Ее имя

Тёплое дыхание касается самой кожи. Оно у самого уха — горячее, прерывистое. И голос — женский, хрипловатый, срывающе нашептывает: — Тише… Я не причиню тебе вреда. Только не тебе Гермиона. Губы касаются моей кожи и произнесённые слова проходят волной по моему телу, от этого сердце бьётся ещё сильнее. Палочка, холодная и твёрдая, медленно скользит по шее, царапая кожу с терпким ощущением боли — но и отзываясь чем-то иным, теперь знакомым, приятным…страшным… и слишком близким сердцу. Жар в теле нарастает, волной пробегает по позвоночнику, скапливается где-то глубоко, тревожно, жгуче. Колени будто подгибаются, теряя опору, и единственное, что держит меня — это тело позади. Сильное, плотное, почти сливающееся с моим, его дыхание разлито по моим плечам, груди, шее. Я чувствую, как её грудь поднимается — и с каждой секундой мне всё труднее отличать свой страх от чего-то другого, более интимного, желанного. Аромат… он столь желанный. Терпкий, тёплый, узнаваемый — смесь древесного дыма, старых книг, засохшей крови и чего-то острого, обжигающего — почти знакомого. Он проникает глубже, цепляется за память. Палочка скользит к моей нижней челюсти, почти ласково — и я чувствую, как мое лицо осторожно, но настойчиво поворачивают. Голова подчиняется — и в следующую секунду наши взгляды встречаются. И в этих глазах — не ярость. Не торжество. А что-то… похожее на нечеловеческое желание. Зрачки расширенны до предела, в этих глазах можно утонуть. А губы — алые, они так близко, так манят своей мягкостью. Они почти у цели, но ускользают от меня на миллиметры, соединяясь с кожей щеки. И эти прикосновение столь прекрасно, обжигает меня изнутри посылая волны наслаждения по всем частичкам моего тела. Гермиона резко вскинула голову, вынырнув из вязкой, неестественно густой тишины, как будто прорвавшись сквозь поверхность, после слишком долгого погружения. Сердце колотилось в груди, глухо отдаваясь в ушах, дыхание было неровным, сбивчивым, будто она бежала, пряталась… Или — просыпалась от поцелуя. Сон. Это был всего лишь сон. Но почему тогда всё ощущалось настолько настоящим? Комната была залита мягким утренним светом, в окне пели птицы, а шея затекла от неудобной позы на раскрытой книге. Всё казалось обыденным, привычным, но внутри что-то неотступно дрожало. Что-то зыбкое, хрупкое, тонкое, как паутинка, натянутая между сном и реальностью. Она машинально подняла руку к лицу — к тому месту, где… Где её во сне поцеловала Беллатрикс Лестрейндж. Кожа там всё ещё горела, как будто кто-то дотронулся до неё не губами, а раскалённым железом. Но хуже всего был не жар — хуже был отпечаток. Когда пальцы коснулись щеки, Гермиона замерла. Медленно отняла руку… и посмотрела на кончики пальцев. На них — след. Едва различимый, но неоспоримо настоящий — розовато-красный след помады. Такой цвет она точно не использовала сама. Она даже не носила помаду — особенно такую. И уж тем более не засыпала с ней. Мир пошатнулся. — Это не может быть… — выдохнула она, но голос был слаб, хрипл, как у человека, который кричал во сне. Живот сжался от тошнотворного ощущения. Её разум, всегда острый, логичный, аналитичный — вдруг дал сбой. Паника медленно ползла вверх по горлу, но её было не остановить. Она не знала, что пугало сильнее: то, что сон был таким реальным, или то, что реальность теперь отзывалась на прикосновения из сна. Её рука дрожала, сердце билось в горле, и где-то на грани восприятия — там, где разум отказывается принимать очевидное — всплыла страшная мысль: Если она может коснуться меня во сне… что ещё она может сделать? Но хуже всего — хуже даже страха — было её собственное тело. Его реакция. Память кожи. Гермиона не могла не вспомнить, как губы Беллатрикс — во сне, всего лишь во сне! — коснулись её щеки с пугающей нежностью. Это не был поцелуй угрозы. Это был поцелуй обещания. И её тело… Оно не отшатнулось. Не отвергло. Оно впитало прикосновение как жаждущий губку. — Нет… — прошептала она, но голос предал её. — Это не я. Это… это просто… остаточное возбуждение, реакция на стресс, психологическая проекция страха… Но в глубине души — той части, которую Гермиона боялась анализировать даже под веритасерумом — знала: это не было проекцией. Это было желание и оно становилось сильнее. Она с усилием встала из-за стола, книга с глухим шорохом упала на пол, страницы распахнулись. Та самая глава. «О повторяющихся снах и их устойчивых магических следах». Гермиона не читала до конца, но теперь это уже не было академическим интересом. Это стало личным. Она прижала ладонь к щеке, клеймо помады всё ещё не исчезло. И, затаив дыхание, осознала с ледяной уверенностью: Она приходит не просто во сне Она уже здесь. Пальцы дрожали, когда Гермиона наклонилась и подняла книгу с пола. Тяжёлая, с тиснёной обложкой, пахнущая пылью, временем и тонкой смесью прелых трав — как и полагается настоящему магическому труду. Её пальцы быстро заскользили по страницам, пробегая мимо гравюр древних символов, мимо глав с названиями вроде «Сновидческие ловушки и как избежать их» и «Инкубусы и их влияние на вольные сны». И наконец — остановка. Узнала по знакомой врезке в край страницы — она отметила её вчера ногтем. Глава, на которую она заснула. «О магических связях и возможности взаимного проникновения в сны» Свет в комнате вдруг стал казаться тусклее, хотя солнце всё ещё било в окно. Воздух сгустился, как будто магия, заключённая в книге, начала пробуждаться от её присутствия. Гермиона сглотнула и принялась читать, вглядываясь в аккуратные строчки вытянутого, несколько старомодного шрифта: «Существует редкое, но задокументированное явление: возможность проникновения одного мага в сновидения другого. Однако для этого должны быть выполнены два критически важных условия:» Первое — оба участника должны обладать достаточной магической силой. Простые чародеи, не имеющие мощного магического ядра, не способны преодолеть границу между сном и реальностью. Второе — между ними должна быть установлена глубокая, нерушимая связь. Природа этой связи может быть различной, но в её основе всегда — интенсивность и необратимость. Без этого даже самый сильный волшебник не сможет добиться постоянного доступа к чужому подсознанию.» Гермиона оторвалась от текста. Сердце билось всё быстрее, как если бы кто-то сжимал его в кулаке. Внутри разливался холод, тяжелый и липкий. Глубокая, нерушимая связь? С Беллатрикс? Это звучало безумием. Она должна была бы фыркнуть. Отмахнуться. Назвать это бредом. Но не смогла. Она знала. Знала, что это не просто сны. Не обрывки страха или подсознательные страхи, нет. Эти сны были чёткими, детализированными, как пережитая реальность. Беллатрикс в них была не тенью из памяти, не кошмаром. Она была — живой. И более того — в каждом сне она становилась ближе, настоящей. Сначала — угроза. Потом — напряжённый диалог. А теперь… поцелуй. Гермиона снова коснулась щеки. След остался. Она взяла со стола салфетку, провела по коже. Розоватое пятно действительно смазалось, как от настоящей помады.  Это не могло быть. Не должно было быть. Не имело права стать реальностью.  Она снова посмотрела в книгу, ища ответы. Но дальше не было ни пояснений, ни формул, ни обрядов. Просто: «Природа связи не поддаётся определению и может проявляться очень редко…» Гермиона крепче сжала книгу, в памяти вспыхнул тот момент — один из самых странных и необъяснимых в её жизни. Там, среди рушащихся стеклянных сфер пророчеств, осыпающейся тьмы, вспышек заклятий — именно тогда что-то произошло. Словно между ними проскочила невидимая искра. В тот хаос, в ту минуту, когда всё висело на волоске, Беллатрикс — Беллатрикс Лестрейндж, служительница Тьмы, убийца, безумная фанатичка — защищала ее. Возможно, именно тогда и родилась эта странная связь, о которой предупреждала книга. Неосознанная, но реальная.  И с того дня — с той самой ночи — сны стали приходить. Сначала смутные, пугающие. Потом — слишком яркие. А теперь… теперь они касались её по-настоящему. Беллатрикс смотрела на неё тогда не как на врага. В том взгляде не было презрения. Ни ярости. Ни безумия. Было что-то другое. Что-то такое, от чего внутри у Гермионы сжималось всё. Если связь действительно возникла тогда… Гермиона сглотнула, и вдруг ей стало трудно дышать. В груди будто разлилась леденящая пустота. И с ней — новый, страшный вопрос, медленно всплывший из глубин сознания: Если она может поцеловать меня во сне — и след от этого поцелуя остаётся в реальности — То может ли она… причинить вред? Мысль резанула, как острие ножа. Гермиона машинально провела рукой по щеке — там, где до сих пор ощущалась тёплая, пронзительно-реальная память губ, оставившая след. Помада, да. Она была настоящей. Этого не могло быть. И всё же — это было. Она отшатнулась, как от укуса. Книга, выскользнув из ослабевших пальцев, упала на пол. Страницы зашуршали. Гермиона смотрела на них, но слова сливались. Мысли путались. Что это за связь? Почему она возникла? Почему именно с ней? И если Беллатрикс способна проникать в её сны — значит ли это, что и Гермиона способна на это?  От размышлений её вырвал резкий, хриплый стук в стекло. Гермиона вздрогнула, подняв взгляд на окно. За тонкой рамой сидела птица — чёрная, зловещая, с блестящим, почти лаковым оперением и пронизывающими янтарными глазами. Это была не сова. Нет. Это была чёрная ворона, по размеру больше обычной, с клювом, словно выточенным из обсидиана. Она смотрела на Гермиону так, будто знала, кто она. И зачем пришла. Что-то в этой птице было тревожным. Почти человеческим. С опаской Гермиона приоткрыла окно, и прохладный утренний воздух ворвался в комнату. Ворона бесшумно скользнула внутрь и уселась на подоконник. Она не трепетала крыльями, не каркала. Только вытянула лапу, на которой крепился свёрток пергамента, аккуратно перевязанный чёрной нитью. — Ты… принесла мне это? — прошептала Гермиона, словно глупо надеясь, что птица ответит. Она потянулась, осторожно развязала тонкую ленту. Свёрток оказался странно тяжёлым. Но стоило ей дотронуться — как налетел ещё один порыв ветра, и птица встряхнула перьями. Она наклонилась — и клевнула Гермиону в палец. — Ай! — выдохнула Гермиона, инстинктивно отдёргивая руку. На коже выступила капля крови. Тонкая, алая, теплая. Капля упала на свёрток — и тут же впиталась в пергамент, засияв на мгновение кроваво-красным символом, словно древний рунный знак, который вспыхнул, а затем растворился. Заклятие крови. Гермиона побледнела. Кто-то использовал её кровь для создания магической печати. Её кровь, до сегодняшней ночи никому не доступную. Как? Почему? Кто мог это сделать? Она развязала свёрток до конца — и изнутри выпал тонкий, пергаментный лист и небольшой, искусно переплетённый чёрный блокнот, украшенный бархатной лентой. На письме — ничего, кроме одной начальной буквы, свернутой в вензель: «Б». Её пальцы дрожали. Письмо пахло тонким дымом и чем-то… терпким. Нечто знакомое и опасное. Гермиона раскрыла его.  Моя маленькая тайна, моя дорогая Гермиона, Наверное, мне следовало бы начать это письмо с чего-то вежливого, формального — “здравствуй”, “как поживаешь”, “прости за вторжение в сон, оставивший след от помады на твоей прелестной щеке”. Но ты ведь не глупая, не так ли? Мы обе знаем: никакого сожаления во мне не было. Мне нестерпимо видеть тебя каждую ночь. Так ярко, так близко. Ты — слишком живая, слишком настоящая даже в чужом сознании. Эта пытка — наблюдать, ощущать, почти дотронуться… и снова остаться одна. Ты не представляешь, как сильно ты себя вплела в мои сны. Сегодня я не выдержала. Да, я коснулась. Не думай, что мне было легко сдерживаться все эти ночи — ты даже не знаешь чего мне это стоит. Поцелуй был — невинным, по крайней мере, для меня и в то же время для меня… он был всем. Прошу прощения за дерзость. Или не прошу. Ты ведь всё равно меня не поймешь. Но это пока!  (Если ты сейчас сердито поджала губы — знай: мне бы очень хотелось это увидеть. Ты ужасно красива, когда злишься и не спрашивай откуда я это знаю.)  В любом случае, я обещаю — на этот раз я больше не притронусь. До тех пор, пока ты сама этого не попросишь. P.S.К письму прилагается один блокнот. В нём ты найдёшь то, что ищешь. И, возможно, то, чего не хочешь найти. Осторожнее, Гермиона. Ответы могут быть хуже кошмаров. — Б Гермиона сидела, не двигаясь. Письмо в её руках дрожало — чуть-чуть, почти незаметно, как будто сама пергаментная бумага пропиталась её внутренним смятением. Слова на странице… Они словно зазвучали эхом у неё в голове. Ласковые, колкие, двусмысленные, пугающе личные. Гермиона посмотрела на блокнот, всё ещё лежащий рядом. Она боялась открыть его и одновременно — боялась не открыть.