Шпион

Вегас стоял в дверях гостевой комнаты, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал. Пит сидел на кровати, опираясь спиной на подушки, и сосредоточенно пытался справиться с ложкой бульона. Его руки всё ещё заметно дрожали, каждое движение давалось с трудом, но он упрямо продолжал попытки есть самостоятельно. Отказ от помощи стал его молчаливым заявлением о праве на достоинство. «Живой, — подумал Вегас, и странное тепло разлилось в груди. — Почти как тогда, когда только попал сюда. Но сейчас... сейчас он действительно живой». В тот первый день в подвале Пит был похож на сломанную куклу — серый, безвольный, с остекленевшими глазами, в которых тлела лишь одна мысль: «пусть это скорее закончится». Сейчас, несмотря на бледность, синяки под глазами и дрожащие руки, в нём появилось что-то неуловимо иное. Свет. Упрямство. Жизнь, которая отказывалась угасать, даже когда тело предавало. Вегас поймал себя на том, что невольно улыбается уголками губ, и тут же стёр это выражение с лица. — Ты так и будешь там стоять? — хрипло спросил Пит, не поднимая головы. — Или зайдёшь? — Следишь за мной? — Вегас шагнул в комнату, его голос звучал ровно, без привычной колкости. — Я польщён. — Следить за тобой несложно, — Пит поднял глаза, и в них мелькнула тень прежнего вызова, того самого, что заставил Вегаса усмехнуться ещё в подвале. — Ты тяжёлый. И дышишь громко. Вегас тихо хмыкнул, опускаясь в кресло у кровати. Раньше он бы непременно ответил колкостью, унизил, поставил на место. Но сейчас слова застревали в горле. Он смотрел на этого парня и видел не жертву, а выжившего. И это вызывало странный коктейль эмоций, с которым он совершенно не знал, что делать. --- Эти чувства зародились не сейчас. Они копились все те дни, пока Пит метался в лихорадке, балансируя между жизнью и смертью. Вегас не мог объяснить, что заставляло его возвращаться в эту комнату снова и снова. Сначала он приходил, когда Пит спал, погружённый в лекарственный сон. Садился в кресло и просто смотрел. На разбитые костяшки, торчащие из-под одеяла. На запавшие щёки. На синеву под глазами, которая, казалась, въелась в кожу навсегда. Он думал о досье. О подпольных боях. О парне, который в одиночку противостоял коллекторам, защищая дом друга. О спортивной стипендии, вырванной у судьбы зубами. О сироте, который умудрялся улыбаться, раздавая долги отца и залечивая чужие раны. А потом смотрел на то, что осталось от этого парня после его «правосудия». Чувство, поднимавшееся из глубины, было настолько чуждым, что Вегас не сразу его опознал. Стыд? Он не испытывал стыда с детства, с тех самых пор, как отец вбил в него простую истину: слабость непозволительна, ошибки непростительны, а чувства — роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. Но это было именно оно. Липкое, тошнотворное, разъедающее изнутри. Вегас вспомнил, как впервые увидел мать после очередного «воспитательного» разговора отца. Она лежала на кровати, бледная, с синяками, которые прятала под длинными рукавами и тональным кремом, и всё равно находила силы улыбаться ему и Макао. «Всё хорошо, милый, папа просто устал на работе», — говорила она, и эти слова въелись в память острее ножа. Он помнил, как она угасала с каждым годом, как гас свет в её глазах, как она перестала смеяться. Помнил день, когда её не стало. Врачи сказали — сердце. Но Вегас знал правду. Её сердце разбили. Медленно, методично, год за годом. А потом начался ад для него и Макао. Отец никогда не был особо жесток с детьми. До смерти матери. А после словно сорвался с цепи. Вегасу было тринадцать, когда он впервые получил кулаком в лицо за плохо выученный урок. Четырнадцать, когда отец сломал ему ребро за проигранный спарринг. Пятнадцать, когда он впервые закрыл собой маленького Макао, приняв удар, предназначавшийся брату. Макао плакал тогда, уткнувшись ему в спину. А Вегас стоял, сжав зубы, и молчал. Потому что если бы он закричал, если бы показал слабость — отец бил бы сильнее. Он усвоил это правило железно: никогда не показывать, что тебе больно. Никогда не признавать поражение. Никогда не просить пощады. И вот теперь он смотрел на Пита, и прошлое накрывало с головой. Потому что Пит молчал. Он не кричал, не просил, не умолял. Даже когда цепи врезались в запястья до кости, когда плети оставляли кровавые борозды на спине — он молчал. Только зубы сжимал до скрежета и смотрел куда-то в стену, словно был уже далеко-далеко отсюда. Вегас знал этот взгляд. Он сам смотрел так, когда отец избивал его за провинности Макао. Это был взгляд человека, который мысленно покинул своё тело, чтобы не чувствовать боли. Осознание ударило на третью ночь, когда Пит метался в бреду и звал какого-то Ская. Вегас сидел в кресле, слушая этот бессвязный шёпот, и вдруг понял: он превратился в собственного отца. В того самого монстра, которого ненавидел всей душой. Тошнота подкатила к горлу. Вегас резко поднялся и вышел в коридор, вцепившись в перила лестницы так, что побелели костяшки. Перед глазами стояло лицо матери — той, которую он не смог защитить. И лицо Макао — того, кого он, несмотря ни на что, уберёг. «Я не хочу быть им, — мысль пробилась сквозь пелену ярости и отвращения к себе. — Я не стану им». Именно тогда, в тот момент, решение было принято окончательно. Пит не просто выживет. Пит получит всё, что нужно для восстановления. Пит не станет ещё одной жертвой, на которую Вегас закроет глаза, списав на «издержки производства». --- — Значит, ты здесь всё это время сидел? — голос Пита вырвал Вегаса из воспоминаний. Парень отставил опустевшую чашку и теперь смотрел на него с любопытством, в котором не было ни страха, ни благодарности. Только интерес. Чистый, незамутнённый интерес. — Иногда, — осторожно ответил Вегас. — Убеждался, что ты не умрёшь. — Зачем? — прямой вопрос, без намёка, без подтекста. Вегас задумался. Сказать правду? Частично? Уйти от ответа? — Потому что я не хочу быть похожим на своего отца, — слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Пит молчал, переваривая информацию. Потом медленно кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. — Понимаю, — тихо сказал он. И Вегас вдруг осознал, что Пит действительно понимает. Не сочувствует, не жалеет — понимает. Потому что сам прошёл через что-то подобное. В комнате повисла тишина, но она не была напряжённой или враждебной. Скорее, это было молчание двух людей, которые только начали осознавать, что видят друг в друге нечто большее, чем врага и жертву. — Выздоравливай, Пит, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало настоящее имя без насмешки или угрозы. — Нам нужно поговорить. Когда окрепнешь. О многом. Он вышел из комнаты, но в этот раз в его шагах не было привычной решимости. Была задумчивость. И странное, почти забытое чувство надежды на то, что некоторые ошибки всё-таки можно исправить.