Шпион

Шаги Вегаса по холодным каменным ступеням эхом отдавались в узком проходе. Обычно этот спуск вызывал в нем лишь холодное удовлетворение от контроля, но сейчас в груди клубилось что-то тяжелое и непривычное — отголосок стыда и… досадливой заинтересованности. Он вспомнил взгляд Порша — боль, укор, но также и странную веру в то, что Вегас все исправит. И он вспомнил досье. Пантера. Не жертва, а боец. Выживший. Дверь в подвал, где несколько часов назад он насмехался над связанным юношей, теперь открылась беззвучно. Ослепляющий луч света из коридора упал на фигуру в центре комнаты. Пит больше не висел на цепях. Двое осторожных охранников по приказу Нопа уже уложили бесчувственное тело на расстеленный на полу брезент. В тусклом свете Пит казался хрупким и разбитым: бледная кожа, испещренная темными пятнами синяков и запекшейся крови, запавшие глаза с густыми тенями, безвольно раскинутые конечности. Дыхание было поверхностным, почти незаметным. «Жив», — мысленно повторил Вегас собственные слова Поршу, и что-то в нем болезненно сжалось. Он подошел ближе, отстранив охранников жестом. — Врач будет через двадцать минут, Кхун Вегас, — тихо доложил Ноп, появившись в дверях. — Комната готова. Вегас не ответил. Он присел на корточки, его взгляд скользнул по изуродованному телу, но остановился не на ранах, а на лице. Даже в беспамятстве, в искаженной гримасе боли, в этом лице не было слабости. Была усталость, глубокая, всепоглощающая, но черты хранили следы упрямой силы — резкая линия скулы, твердый подбородок. Вегас вспомнил, как те же глаза, полные изнурения, смотрели на него без тени страха, только с досадой и усталым вызовом: «А можно я подожду хотя бы сидя?» Неожиданно для самого себя Вегас протянул руку и тыльной стороной ладони, почти несвойственным ему жестом, коснулся щеки Пита. Кожа была горячей от лихорадки и холодной от испарины одновременно. — Дурак, — прошептал он беззвучно. — Такая сила, и так просто угодил в чужие игры. В этот момент ресницы Пита дрогнули. Глаза открылись не сразу, веки казались свинцовыми. Взгляд, мутный и неосознанный, долго блуждал, прежде чем сфокусироваться на склонившемся над ним лице. Не было сразу ни страха, ни паники. Только полная, опустошающая усталость и вопрос, который он, казалось, был не в силах задать. — Тихо, — сказал Вегас, и его голос прозвучал непривычно низко, без привычной ядовитости. — Врач скоро. Все кончено. Пит медленно моргнул, как будто обрабатывая информацию. Потом его губы, потрескавшиеся и окровавленные, шевельнулись. — «Жемчужина моря»… мотоцикл… — выдохнул он почти неслышно, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, не за себя, а за имущество чужого ресторана. Типично. Уголок губ Вегаса невольно дрогнул. — С мотоциклом разберутся. Спи. Когда прибыл врач и осторожные руки перенесли Пита на носилки, Вегас наблюдал за этим, прислонившись к косяку. Он видел, как врач качал головой, осматривая раны, слышал его тихий профессиональный бормотаж об обезвоживании, возможных переломах ребер, шоке. И впервые за долгие годы он чувствовал не злорадство или холодную расчетливость, а острое, почти физическое раздражение от этой беспомощности — и своей, и этого парня. Гостевая комната наверху была полной противоположностью подвалу: светлая, просторная, с огромным окном, выходящим в сад. Пита уложили на широкую кровать. Последующие несколько дней слились для него в туманную череду боли, жара, коротких проблесков сознания и снов, где цепи смешивались с лучами солнца, а холодный голос спрашивающего Вегаса странным образом успокаивал. Вегас заходил. Нечасто, но регулярно. Он никогда не приходил, когда Пит был в сознании, предпочитая наблюдать со стороны, слушая доклады врача. Но однажды ночью, когда Пит, мучимый кошмаром, метался в постели, сбивая простыни, в комнате появилась темная фигура. Вегас молча сел в кресло у кровати. Он не прикоснулся к нему, не сказал ни слова. Просто сидел, пока дыхание Пита не выровнялось, а тело не расслабилось под воздействием лекарств. Прежде чем уйти, он поправил одеяло. Еще через день Пит наконец пришел в себя по-настоящему. Сознание было ясным, хотя тело ныло и протестовало против любого движения. Он лежал, глядя в потолок, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний, когда дверь открылась. На пороге стоял Вегас. Не в бархатной рубашке хищника, а в простых черных брюках и серой водолазке. Он выглядел менее устрашающе и более… человечно. В руках он держал поднос с тарелкой прозрачного бульона и чашкой чая. — Доктор говорит, можно понемногу есть, — произнес Вегас, его голос был ровным, лишенным прежней насмешки. Он поставил поднос на прикроватную тумбу. Пит смотрел на него, не в силах скрыть удивление. Его мозг, заточенный на выживание, искал подвох, скрытую угрозу, но не находил. — Почему? — хрипло спросил Пит. Это был единственный вопрос, который имел значение. Вегас встретился с ним взглядом. Его глаза, обычно такие холодные, сейчас казались просто усталыми и очень серьезными. — Потому что я совершил ошибку. Редко это признаю, но факт. — Он сделал паузу, словно взвешивая слова. — И потому что ты оказался не тем, кем я тебя считал. «Пантера». Пит замер. Это прозвище из другой жизни, того ада, который он старался забыть. Как Вегас… — Порш, — прошептал Пит, понимая. Вегас кивнул. — Он здесь был. Рвал и метал из-за тебя. — В его голосе прозвучала тень чего-то, что можно было принять за уважение. — Он заставил меня… пересмотреть некоторые вещи. Пит медленно потянулся к чашке, его пальцы дрожали. Вегас, видя это, неожиданно шагнул вперед. Не спеша, с неловкой осторожностью, он взял чашку и поднес ее ко рту Пита, поддерживая другой рукой его затылок. Этот простой акт заботы, исполненный тем, кто еще недавно был его мучителем, вызвал в Пите странную бурю чувств. Не благодарность — слишком рано для нее. Скорее, глубокое, всепоглощающее недоумение. Их взгляды встретились над краем чашки. В темных глазах Вегаса Пит не увидел ни жалости, ни расчета. Он увидел интерес. Живой, неподдельный интерес. Пит сделал глоток теплого чая. Жидкость обожгла горло приятным теплом, разливаясь по измученному телу. — Спасибо, — хрипло сказал он, откидываясь на подушки. Вегас поставил чашку, его пальцы на мгновение задержались на фарфоре. — Выздоравливай, Пит, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало настоящее имя без насмешки или угрозы. — Нам нужно поговорить. Когда окрепнешь. О многом.