Ее имя

Переулки были чёрными и вязкими от тумана, словно сами прятали под собой зло. Трое в капюшонах двигались безмолвно. У ворот особняка Лонгботомов они остановились, не обмениваясь ни словом. — Протего тоталум, — прошептал Рабастан, накладывая общее защитное поле на участок, чтобы они могли проникнуть незамеченными. — Алохомора, — негромко добавил Родольфус, и замки с лёгким щелчком поддались. Дверь отворилась. Тишина внутри была липкой, будто затаившийся зверь в тёмной комнате. Свет луны прорывался сквозь окна, создавая бледные лоскуты на полу. Где-то далеко заскрипела половица. — Быстро. Мы просто выясняем, где наш Лорд и что известно Аврорату — прошипел Родольфус, не желая повторения провала в Отделе тайн. Беллатрикс молчала. С тех пор, как она вышла из комнаты с зеркальным артефактом, всё в ней дрожало — не телом, но душой. То ведение… та жизнь… Гермиона. Если всё это — правда… Если она могла бы быть… счастливой. С ней. Она шагала словно на автомате, не замечая, как братья уже столкнулись с домочадцами в коридоре. — Силенцио! — бросил Рабастан. — Импедимента! — выкрикнул Родольфус. Алиса Лонгботом, сжимая палочку, отразила заклинание — луч света отлетел в сторону, разбив семейную фотографию. — Стабиликорпус! — ответила она. Рядом с ней Фрэнк метнул: — Конфринго! Огненная вспышка едва не обожгла края плаща Родольфуса, и он с яростью выпалил: — Круцио! Луч алой боли врезался в Фрэнка, заставив его рухнуть с криком. Беллатрикс стояла в стороне. Словно за стеклом. Всё происходило будто бы не с ней. Где-то наверху заплакал младенец. Пронзительно. Рвано. Этот звук будто пронёсся по нервам каждого присутствующего, как лезвие по стеклу. — Нет, Невилл…он…он еще совсем младенец — из последних сил держалась Алиса — Чёрт бы его побрал! — прошипел Родольфус, сжав пальцы на рукояти палочки. Его глаза метались между корчащимися на полу Лонгботомами и лестницей. — Этот визг врежется мне в мозги! Он как крик из чёртова Азкабана! Фрэнк что-то прохрипел, лицо его было залито потом и кровью. Алиса, сжав зубы до хруста, пыталась продержать щит, но пальцы дрожали слишком сильно. — Ты… всё ещё пытаешься сопротивляться? — Родольфус зло усмехнулся. — Круцио! Тело Алисы выгнулось дугой, и в этот момент ребёнок наверху взвыл от страха, ещё громче. Этот чистый, живой звук резко контрастировал с тем, что происходило внизу. Беллатрикс, все еще стоявшая у стены, резко обернулась к лестнице. Всё внутри неё хотело броситься туда, унести его подальше от всего этого. — Ты стоишь, как призрак! — рявкнул Родольфус. — Что с тобой, Беллатрикс? Ты гниёшь изнутри или тебе просто плевать?! Он подошёл ближе, глаза метали ярость. — Мы сюда пришли ради Лорда. Ради будущего. А ты стоишь — как тень. Где твоя преданность? Беллатрикс не ответила. В её глазах отражался свет от пылающих заклятий и ужас того, что происходило. Она подняла взгляд на потолок. Ребёнок снова всхлипнул. Словно звал её. Я не хочу… чтобы он видел это. Он не виноват что его родители оказались по другую сторону войны. Она молча развернулась и пошла вверх по лестнице, оставляя крики, заклинания и ярость братьев позади. А внизу Родольфус, свирепо глядя ей вслед, процедил сквозь зубы: — Вот же сука. И никто — ни он, ни она сама не понимала что будет дальше. На втором этаже в полумраке приоткрытой двери комнаты стояла детская. Крик ребёнка становился всё более надрывным. — Силенцио… — прошептала она, наложив заклинание тишины на дверь, чтобы не слышать происходящего внизу. Она подошла. В колыбели лежал совсем крошечный мальчик, его кулачки дрожали, щёки были мокрыми. Глаза — выражали всю боль происходящего, он будто чувствовал что происходит внизу. Беллатрикс замерла. Он такой же… как Драко… Воспоминание пронзило её. Маленький Драко, завернутый в плед, тёплый, с запахом молока и лаванды. Как она, тихой темной ночью, качала его, напевала под нос колыбельные. Она аккуратно взяла младенца на руки. Он дрожал. — Тш-ш… Всё хорошо… — выдохнула она. Села в кресло, качнула. Ребёнок прижался к ней, вцепившись пальцами в ткань её мантии. — Вот так… тихо. Ты ничего не сделал. Тебе не за что бояться. — Голос её был неожиданно тёплым. Уставшим. Почти раскаявшимся. Прошло несколько минут. Может, десять. В тишине. Если бы… всё было иначе. Я могла бы быть кем-то другим. Я была кем-то другим. В том видении… С этими мыслями она осторожно положила мальчика обратно и спустилась вниз. И увидела ад. Алиса корчилась на полу, выгибаясь в невозможных дугах, словно её тело вот-вот сломается под невидимым гнётом боли. Её рот был распахнут в безмолвном крике — настолько долгом, что голосовые связки, казалось, отказались служить. Губы побелели, а на шее проступили вены. Её ногти царапали каменный пол, оставляя тонкие, красные следы — следы безысходной борьбы, отчаянной и уже почти бессмысленной. Глаза… глаза не были просто полны боли. В них было нечто большее — смесь ужаса, невозможия, а может быть, и начавшегося безумия. В её взгляде больше не было понимания, только беспомощная мольба — не к ним, а, возможно, к самой смерти, чтобы та пришла и остановила всё это. Рядом с ней Фрэнк лежал почти без движения. Его грудь едва вздымалась. Лицо, некогда сильное и уверенное, стало маской серого воска. Из уголка рта стекала тонкая нить крови, а руки подрагивали, будто он пытался, но уже не мог бороться. Тело его подёргивалось в судорогах, резких и мелких, как у сломанной марионетки. Он больше не кричал. И от этого становилось страшнее. Молчание в его страдании было громче любого крика. Вся сцена — будто вырвана из кошмара. Заклинания выжигали воздух, пахло гарью, искажённой магией и потом. Свет от вспышек Круцио дробился на стенах, мерцая, как в пыточной камере. Беллатрикс стояла в проходе, её лицо было бледным, как фарфор. И в этом свете, полном боли и безумия, в этом мраке, она впервые увидела, как из ужаса рождается тишина. Как два сильных мага, родителя, защитника, превращаются в обломки человеческой сути. И где-то наверху, крепко спал ребенок, чья жизнь только что обернулась бесповоротно. — Круцио! — с упоением бросил Родольфус, направляя палочку в грудь Фрэнка. — Хватит! — выкрикнула Беллатрикс, но её голос утонул в срывающемся дыхании страха. Они даже не услышали. Рабастан расхаживал по комнате, осматриваясь. — Они ничего не знают, — с раздражением бросил он. — Мы зря сюда пришли. Родольфус усмехнулся. — Пусть хоть пострадают за то, что укрывали предателей крови. — Этого достаточно! — закричала Беллатрикс, но в её голосе не было привычной ярости. В нём слышался ужас. Ужас от самой себя. Я могла бы все это остановить... Но вместо этого… это? И в этот момент раздался резкий хлопок. — Ступефай! — оглушающий луч света ударил в стену. Дверь выбили. В комнату ворвались авроры — сначала Шеклболт, за ним — Долиш и ещё трое. — На землю! — выкрикнул один. — Экспеллиармус! — палочка Родольфуса вылетел из руки. Беллатрикс не сопротивлялась. Даже не подняла палочку. Просто стояла. Не шевелясь. Смотрела. На Алису Лонгботом, лежащую на полу, вывернутую в болезненном изгибе, с побелевшими губами и стеклянными глазами. На Фрэнка, который больше не двигался, только дышал — едва слышно, рвано. На тонкую струйку крови, ползущую по полу. На Родольфуса, тяжело дышащего, с красными от ярости глазами. На Рабастана — с каплей пота, застывшей у виска, и манией в движениях. Смотрела на всё это — и чувствовала не страх. Нет. Это было что-то другое. Ближе к отвращению. К боли. К тому, что начинается в груди и медленно разливается по телу, будто яд, будто ледяная вода, пробирающая до самых костей. Зачем? Этот вопрос вспыхнул внезапно, как вспышка зелёного Avada Kedavra, и не покидал больше. Зачем она здесь? Почему? Ради чего? Ради кого? Ради Лорда? Но Лорд исчез. Где же он сейчас, когда они стоят на распутье? И ради чего они оставили чистокровного младенца без родителей? Эти мысли хлестали, как плеть. Не грязнокровки. Чистокровного, такого за кого они должны бороться. Она должна была чувствовать гордость, возможно, даже удовлетворение. Но вместо этого было только предательское, душераздирающее… сожаление. Где в этой боли — правда? Где в этой крови — смысл? — Вы все за это заплатите, Темныл Лорд восстанет и покажет всю мощь истинной магии — провозгласил Родольфус, когда их арестовывали. Она ничего не вымолвила. Не моргнула. Только повернула голову, медленно, будто боясь пошевелиться и разбиться на куски. В её глазах не было прежнего огня. Ни ярости, ни безумия. Только… усталость. И что-то ещё. Что-то новое. Что-то опасное. Мысль, которая медленно, но верно прорастала в её душе, как сорняк в выжженной земле: Если всё это — зло. Если всё это ложь. Тогда кто я? Тогда кем я стану? И в этой пустоте, среди шума шагов, заклятий, цепей и гнева, было нечто тихое. Нечто неумолимое. То, что Беллатрикс чувствовала всей своей сущностью, кожей, нервами: Я выберу её. Не Лорда. Не идеи. Не гордость рода и кровь. Её. Голос в её голове был твёрд, словно присяга. Когда придёт время — я выберу её. И, может быть… это было началом конца. А может — началом чего-то совсем другого. Чего-то, что она ещё не понимала, но чего хотела до боли в груди. Той боли, что впервые казалась живой.