5 seasons of the year.

      – Калеб, почему ты вдруг передумал встречать Рождество в Академии? – каким-то грустным, с нотой обиды голосом спросил Гидеон в трубку.       – Гидеон, – Калеб выдыхает, потирая устало переносицу. – Я ведь говорил, что хочу в этом году встретить Рождество с ней. А с вами отметим потом.       Калеб включает телефон на громкую связь, и, кажется, Гидеон уже работает вместо радио. И пока друг настойчиво приводит миллион причин встретить Рождество с друзьями, парень начинает украшать дом к празднику. Впервые. Он развешивает множество гирлянд по комнатам, к ним добавляет снежинки и даже самодельные игрушки, те самые, что были у них в детстве.              Огромная елка в центре гостиной украшена красными, синими, желтыми, белыми и золотистыми шарами — разными, какие он только смог сегодня отыскать по коробкам. На самом верху – огромный красный бант, именно тот, который ей понравился неделю назад в магазине, и она вскользь упомянула о том, что хотела бы такой на елку.       Калеб так переживал, что смешивал все: и прошлое, и нынешнее, и ее фантазии о будущем, которыми она любила делиться с ним вечерами. А еще он нашел ее старый дневник и решил заглянуть. Не специально, конечно, но именно там он узнал об этих старых игрушках и о том, что она мечтает провести хотя бы одно Рождество, как тогда, в ее детстве.       – Калеб, ты меня вообще слушаешь?       – А? Извини, Гидеон, некогда говорить, – врет Калеб. – Созвонимся уже после праздника.       Он отключается и оставляет телефон на столе. Крутится вокруг себя пару раз и находит тот самый дневник, что спрятал под подушки на диване. Беря его в руки, еще раз проходит по пожелтевшим листам бумаги пальцами, шепча себе каждое слово. Он просто не хочет пропустить ни одной важной детали из ее маленькой мечты.       Тут его пальцы касаются строк о том, как она скучает по тому старому Рождеству, где все было так легко: бабушкин рождественский пирог, огромная елка, украшенная их самодельными игрушками вперемешку с красивыми новогодними. На его лице появляется кривая улыбка, в которой, если присмотреться, можно заметить ту легкую печаль за прошлым. «Калеб всегда был слишком болтлив и заранее рассказывал о подарках»: его голос становится слышнее, когда он читает эту строку.       Он откидывается на спинку дивана, прикрывает глаза и вспоминает это. Как он говорил, где бабушка спрятала подарок, и просил, чтобы она не сдавала его, ведь тогда он может получить. Калеб часто экономил деньги со школьных обедов и дарил ей самые красивые куклы, отказывая себе в развлечениях и иногда даже еде. Все для того чтобы сделать ее счастливой, увидеть ту самую детскую, беззаботную улыбку. Тогда он любил ее просто как сестренку, как младшего лучшего друга. Сейчас его любовь другая, но он все так же хочет ее радовать.       – Она все равно меня сдавала, и я все равно всегда получал за это, – шепчет Калеб, открывая глаза и читая дальше.       Его слегка шершавые подушечки пальцев перелистывают страницу, и глазами он читает дальше. Каждая буква, каждое слово и предложение проносятся у него перед глазами сладостным воспоминанием. Пока его взгляд не цепляется за одно слово — парк. Его взгляд притупляется. Последний раз они были там уже подростками, и тогда она чуть не пострадала на старом колесе обозрения, и он, рискуя собой, еле успел ее спасти.       Но даже несмотря на это, она настолько красочно описывала эти воспоминания, написав несколько раз о том, что мечтает туда вернуться, посмотреть на все эти огоньки, обнять Калеба и спрятать лицо в его куртку, а руки в карманы — потому что замерзли. Ей хотелось той сказки.       Калеб закрывает дневник и долго смотрит на пустую стену, а память рисует тот день, и он машет головой, отгоняет плохое, старается заменить его теми самыми огоньками и красивой, слегка ржавой каруселью. И, протирая лицо руками, он берет телефон, открывая поисковик. Несколько часов он искал поблизости хотя бы один похожий парк, и, когда уже попытки были исчерпаны, он увидел один. Совсем недалеко по местонахождению от ее работы.       Быстро найдя дорогу, он пишет ей сообщение о том, что хочет завтра с ней там встретиться. Он уже рисует в голове то, как они будут долго там ходить, есть яблоки в карамели, а их пальцы крепко переплетутся между собой. И когда она замерзнет, а он сразу это поймет, то они вернутся сюда — в дом — где все украшено как из ее мечты, но и добавлено что-то от самого Калеба. Звонок отвлекает его от фантазии.       –Калеб, ты ведь говорил, что будешь в академии, ты приехал раньше? – женский голос на том конце провода заставляет его улыбнуться.       – Мелкая, да, получилось приехать раньше. Так что, ты не будешь против встретиться там?       – Конечно! Я скучала.       – Я тоже скучаю, мелкая, – голос Калеба слегка дрожит от предвкушения завтрашнего дня, выдает волнение. Он держится, чтобы не рассказать обо всем.       – Тогда… До завтра? Прости, я бы поговорила дольше, но работа…       – Я понимаю, не переусердствуй… И до завтра.       Он слышит, как звонок обрывается, сидит пару минут с глупой улыбкой на лице, с тем детским огоньком в глазах. А после встает, чтобы дальше украшать дом и искать тот самый рецепт бабушкиного пирога.       Время до встречи тянулось мучительно долго. Особенно для него. С самого утра Калеб был взволнован, хотя привык к спокойствию. Быть может, из-за встречи с любимой? Может, переживал, что пирог будет не настолько вкусным, как она его запомнила с детства?       Он сам не знал, только руки потели, мука предательски рассыпалась, и скорлупки от яиц попадали в тесто. Калеб действительно волновался. Боялся. Боялся, что не оправдает ее ожиданий, боялся, что она обидится на него за прочитанный дневник, что в последний момент она позвонит, скажет, что останется у подруги и не захочет отмечать с ним праздник. 21:30       Калеб уже был в парке, приехал из-за волнения на полчаса раньше. Его лицо было спрятано в шарф, и уши уже слегка покраснели от холода. Шагая туда-сюда по аллее, он все ждал от нее звонка. 22:00       Она должна была уже быть здесь, но ее телефон не отвечал, что заставляло Калеба начать волноваться. Он оставляет букет цветов, которые уже успели слегка завянуть, и шагает в сторону входа в парк. Все это время не отнимая телефон от лица, он слушает ужасные длинные гудки. 22:10       Он уже стоит на входе,высматривает в каждой проходящей девушке именно ее макушку. Руки замерзли, и губы обветрились от холода.       А в 22:22 ему звонят из больницы и говорят, что ее больше нет. Она погибла в аварии. Пьяный водитель не заметил красного света и вылетел на пешеходный переход именно в тот момент, когда девушка переходила дорогу с работы, направляясь в сторону этого самого парка. 22:22       Травмы, несовместимые с жизнью. Сердце Калеба пропустило удар от этих слов, и он, словно тряпичная кукла, оседает на сырую землю, укрытую снегом. Кажется, по замерзшим щекам катятся слезы, а проходящие мимо люди с непониманием смотрят на парня. 22:22       Она так и не увидела Рождества. Того самого, как в детстве. И Калеб возненавидел это число, этот праздник, этот чертов дневник, который он нашел, и то, что решил устроить ей сюрприз именно в этот год.       Калеб не знал, сколько часов он просидел так возле ворот парка, сколько прохожих пытались узнать, что случилось. На ватных, промерзших ногах он добрался обратно домой. И стоило ему включить свет, как перед ним предстала гостиная. Эта, черт возьми, ужасная картина праздника и радости.       Но разве есть у него радость, когда он знает, что тело любви всей его жизни повезли в морг и сейчас ему нужно ехать туда? Калеб роняет слезы, опускаясь на колени. Руки, дрожащие от холода и потери, появляются сначала перед его лицом. Он вытирает щеки, размазывает слезы по щекам, которые не перестают падать градинами. Они были большими, обжигающими и болезненными; в каждой слезе Калеб терял частицу себя в этом мире.       – Прости. Прости меня, мелкая! – кажется, его крик слышат все соседи. Этот болезненный, отчаянный крик потери. – Это я… Это я виноват в этом…       Калеб кричал, зарывался пальцами в волосы, сгибался настолько сильно, что его бок касался пола. Он не знал, сколько просидел так, плача и шепча ее имя, перед глазами пытаясь увидеть женский образ, улыбку — такую родную…       Потом — телефонный звонок, документы и такси, которое едет в больницу. Его тело движется инстинктивно, без эмоций. Но вся его душа осталась там, в 22:22. Он ненавидел этот год. Этот праздник. И собственную жизнь. Без нее.