Гаражные зарисовки

Полночь. Вова дописывал в «Том IX: Акустические феномены урбанизма» анализ звука лопнувшей трубы в подвале, когда в дверь его квартиры врезалось нечто, напоминающее то ли раненого медведя, то ли снесенный ураганом мусорный бак. Стук был таким, что с полки упал Том II.       - Ддуууддккааа! Ббрааатт! Открооой! Эттоо яяя… твоойй… Ппеееефффкоо! – завыло из-за двери что-то очень пьяное, очень громкое и очень мокрое.       Вова вздохнул, как будто предвидел этот апокалипсис еще со времен падения Римской империи. Открыл. На пороге стоял Рома. Вернее, висел. Его рубашка была расстегнута до пупка, один ботиков отсутствовал, в руке болталась пустая бутылка дешевого портвейна «Амбал» с этикеткой «Крепкий. Как мужская дружба!». Лицо учителя представляло собой шедевр экспрессионизма: заплывшие красные глаза, подсохшие дорожки слез, смешанные с соплями и, возможно, остатками гейнера. От него несло перегаром, разочарованием и мокрой собакой.       - Наааастенькааа! – заревел Рома, увидев Вову, и повалился на него всем своим качковым весом, как подкошенный дуб, - Онааа… меняяя… послааалаааа! Скааазаалааа… что от меняяя тоооошнииит!       Вова, не проронив ни звука, принял на себя этот человеческий обвал. Он стоял, как столб, в то время как Рома, обвив его ноги руками, сползал вниз, увлекая за собой Вову на линолеум. В итоге учитель оказался на коленях, уткнувшись мокрым лицом прямо в пах Вовы, истерично всхлипывая:       - Люююбииилааа? Нееет! Иии гдеее спрааавееедлииивость? Яяя ж кааачааалсяяя! Стииихиии учииил! Мооороозииилкууу таааскааал! Яяяя… яя… Ааа онааа! Онааа! – его вопль достиг частот, доступных только летучим мышам и Нигилистке, которая с подоконника наблюдала за спектаклем.       Вова сидел, прислонившись спиной к двери, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах читался чистый, немой АХЕР. Он пытался аккуратно отодвинуть рыдающую голову Ромы от стратегически зоны, но тот только крепче впивался в его джинсы, оставляя мокрые пятна слез, соплей и, возможно, портвейна.       - Певко, - произнес Вова ледяным тоном крионика, размораживающего неандертальца, - Ваши солевые и электролитные выделения нарушают мою санитарную зону и биохимический баланс окружающего пространства. Прекратите немедленно.       - Нее могуу! – завыл Рома, поднимая заплаканную рожу. Сопли пузырями висели у него под носом, протягиваясь до колена Вовы эластичной нитью. – Сердцее! Оноо раазорваалоось! Пряяям щааас! Тыы слыыышииишь? – он схватился за грудь, изображая предсмертные муки.       - Гипотеза, - отчеканил Вова, глядя в потолок, будто обращаясь к высшим силам, - Твое сердце не разбилось. Оно пытается сбежать от твоего мозга через пищевод. Шансы успеха: 50/50. Рекомендую вызвать рвоту. Или психиатра. Разницы мало.       - Тыыы жеестооокий! – захлебнулся Рома, и его стошнило. К счастью, не на Вову, а в сторону, прямиком на Том II, который так и лежал на полу. – Тыыы ниииичееегооо не поооонииимаааешь в люююбви! Твооояяя виииртуууаальная люююбооовь! Твоооиии ИиииИиии! Онооо… онооо хотяя бы не быыылооо такииим!       - ИИ – алгоритм совершенства, - парировал Вова, стараясь дышать поверхностно, - Не страдает биологическими выделениями. Не ломает двери. Не орошает научные труды рвотными массами. Ваша трагедия – чистая биодрама с элементами фарса. Уровень исполнения: ниже плинтуса. Особенно этот фонтан солевого раствора, - он ткнул в лужу слез и соплей у себя на коленке.       Рома всхлипнул так громко, что где-то в подъезде залаяла собака. Он уткнулся лицом обратно в колени Вовы, полностью игнорируя Том II, плавающий в последствиях его горя.       - Яяя… яяя умруу! Сейчас! Оот тоооскии! Вииидииишь? Яяя уужеее сиинеююю! – он закатил глаза, высунул язык и начал мелко дрожать, изображая агонию, - Проощаай… скаажии Наастее… чтоо яяя ееее… лююю… блех…       Он снова склонился над несчастным Томом II. Казалось, вот-вот испустит дух.       Вова медленно, как робот, достал из кармана блокнот. Открыл на чистой странице. Достал карандаш. Начал зарисовывать сцену: гипертрофированная фигура Ромы, распластавшаяся на полу в луже из слез, соплей, портвейна и рвоты. Рядом – оскверненный Том II. На заднем плане – Нигилистка на подоконнике. Под рисунком текст:       «Объект: P.V. Состояние: острая интоксикация этанолом + синдром неразделенной любви (объект «Сфинкс»). Физические проявления: гипергидроз (слезы, пот, сопли), рвота, имитация смерти (низкое качество исполнения). Экологический ущерб: Том II загрязнен биоматериалом. Ковер поврежден. Самооценка объекта: ниже нуля. Гипотеза: требует изоляции и регидратации. Или такси на свалку. Рекомендации: отсутствуют».       - Певко, - произнес Вова без тени сочувствия, тыча карандашом в дергающуюся спину учителя, - Твоя микроволновка. Та самая. Которую ты отдал той, чье имя нельзя называть. Она бы сейчас разогрела тебе суп. Но она ушла. Вместе с дамой. Закономерность. Может, пора завести тостер? Меньше эмоциональных затрат. Или хомячка. Он хоть молчит.       Рома перестал дергаться. Затих. Из его открытого рта послышалось мирное посапывание. Он уснул, уткнувшись лицом в мокрый от слез рукав толстовки Вовы, одна рука все еще обнимала его ногу.       Вова сидел неподвижно, как статуя, в луже чужого горя и физиологических жидкостей. Нигилистка спрыгнула с подоконника, презрительно обошла спящего Рому и укоризненно посмотрела на Вову: мол, где моя утка, дурак? Вова вздохнул. Достал телефон. Сфотографировал сцену для будущего Тома. Потом осторожно, чтобы не разбудить спящее бедствие, попытался высвободить ногу. Безуспешно. Рома вцепился мертвой хваткой.       «Эксперимент “Плач Ярославны” завершен. Объект P.V. перешел в режим энергосбережения. Уровень разрушений: значительный. Личный комфорт: нулевой. Гипотеза: ночь будет длинной. Требуется химическая защита (респиратор) и запас терпения. Или топор. Для ноги».       Он откинул голову на дверь и закрыл глаза, смирившись с участью жилетки для слез качка-неудачника. Нигилистка, поняв, что утки не будет, ушла в темноту. В коридоре пахло портвейном, горем и непоправимой глупостью человечества.