«Альфа на день» 『ДженЛиса』

***

ㅤ— Дженни. — голос Минхэ прозвучал не просто строго — в нём был лёд, который оставляет ожоги. ㅤ— Д-да, мам? — голос дрогнул. Дженни почувствовала, как сердце сразу сорвалось куда-то в живот. Что-то случилось. Она уже знала — на инстинктивном уровне. ㅤМинхэ молча подошла, держа в руках планшет. Повернула экран к дочери. ㅤФотография. ㅤТам была она и Лиса. На заднем сиденье машины, на стекле — тени уличных огней, на губах — поцелуй. Чужой объектив поймал момент, который Дженни не хотела бы делить ни с кем, кроме той, кого целовала. ㅤСнято откуда-то сбоку — из машины. Личный водитель. ㅤ— Мама... — выдохнула она, но в глазах Ким Инхэ не было ни намёка на принятие. ㅤ— Не мамкай мне тут. — плотно, будто через зубы. — Ты что, совсем ебанулась? Ты хочешь встречаться с этой безродной безделушкой? С этой сиротой, которую на улицах научили отлизывать, чтобы не сдохнуть? Ты хочешь притащить это клеймо в нашу семью, Дженни? ㅤДженни замерла. В груди что-то разрывало. Каждое слово было не просто обидой — оно вбивало в сердце гвоздь. За гвоздём. До последней капли достоинства. ㅤ— Это не так… — тихо начала она. — Я не... я правда её люблю. ㅤ— Любишь?! — Минхэ вскрикнула. Уже не сдерживалась. — Да ты вообще понимаешь, где живёшь? Какую фамилию носишь? С кем ты можешь быть, а с кем — никогда? Или ты думаешь, что если от тебя пахнет клубникой и ты мямлишь слово "любовь", это отменит все контракты, ответственность и связи? ㅤ— Мам… — голос Дженни предательски дрогнул. — Это не просто... Это не игра. Я... я знаю, что делаю. ㅤ— Нихрена ты не знаешь, Дженни. — лицо Минхэ перекосилось от ярости. — Тебе семнадцать лет, и ты готова всё похерить ради шлюхи с доставкой? Я всю свою жизнь тратила на то, чтобы сохранить тебе место в этой семье. В этом доме. В этом мире. А ты готова всё проебать ради дешёвого альфячьего языка? — она швырнула планшет на диван. — Всё. Ты под арестом. ㅤ— Что? ㅤ— С сегодняшнего дня — никакой учёбы, никаких телефонов, никаких выходов из особняка. Твой доступ к сети закрыт, слуги будут докладывать о каждом твоём шаге. Ты будешь есть, спать и молчать, пока не приведут жениха. Ты выйдешь за представителя семьи Чхве — и точка. ㅤ— Ты… ты серьёзно? — голос у Дженни сорвался. Глаза расширились от ужаса. ㅤ— Серьёзно? Да, Дженни. Я серьёзно. Потому что ты — омега, а у нас, у омег в таких семьях, не может быть любви. Ты — политическая единица. Точка обмена. Удобная упаковка для связей и активов, а ты хочешь — целоваться. Позорище. ㅤДженни замерла. Потом медленно поднялась. Голос внутри рвался наружу, горло сдавило. Слёзы текли, но она даже не замечала. ㅤ— С мамой так же поступили, да? — прошептала она, но голос стал крепнуть. — Её тоже выдали. Тоже заперли. Она могла бы ещё пожить. Несколько лет. Просто пожить, если бы ты хоть раз... хоть раз, блядь, заботился о ней. ㅤМинхэ замолчала. Как будто её ударили. ㅤ— Но нет. — Дженни уже почти кричала. — Забота? Любовь? Зачем? Когда можно подписать контракт и похоронить человека ещё при жизни. Мама умерла не от болезни. Она умерла, потому что её никто не любил. Ты тоже хочешь, чтобы я умерла так же? Хочешь, чтобы я смотрела в потолок, молча, пока моё сердце разъедает одиночество, как у неё?! ㅤГлухая тишина повисла в комнате. Минхэ не сразу смогла сказать хоть слово, а Дженни больше не плакала. Её руки дрожали, но взгляд стал острым, холодным. Впервые за всё это время — она смотрела матери в лицо не как дочь, а как человек, готовый идти против неё. ㅤЩелчок. Глухой, мясистый, с лязгом металла. Рука Минхэ врезалась в щеку дочери — с такой силой, что её хрупкое тело качнуло назад. Воздух будто выдуло из комнаты. ㅤДженни молчала. ㅤОна взялась за щеку — кожа пылала, будто под ней зажгли лампу. С пальцев Минхэ свисало кольцо с острым углом. Именно оно прорезало кожу. Кровь выступила почти сразу, тёплая, вязкая, скатилась вниз, окрашивая край губ. ㅤСлёзы — не от боли, а от бессилия, от обиды, от того, что даже здесь — в этом доме, под мраморными потолками и среди белых стен — ей нет места. Даже у матери. Особенно у неё. ㅤ— Не смей со мной так разговаривать, юная леди. — голос Минхэ дрожал. Не от слабости — от злости, от обиды, от того, что не всё пошло по её сценарию. ㅤВ глазах — огонь, за которым пряталось что-то ещё. Красные белки, но не от гнева. От слёз. Тех, которые она не даст себе права пролить. Ведь плакать — значит признать, что её дочь только что попала в самое уязвимое место. Что каждое слово было не просто криком. Это был удар. ㅤ— Ты всё перепутала, Дженни. Всё. Ты не про любовь, ты про бунт. Про гормоны. — голос задрожал. — Ты думаешь, мне было легко? Ты правда считаешь, что я не хотела любви? ㅤДженни молчала. Только сжимала пальцы, цепляясь за собственную руку, будто пыталась удержаться на краю. ㅤ— А я хотела. Хотела жить. Хотела заботиться о твоей матери. Хотела, чтоб нас оставили в покое, но ты родилась с фамилией, которая требует жертв, Дженни. И ты — не исключение. ㅤМинхэ тяжело дышала как после бега. Каждое слово будто вытаскивалось клещами из горла. Дженни всё ещё держалась за щеку. В висках стучало. В груди горело, но в глазах — не было страха. Только понимание. ㅤ— Значит, всё повторится, да? — прошептала она. ㅤ— Что? — холодно переспросила Минхэ. ㅤ— Мама умерла от контракта. Значит я тоже от нее умру. ㅤМинхэ не ответила. Всё, что было между ними, сейчас повисло на этой фразе, как лезвие.

***

ㅤПосле того разговора Дженни больше не выходила из своей комнаты. Её туда не «посадили» — её сломали и выбросили, как собаку, что слишком громко тявкнула в доме, где любят тишину и покорность. ㅤМинхэ не кричала больше. Не размахивала бумагами, не кидалась угрозами. Просто закрыла дверь. Как будто Дженни — вирус. Как будто любовь — ошибка. ㅤИ с тех пор — ничего. В комнате стояла тишина, обволакивающая, как вату, через которую не пробивается ни один звук. Дженни не открывала шторы. Не подходила к зеркалу. Иногда просто сидела на полу, опершись затылком о стену, поджав колени, как в детстве, когда пряталась от грозы. ㅤЕсть перестала. Не голодовка — просто не тянет. Иногда чай. Иногда — нет. Волосы спутались. Голос охрип. Лицо осунулось, будто на ней сыгрался год, а не неделя. Жизнь ушла, оставив только тень, которая знает — за стенкой свобода, но не чувствует к ней ни малейшего влечения. ㅤТелефон, планшет, даже ноут — всё забрали. Сонхва пыталась заглянуть — первый день, второй. ㅤ— Дженни? Может, просто… поговорим? ㅤОтвет был тёплым, как яд: ㅤ— Ты мне никто. Уйди. ㅤДаже Минхэ это услышала. ㅤНа третий день Дженни стояла у стены и смотрела в потолок. Когда кто-то тихо постучал, она не пошевелилась. Голос вышел хриплым, но ледяным: ㅤ— Я делаю всё, как велено. Сижу. Молчу. Не отсвечиваю. Вы же хотели? ㅤПотом добавила — почти весело: ㅤ— Послушная сучка в золотой клетке. Только вот сдохну тут рано или поздно. Надеюсь, на ковер не натечёт. ㅤТишина за дверью затянулась. Никто не открыл. И хорошо. ㅤПотому что всё, что хотела Дженни — это Лиса. Ничего больше, ни имени, ни фамилии, ни этих людей, что называют себя «семьёй», но знают только долги, контракты и наследие. Лиса хотя бы держала её, а не пыталась удержать. ㅤСны стали приходить на третий или четвёртый день. Или на десятый. Она уже не отличала день от ночи, просто проваливалась — в сон или в забытьё, в реальность или в воспоминания, неважно. ㅤСначала были только обрывки: запах чьих-то духов, шорох листвы, холодные пальцы, сжавшие запястье. Потом — чётче. Лица. Слова. Крик.Мамино лицо в больничной палате. Бледное, уже почти безжизненное. Голос Лисы, тихий и отчаянный: ㅤ— Ну скажи что-нибудь, Джен. Скажи, что ты всё ещё хочешь жить. ㅤИ всё заканчивается всегда одинаково. Дверь. Запертая. И мама по ту сторону, только теперь уже в гробу. ㅤОна просыпалась с бешено колотящимся сердцем и слезами на щеках. Иногда кричала. Иногда — билась об стену, глухо, лбом, чтобы заткнуть всё, что внутри. Сонхва больше не приходила. Минхэ — тоже. До одного утра. ㅤГолос. Сухой, вымученный, не такой как раньше. Тихий. ㅤ— Дженни, милая…— Пауза. — Я погорячилась. Пожалуйста… выходи. Поешь хотя бы. Давай поговорим. ㅤДженни долго сидела, не двигаясь. Не дыша. Как зверь в засаде. Затем, всё же сев, посмотрела в сторону двери и хрипло выдохнула: ㅤ— Ты хочешь поговорить? Теперь? После того как вырвала у меня всё, что оставалось человеческого? ㅤТишина. А потом снова голос, более натянутый, почти извиняющийся: ㅤ— Я… просто волнуюсь. Я не хотела, чтобы ты… так страдала. ㅤ— Ты не хотела? — переспросила Дженни, поднимаясь на ноги. Она подошла к двери, но не открыла. Прижалась лбом к холодному дереву, чувствуя дыхание на грани паники. ㅤ— А когда ты сказала, что я должна выйти замуж за незнакомого человека ради семьи — ты тоже "не хотела"? А когда сказала, что любовь — это слабость? Что мама умерла из-за своих чувств? Ты тогда тоже просто "погорячилась"? ㅤМинхэ по ту сторону молчала. ㅤ— Ты её убила. Не руками — контрактом. Жизнью, в которой не было любви, только фамилия и обязанность. И теперь хочешь, чтобы я пошла тем же путём? ㅤИ тогда Дженни, не сдержавшись, прокричала, срывая голос: ㅤ— Я лучше умру здесь, чем проживу твою жизнь! Я не вещь. Я человек, мама. Хоть раз полюби меня как человека. ㅤЗа дверью раздался тихий всхлип. Но дверь так и не открылась.

***

ㅤДженни закрылась в своей комнате — и физически, и морально. По своей же, никчёмной, воле. Ей не хотелось видеть кого-либо, кроме Лисы. Она так и сидела, стояла, рисовала, читала, спала... особенно спала. Сон был как спасение — способ скоротать время, проведённое без её любимой. Она скучала по Лисе и во всём видела только её. ㅤКак-то раз Лиса оставила своё худи. Серое, немного грязное, но всё ещё пахнущее Лисой — крепким кофе без сахара. Дженни надевала его и спала в нём. В остальное время снимала — ведь только во сне, в её худи, казалось безопасно. ㅤОна отказывалась есть. Сначала ещё выходила на ужин, но ни разу не подняла своих кошачьих глаз ни на мать, ни на Сонхву. Те пытались притвориться, что ничего не замечают. А потом она вообще перестала выходить. Дженни сильно похудела. Некогда пухленькие щёчки «сдулись», и стали заметны скулы. Руки стали тонкими, как и ножки. Она едва могла встать с кровати. ㅤПотом начались сны. Точнее — кошмары. Сначала — мама, живая. Лежит на кровати, бледная, но всё ещё улыбается маленькой Дженни. Потом — хуже. У мамы окровавлена грудь в области сердца, нож в руках у Минхэ, а кровь — на руках Дженни. Она просыпалась в поту, вся в слезах. Но в последние дни уже не могла плакать. Всё было выплакано. Голос охрип от истерик и криков в подушку. Она больше не говорила вообще. Отвергла и Минхэ, и Сонхву. ㅤКогда ей начал сниться сон, в котором Лиса целовалась с какой-то другой омегой, стало ещё хуже. Картина: Лиса на байке, рядом — незнакомая омега, губы сливаются в поцелуе, а Дженни — будто онемела. Потом начались глюки. Она слышала голос Лисы. Её имя вырывалось с уст Дженни — шёпотом, сквозь сон. ㅤКогда началась течка, железа будто горела. Будто её грели на медленном огне и посыпали солью. Мучения усилились. Тело слабело. Сон стал единственным спасением. Минхэ всё больше сожалела о том, что посадила дочь под арест. Она не хотела видеть Дженни в таком состоянии. ㅤ— Джендыки, милая... — доносился голос матери за дверью. Но Дженни не слышала — из-за боли в голове, жжения в железах. — Открой, пожалуйста, дверь... Прости меня. Я не хотела этого. Просто открой... ㅤДженни хотела встать. Но тело не слушалось. Она рухнула на пол — с глухим, тяжёлым стуком. ㅤ— Дженни?! Дженни! — голос Минхэ сорвался, но ответа не было. Дженни уже потеряла сознание. ㅤВсё стало тьмой, ни звуков, ни боли, ни мыслей. Скорая прибыла с молниеносной скоростью. Личный врач осмотрел девушку. Лицо его стало жёстким, как бетон. ㅤ— Миссис Ким... — он тяжело выдохнул. — Дженни нужно удалить железу. Истощение, обезвоживание, депрессия на фоне течки вызвали воспаление. Я сожалею, но иначе она может не выжить. ㅤОперация длилась долгие семь часов и двадцать три минуты. Минхэ сидела, уткнувшись лицом в ладони. Сонхва — рядом. Молча. Иногда поглаживала ей спину. Лиса — на другом стуле. Грызла ногти до крови. ㅤКак она попала туда? Просто — её друг работал в этой больнице и сообщил: младшую Ким доставили с воспалением железы, а Лиса со скоростью света прилетела в больницу. ㅤ— Манобан? Что ты здесь делаешь? — Минхэ смотрела грозно. Её презрение к этой альфе теперь смешалось с виной — но враждебность осталась. ㅤ— Пришла её навестить, — холодно ответила Лиса, хотя внутри всё бурлило. — Вдруг это последний раз? Ведь благодаря вам, — голос стал твёрже, — я даже не смогла нормально попрощаться с тем, кого люблю. ㅤ— Если бы ты её любила, то отступила бы ещё во время второй течки! — Минхэ вскочила со своего места. Голос её сорвался, и в нём впервые за долгое время звучала не только злость, но и страх. ㅤ— А если бы вы её любили, — Лиса тоже поднялась, больше не сдерживая себя, — то не допустили бы, чтобы она дошла до такого состояния! Вы же её мать! — Я на то и не разрешила с тобой встречаться! Твоё имя оставит пятна на фамилии моей дочери и ты будешь для неё только грузом! — А мне все равно на вашу фамилию и запреты! Я уже сума схожу без неё! Я её люблю, а вы нет! Вы не знаете что такое любовь и хотите чтобы ваша дочь тоже не знала! ㅤИх взгляды встретились — острые, яростные, израненные. Воздух между ними стал натянутым, как перед грозой. Если бы не вмешалась судьба, всё бы могло закончиться криком, слезами, а может и ударом — настолько всё было на пределе, но вдруг послышался сухой щелчок. Дверь из операционной отворилась, и на пороге появился хирург — уставший, в маске, с лёгким блеском пота на лбу. ㅤ— Миссис Ким, — произнёс он ровным, но усталым голосом. — Мы закончили. Операция прошла успешно. ㅤМинхэ резко обернулась, взгляд дрогнул. Лиса лишь сжала кулаки — пальцы и так были исцарапаны. ㅤ— Мы удалили железу полностью. Воспаление было запущенным, но критических осложнений удалось избежать. Однако… — Он сделал паузу и посмотрел на всех в комнате. — Сейчас очень важно обеспечить ей полный покой. Место, где была железа, ещё очень уязвимо. Она не сможет говорить — по крайней мере несколько дней, возможно, неделю. Её общее восстановление займёт месяц или больше. Тело будет слабее. И, как вы понимаете… — он посмотрел прямо на Минхэ, — Дженни больше не будет чувствовать феромоны. И сама — не сможет их излучать. Это необратимо. ㅤЛиса стиснула челюсти. Минхэ осталась неподвижной. Только Сонхва тихо всхлипнула и прикрыла рот ладонью. ㅤ— Репродуктивная функция не затронута, — продолжил хирург. — Она сможет выносить ребёнка, если это потребуется. Сейчас её переведут в VIP-палату. Сегодня к ней никого не пустят. Завтра, в зависимости от состояния, вы сможете её навестить. ㅤОн поклонился, больше не говоря ни слова, и ушёл обратно в операционную. ㅤВ комнате воцарилась мёртвая тишина. Минхэ медленно опустилась в кресло, будто в ней выдернули провод, и она отключилась. Она смотрела в пол, не шевелясь. Плечи — опущены. Губы сжаты.

***

ㅤУтро выдалось холодным, как будто осень решила напомнить о себе особенно жестоко. Серые тени стен больницы вытягивались вдоль коридора, будто подслушивали. ㅤМинхэ шла быстро, каблуки отбивали тревожный ритм по кафельному полу. Сонхва — следом, в молчаливом напряжении. Когда они свернули за угол, нужный им коридор уже был занят — тем, кого они никак не ожидали увидеть так рано. ㅤНа старом стуле у двери палаты сидела Лиса. Всё в том же худи, с глазами, покрасневшими от бессонной ночи. В руках — пластиковый стакан с холодным кофе, в ногах — пустая бутылка воды и обёртка от энергетика. Она даже не заметила их сразу — взгляд её был направлен в пустоту. ㅤ— Ты что здесь делаешь? — спросила Минхэ, остановившись перед девушкой. — Что, всю ночь тут сидела? ㅤГолос звучал сухо, но в нём уже не было прежней злобы. Только усталость. И, возможно, то, что в ней самой давно пугало — сомнение. ㅤЛиса медленно подняла глаза. Тусклый свет лампы резал зрачки, но она не отвела взгляда. ㅤ— Я и не собиралась уходить, — тихо выдохнула она. — Я не могу без неё и поняла это только после того, как вы разлучили нас. ㅤВ голосе не было ни вызова, ни агрессии. Только пустота и правда. Усталость, как у того, кто наконец-то понял, что потеря — это не конец, а бездна. ㅤМинхэ сжала губы. Хотелось сказать что-то колкое. Поставить на место. Выгнать, может, даже закричать. Но… она только посмотрела на опущенные плечи Лисы, на её дрожащие пальцы, которыми та теребила край худи, и — села. ㅤОни сидели молча. Рядом. Без лишних слов. Без взгляда. Только одинаково напряжённо прислушиваясь к звукам из-за двери: не зашевелится ли Дженни, не подаст ли голос… хотя бы во сне. ㅤСонхва тихо выдохнула и прислонилась к стене напротив, скрестив руки на груди. Она ничего не сказала, просто наблюдала, как две самые упрямые женщины в жизни Дженни впервые сели рядом. Не по любви. Не по согласию. А потому что обе понимали: больше — нельзя по-другому. ㅤСпустя несколько минут гнетущей тишины и напряжённого воздуха в коридоре появился врач. Его шаги по кафелю раздались неожиданно громко, как будто подрезали хрупкое молчание. ㅤ— Госпожа Ким, — вежливо, но слегка удивлённо поклонился он. — Вы рано. ㅤМинхэ только коротко кивнула, не в силах выдавить что-то в ответ. Сонхва молча выпрямилась у стены, а Лиса лишь скользнула по нему взглядом. ㅤДоктор продолжил, поднимая планшет с записями: ㅤ— Я зайду к Дженни и проверю её состояние. Если всё в порядке — разрешу вам войти. Но... по очереди. И — спокойно. Ей противопоказан любой стресс. Даже голос может быть для неё сейчас тяжёл. ㅤ— Мы поняли, — отозвалась Сонхва за всех, тихо и сдержанно. Но заметно было, как дрогнула её рука, сжав пальцы в кулак. ㅤ— И... — доктор замешкался, оглядывая Лису, явно узнав её, — вы тоже… семья? ㅤМинхэ хотела что-то возразить — видно было, как напряглась челюсть, как зазвенела внутренняя пружина в спине, — но Лиса заговорила первой: ㅤ— Я та, кто рядом, когда ей больно. Разве этого мало? ㅤДоктор кивнул чуть с удивлением и… пошёл к палате. Лиса выдохнула и снова уткнулась в пол. ㅤ— Ты могла бы быть поумнее. — Голос Минхэ был глухим. ㅤ— А вы — потеплее. — ответила Лиса, не поднимая головы. ㅤМинхэ хотела сказать что-то ещё, но дверь палаты открылась. Доктор выглянул: ㅤ— Всё стабильно. Но она только-только проснулась. Пока — по одному, не больше пяти минут. Начнём с вас, госпожа Ким. ㅤМинхэ поднялась. На мгновение задержалась, посмотрела на Лису… и ничего не сказала. Только вошла, тихо прикрыв за собой дверь. ㅤДженни лежала на больничной койке, будто стеклянная кукла. Белоснежная простыня сливалась с её неестественно бледной кожей — такой тонкой, что просвечивались синие жилки. Лицо — опустошённое. Щёки впали. Тёмные круги под глазами казались нарисованными углём. Рядом с кроватью мерно капала капельница, в вену на худом предплечье медленно текла жизнь. ㅤМинхэ вошла… и остановилась. На миг показалось, что кто-то сжал её за горло изнутри. Она не ожидала — не до конца понимала, насколько Дженни иссохла, осунулась, истончилась. В эту девочку больше не помещалась ни злость, ни упрямство, ни голос. Только боль. ㅤМедленно, осторожно, она подошла и села рядом на край стула. Потянулась к дочери и взяла её за ладонь — холодную, костлявую, почти невесомую. Как у ребёнка. ㅤ— С-солнышко… — голос сорвался. — Ты напугала меня… ты очень сильно меня напугала… — выдохнула она, словно срывая с себя весь тот страх, что душил с момента падения за дверью. ㅤДженни чуть приоткрыла глаза — мутные, тяжёлые, как будто смотрела через стекло. Но не отдёрнула руку. Не отвернулась. Просто… лежала. ㅤ— Прости… — выдохнула Минхэ, и это слово будто оторвало из груди что-то острое. Слеза упала на простыню. — Прости меня, Дженни… Я не сразу поняла. Я думала, что защищаю тебя… думала, что делаю правильно… ㅤСлёзы покатились уже не по одной. Минхэ впервые плакала перед дочерью. Не как мать, требующая, наказывающая, выстраивающая будущее, — а просто женщина, которая испугалась за своего ребёнка. ㅤ— Я не знала, что всё дошло до такого. Я не хотела… клянусь, не хотела, чтобы тебе стало хуже. Я просто… я… — голос надломился. — Я не умею по-другому. Меня саму так растили. Жестоко. Без любви. Я боялась, что любовь сделает тебя слабой. ㅤОна накрыла ладонь Дженни обеими руками, опускаясь чуть ближе. ㅤ— А ты просто хотела жить. Просто хотела любить… — прошептала Минхэ, почти беззвучно. — Прости меня, пожалуйста. Только не умирай… ㅤНа эти слова Дженни моргнула. Как будто внутри неё где-то еле-еле отозвался голос, которого всё ещё не было. Но пальцы её чуть сжались. ㅤИ этого хватило. Минхэ поняла: Дженни слышит. ㅤМинхэ всё ещё держала руку дочери. На мгновение опустила глаза, а потом, тихо, почти шёпотом, будто боясь самой себя, сказала: ㅤ— Лиса… всю ночь здесь сидела. — Пауза. — Не ушла ни на минуту. Даже когда охрана просила освободить коридор, она осталась. На том же месте, на этом чёртовом пластиковом стуле. Всё время. До самого утра. ㅤМинхэ чуть сжала тонкие пальцы дочери, будто не веря, что имеет право говорить это. ㅤ— Она сказала, что без тебя не может уже... — голос дрогнул. — Сказала, что сходит с ума. Что ей всё равно на мой запрет, на фамилии, на правила... Она тебя любит, Дженни. Сильно. ㅤТишина в палате стала плотной, как вата. Где-то за дверью еле слышно шуршали медсёстры, но здесь, рядом с кроватью, мир будто остановился. Минхэ посмотрела на дочь, ожидая хоть какого-то знака — вздоха, движения век, сжатия пальцев... ㅤИ увидела. Совсем крошечное движение. Дженни прижала губы друг к другу — еле ощутимо, но явно. Как будто сдерживала эмоцию. Или пыталась их не расплескать. ㅤМинхэ медленно выдохнула и прошептала: ㅤ— Я… Я позову её, если ты хочешь. Если ты хоть каплю… хочешь. ㅤГлаза Дженни чуть приоткрылись. Ослабленные, без света, но внутри всё же мелькнула искра. Один раз. Один короткий кивок. ㅤМинхэ встала, провела дрожащей рукой по лицу, сдерживая новую слезу — не от вины, а от облегчения — и направилась к двери. ㅤКогда она вышла в коридор, Лиса всё ещё сидела там, сгорбившись, кутаясь в свой старый худи. Под глазами — тени. Губы искусаны до крови. Руки дрожали. И всё же в глазах — та самая решимость. ㅤМинхэ остановилась напротив. ㅤ— Иди к ней. ㅤЛиса подняла голову, недоумевая. ㅤ— Что? ㅤ— Я сказала: иди. — голос Минхэ был твёрдым. — Она тебя ждёт. И тебе, видимо, стоит быть рядом. Даже если это... — она на мгновение замолчала — …против всех правил, которые я считала правильными. ㅤЛиса встала медленно, как будто боялась спугнуть этот шанс. Потом коротко кивнула: ㅤ— Спасибо. ㅤИ скрылась за дверью палаты, не зная, что именно увидит, но уже точно зная — она не уйдёт больше от Дженни. ㅤ— Дженни?.. — голос Лисы дрогнул. Как будто она всё ещё не верила, что имеет право произнести это имя. После всего. ㅤДженни повернула голову медленно, как будто это движение отнимало последние силы. Но её глаза… Её глаза сразу нашли Лису. И в них не было ни упрёка, ни злости, ни даже страха. Только измождённая, голая любовь. И немой вопрос. ㅤЛиса подошла ближе, почти на цыпочках, как будто боялась спугнуть её. Присела на край кровати, не отрывая взгляда. И тогда Дженни, вся в трубках, в белом, с потухшими глазами, протянула к ней руку. ㅤЛиса сразу обхватила её обеими руками, будто спасая от падения в бездну, и поднесла к губам. Поцеловала ладонь осторожно, будто стекло. Её губы дрожали. Она задержала поцелуй чуть дольше, чем нужно. Затем, чуть приглушённым голосом, прошептала: ㅤ— Я здесь. Я с тобой. ㅤДженни смотрела на неё. Смотрела так, как будто хотела сказать тысячу слов, но её голос, её железа, её тело — всё отказывало. Поэтому говорили глаза. ㅤ«Я теперь бета… не чувствую запахов, не могу их дарить… Ты ведь всё равно… останешься?» ㅤЛиса словно прочитала всё, до последнего пробела. Её лицо стало серьёзным. Она взяла ладонь Дженни крепче и положила к себе на грудь — туда, где бешено билось сердце. ㅤ— Мне плевать, кто ты по вторичной. Омега, бета, даже если бы ты стала пустым воздухом. Я всё равно люблю тебя. Не потому, что ты пахнешь. А потому, что ты — это ты. Моя Дженни. ㅤГубы Дженни дрогнули. Слеза — медленная, предательская, тёплая — скатилась по щеке и исчезла в подушке. Она чуть сжала её пальцы в ответ, и этого хватило. ㅤЛиса опустилась лбом к её руке и просто молчала. Они дышали в одном ритме. Сердца их тоже будто синхронизировались, несмотря на всю боль. ㅤМир мог рухнуть снова, правила могли всё запретить, но в этот миг Дженни знала — она не одна. И Лиса знала — не уйдёт.