясь застукать нас вместе), Хёнджин обнаруживает на столе мои рисунки. — Охрене-е-еть... — тянет он, выискивая посреди парижских зданий своё лицо. — Жесть, Минхо, я и не знал, что ты так красиво рисуешь... Можно я возьму какой-нибудь себе? — Бери все, — я польщён его похвалой. Всё-таки у Хёнджина профессиональный взгляд, его работы не раз участвовали в местных выставках ещё со времён, когда он был студентом. — Я всё-таки оставлю тебе парочку, чтобы ты не скучал в моё отсутствие. Ой, надеюсь, ты на них не... — Ну ты, блин, точно больной, ха-ха-ха, — я подскакиваю к нему и закрываю ему рот ладонью, умирая со смеху. Он умирает вместе со мной. Примечания к части: ♡ Трек: Izia — Mon coeur ♡ Чулки, которые Хёнджин подарил Минхо: https://aubademoscow.ru/catalog/chulki/chulki_zhenskie_b098c_b0_les_bas_d_aubade/?OFFER=541713
