Ее имя

Площадь Гриммо №12 утопала в тишине. Только часы в библиотеке мерно тикали на фоне слабого поскрипывания пола, по которому сновали Уизли и некоторые члены Ордена. Лето подходило к концу, и напряжённость витала в воздухе, как нераспылённое заклинание. Гермиона в очередной раз захлопнула древний фолиант, стряхнув пыль с обложки. Всё без толку. Ни одна книга, даже те, что были спрятаны в старых шкафах, не давали разгадки на мучающие ее вопросы, не давали правды. Она сидела на полу, окружённая ворохом старых книг, вытянутых из библиотечного шкафа в углу библиотеки. Некоторые были запылёнными и едва не разваливались, другие — плотно заклеены магическими печатями. Она машинально взяла другую книгу из стопки, взгляд скользил по строчкам, но мысли путались. Скрипнула дверь. — Ты собираешься вскоре срастись с этими книгами? — лениво произнёс Сириус, заходя в комнату. Он потянулся, поморщился от хруста в спине и с усталым видом опустился в кресло у камина. — Я думал, это моя роль — быть призраком Гриммо Плейс. А ты, похоже, меня подсиживаешь. Гермиона едва заметно улыбнулась, не отрываясь от книги. — Кто-то же должен навести здесь порядок. — Наивная, — хмыкнул он, потянувшись к бутылке огневиски на каминной полке. — Этот дом не поддаётся порядку. Он живёт хаосом. Как некоторые из его бывших обитателей. Гермиона закрыла книгу, поправила закладку. В голову вдруг пришла мысль, пугающая ее но не дающая покоя, будто бы сама собой. — Сириус… а Беллатрикс Лестрейндж жила здесь, да? Он застыл, огневиски замер в руке. Несколько секунд он смотрел в огонь. — Да, изредка — коротко бросил он, будто это слово оставляло горечь на языке. — Ты когда-нибудь… — Гермиона говорила осторожно, словно шагала по льду. — Ну… ты общался с ней близко до того, как… всё это началось? До Азкабана? Сириус молчал дольше, чем она ожидала. В конце концов, он опустил стакан на стол, не притронувшись. — Конечно общался, — выдохнул он с тихой усмешкой. — Она же была моей любимой кузиной. Как родная сестра. Иногда — ближе, чем брат. Гермиона подняла брови, не скрывая удивления. — Правда? — В детстве она была совсем другой, — пробормотал он, словно удивляясь, что начал говорить. — Озорная, шумная, храбрая. Готова влезть в любую драку, если считала, что это справедливо. Мы с ней часто сбегали из дома, лазали на крышу, пугали домовых эльфов… Она казалась… живой. Он на мгновение замолчал, словно вспоминая. Его голос стал мягче. — Когда я был совсем маленький, устраивал всякие глупости — крал зелья, срывал семейные обеды. Родители были в бешенстве. А Белла… она всегда вставала между мной и ими. Говорила, что это она надоумилa. И отец… Он запнулся, глаза помрачнели. — Отец верил ей. Потому что она была старшей, потому что “наследница” — гордость рода. И наказывал её. Круциатусом. Гермиона похолодела. — Она… позволяла это? Сириус кивнул, не глядя на неё. — У нее не было выбора. Стояла до конца. Стиснув зубы. А потом… улыбалась мне, будто ничего не было. Я думал, она бессмертна. Или, может, она просто… не умела по-другому. Наступило молчание. Только треск дров в камине нарушал тишину. — Что с ней случилось? — прошептала Гермиона. Сириус тяжело выдохнул. — Я думаю… в какой-то момент она перестала играть по правилам. Её забрали родители, стали обучать отдельно. Окружили чистокровной идеологией, тьмой, фанатизмом. А она… у неё был талант. Сила. И она нашла кого-то, кто увидел это. Кто дал ей власть. Волдеморт. И тогда всё покатилось. Он взглянул на Гермиону с неожиданной теплотой. — Забавно. Ты задаёшь правильные вопросы, что я сам не понимая отвечаю на них —он усмехнулся — Иногда… в тебе есть что-то от неё. Гермиона опустила взгляд. От того, что она услышала, в груди разливался странный, вязкий холод. Беллатрикс. Не просто безумная Пожирательница. Когда-то — девочка, что вставала между братом и болью. Сириус налил себе огневиски, теперь не раздумывая, и залпом опрокинул. — Ладно. Хватит о прошлом. Я сейчас сам себе не нравлюсь. Он встал и ушёл, оставив Гермиону наедине с тяжестью новых вопросов. А у неё в голове снова вертелась одна и та же мысль: Кем ты была, Беллатрикс, до того, как всё пошло не так? И почему теперь ты приходишь ко мне? Хлопок за дверью, тяжёлый шаг. Гермиона вздрогнула и выронила книгу. Сердце тут же забилось чаще. Она выбежала в холл, едва не столкнувшись с Роном, и замерла у перил. Внизу, в тени у входной двери, Сириус распахнул объятия, а в них ввалился — буквально ввалился — Гарри. — Мелкий, ты же кости мне переломаешь, — пробормотал Сириус, но даже не думал отпускать. Он сжал Гарри так крепко, будто тот мог исчезнуть, как мираж, раствориться в пыльных стенах старого дома. — Гарри! — Гермиона почти споткнулась, сбегая по лестнице. За ней уже мчался Рон. — Гарри, ты цел?! — Живой, — выдохнул тот, наконец выныривая из Сириусовых объятий. Волосы растрепаны, лицо чуть вытянутое, но глаза по-прежнему те же — зелёные, упрямые и усталые. — Где ты был?! — взорвался Рон. — Ты что, совсем с ума сошёл? Мы волновались, мама почти в истерику ударилась! — Ну привет, Рон, — с усталой усмешкой ответил Гарри. — Приятно знать, что я нужен. — Ты идиот, — бросила Гермиона, сжимая его в объятиях так же крепко, как до неё Сириус. — Но… я так рада тебя видеть. Он обнял её в ответ, мягко, но искренне. И на короткий миг в груди Гермионы стало тише. Ненадолго утихли сны, страхи, вороны, странные письма и чувство, будто кто-то всё время стоит у неё за спиной. Семья Уизли окружила Гарри кольцом из слов и объятий. Молли цокала языком, шлёпала Гарри по плечу, проверяя, не осунулся ли он. Джинни улыбалась, сжав губы, а Фред и Джордж начали состязание в том, кто первым утащит Гарри в свою комнату. Позже, когда дом затих и вечерние тени легли на гостиную, трое друзей оказались в креслах у камина. Сириус с Артуром ушли в кухню обсуждать какие-то дела Ордена, и Гермиона, наконец, решилась. — Ну? — спросила она, поджав ноги. — Ты собираешься рассказать, где был? Или нам снова догадываться по статьям в «Пророке»? — Всё не так уж и секретно, — пожал плечами Гарри, — но странно. Мы с Дамблдором были… в гостях. У одного бывшего профессора. — В гостях? — повторил Рон. — Да. У Слизнорта. Думаю, Дамблдор что-то проверяет, но мне он не всё сказал. Он… был каким-то задумчивым. Почти мрачным. Всё время говорил о воспоминаниях, о прошлом. Гермиона нахмурилась. Слизнорт? Она знала о нём только по слухам. Но главное было не это — тон Гарри. В нём сквозила тревога, то самое ощущение, которое она и сама ловила в голосе директора в последние месяцы. Будто он знал больше, чем позволял себе сказать. — Ты думаешь, он что-то ищет? — осторожно спросила она. — Я не знаю. Но уверен: он готовится к чему-то важному. И… как бы это глупо ни звучало — он готовит и меня. Комната погрузилась в гнетущую тишину, пока разговор не перешёл на другую тему — атаки, страх, всё более отчётливое приближение войны. Рон рассказал, что подслушал разговор родителей, как в одном из посёлков неподалёку от Хогсмида произошла атака: дома испепелены, людей не нашли. — Там был знак. Метка. Пожиратели смерти. Гермиона молчала. Руки у неё дрожали — она сжала их, чтобы этого не было видно. Беллатрикс. Она одна из тех кто может быть причастен к этому. Это имя звучало как трещина в стекле. Внешне — чудовище, убийца, фанатичная последовательница Того-Кого-Нельзя-Называть. Но в её снах… всё было иначе. Тот же голос, тот же смех — только не холодный, не колючий, как зимний воздух. Та же женщина — только мягкая, если не считать… сарказма. Во сне она дразнила Гермиону, как кошка дразнит мышь, но уже не заводя в угол. И всё же в её голосе была… странная привязанность. Что-то нежное, запутавшееся в острых словах. Гермиона облизнула пересохшие губы. — Они… они становятся смелее, — пробормотала она. — Всё ближе. — Да, — кивнул Гарри. — И мы не знаем, где они ударят дальше. А ты знаешь, подумала Гермиона. Знаешь, кто стоит среди них. Кто убивает, кто смеётся, кто когда-то спас тебя в Отделе тайн. Кто дразнит тебя в каждом сне, как будто хочет, чтобы ты нашла ответ — но никогда не скажет его прямо.

***

Утро выдалось пасмурным — серое, неподвижное небо нависало над Лондоном, и даже волшебное пламя камина на площади Гриммо казалось менее тёплым. Всё семейство Уизли, Гермиона и Гарри, одетые в мантии, собирались у камина, готовясь к путешествию в Косой переулок. — У всех есть списки? — Молли металась по комнате, держа в одной руке мешок с галлеонами, а в другой — перечень нужных покупок. — Джинни, шарф! Рон, не забудь про зелья! Гарри, держись крепче, когда будешь входить в камин! — Как будто он первый раз, — проворчал Рон, закатывая глаза. — Это Косой переулок, а не лавка сладостей! — отрезала Молли. — Сейчас кругом опасно, и я не хочу, чтобы кто-то… Она осеклась. Слово «пропал» висело в воздухе, так и не сорвавшись с губ. Все знали, что в последнее время маги исчезают. Особенно — магглорожденные. Они один за другим вошли в зеленое пламя камина — и уже через секунду выныривали в каминной решётке. Гермиона вышла первой и едва не споткнулась — не от пепла, а от атмосферы. Косой переулок изменился. Когда-то он был шумным, ярким, полным витрин с мигающими вывесками, детского смеха и звонких голосов продавцов. Сейчас улица казалась тусклой и глухой, как будто её покрыл невидимый туман. Витрины были заколочены, многие магазины — опечатаны. Даже лавка волшебных сладостей, некогда украшенная радужными флажками, выглядела угрюмой: витрина была пустой, а продавец сидел за прилавком, уткнувшись в газету, где крупным заголовком пестрело: “Пожиратели смерти атаковали новый квартал”  — Весёлое место, — пробурчал Джордж, осматривая улицу. — Дух школы прям витает в воздухе, — усмехнулся Фред. — Ладно, — вздохнула Молли, оглядывая всех. — Сначала мантии, потом книги, затем ингредиенты. Не теряйтесь и держитесь вместе! Но Гермиона уже отвлеклась. Что-то в воздухе тревожило её. Тонкая, липкая дрожь между лопаток, как будто кто-то… смотрит. — Я схожу за книгами одна, — сказала она как можно спокойнее. — Встретимся у лавки с котлами? — Только будь осторожна, — нахмурилась Молли. — И не ходи по переулкам. Гермиона кивнула и поспешно направилась к «Флоришу и Блоттсу», стараясь дышать глубже. Магазин был полон — люди суетливо сновали между полками, хватая пособия по защите, целебные сборники, тома с рекомендациями, как обезопасить дом от проникновения Пожирателей. Она провела пальцами по корешкам книг, взяла несколько новых изданий, включая «Продвинутую защиту от Тёмных Искусств» и «Ловушки Магии: Распознать и выжить». Но её мысли были далеко. Где-то здесь. Она может быть где-то рядом. Гермиона чувствовала это. Как будто каждый её шаг отбрасывал вторую, невидимую тень. Подойдя к кассе, она на мгновение подняла взгляд — и замерла. Через мутное стекло магазина, на другом конце улицы, сидела ворона. На вывеске заколоченного магазина, прямая, чёрная, будто вырезанная из ночи. Ветер ерошил её перья, но она сидела неподвижно. Только глаза — умные, слишком внимательные — смотрели прямо на неё. Гермиону пробил холодный пот. Она разом вспомнила всё: сны, голос Беллатрикс, письмо, печать из крови… День, переулок, шум — всё исчезло. Осталась только эта точка — между её взглядом и глазами вороны. Будто бы связанные с ней. — Извините! — бросила она продавцу, швырнув несколько галлеонов, и вылетела на улицу, чуть не сбив старушку с тростью. Воздух казался гуще. Плотнее. Ворон на вывеске уже не было. — Гермиона! — послышался знакомый голос. Она резко обернулась — и врезалась прямо в Гарри и Рона. — Ты что, сбежала от кого-то? — удивился Рон. — Мы тебя искали, — добавил Гарри. — Хорошо, что нашли. Мы только что видели Малфоя. Гермиона моргнула, пытаясь сфокусироваться. — Что?.. Где? — В «Борджин и Беркс», — понизил голос Гарри. — Мы прошли мимо. Он был внутри, и что-то передавал хозяину. Похоже, они спорили. Он прятал что-то в мантии. — Он выглядел так, будто собирается кого-то убить, — пробурчал Рон. — У него вообще взгляд стал… дикий. — Гермиона? — Гарри наклонился к ней. — Ты нас вообще слушаешь? Она перевела на него глаза. Хотела ответить, но слова застряли в горле. Как она могла им сказать, что только что видела ворону, связанную с женщиной, имя которой здесь — как яд? Что эта женщина живёт в её снах, оставляет следы на коже и в памяти? — Прости, — выдавила она. — Просто… устала. Слишком много людей, слишком много шума. — Понимаю, — Гарри положил руку ей на плечо. — Но если что — скажи. Мы рядом, Гермиона. Она кивнула и отвела взгляд. Где-то за крышами — или в тенях — может быть она. Беллатрикс. Прячется. Следит. И Гермиона не знала, чего боится больше — встречи с ней… или того, что хочет этой встречи сама.

***

Гермиона долго лежала в постели на площади Гриммо, уставившись в потолок. Снаружи едва слышно шумел ветер, где-то поскрипывали старые доски, а за занавеской блекло мерцал свет уличного фонаря. Остальные давно уснули. Даже Рон не храпел — спал как убитый, измотанный долгим днём. Но не она. Мысли вихрем носились в голове, не давая покоя. Ворона. Она снова была там. Не галлюцинация, не игра воображения. С каждым разом всё яснее: Беллатрикс действительно где-то рядом. Следит. Ждёт. И, возможно, уже давно переступила черту между их сном и реальностью. Я снова её увижу, подумала Гермиона, ощущая, как где-то глубоко внутри холодок возбуждения борется с волной страха. Я снова встречусь с ней этой ночью. И тут её осенило: Я каждый день ложусь спать с мыслью о том, чтобы увидеть Беллатрикс Лестрейндж. Сердце забилось сильнее. Что с ней происходит? С ума сошла? Стокгольмский синдром с привкусом темной магии? Пока она всё ещё уговаривала себя, что это просто магическая связь, не более, сознание начало ускользать. Потолок размылся. Простыни под ней стали будто мягче. В ушах — тишина, как перед грозой… …я моргнула. И не сразу поняла, что уже во сне. Всё выглядело так же — комната на площади Гриммо, та же старая мебель, тусклый свет из-за штор. Только… воздух другой. Более плотный, насыщенный. И… я не одна. — Что-то ты сегодня задумчивая, — раздался голос из тени. Я вздрогнула. Она была там. Беллатрикс. Стояла у окна, будто появилась в тот самый миг, когда я моргнула. Или была здесь всё это время, дожидаясь, пока я найду её взгляд. Лунный свет заливал комнату серебром, и она казалась сотканной из ночи. Силуэт — изящный, почти призрачный, но при этом… слишком реальный. Резкий. Опасный. На ней было то же платье, что я видела в других снах: длинное, обтягивающее, с глубоким корсетом, подчёркивающим тонкую талию и изгибы её тела. Всё в ней дышало властью, уверенностью… и чем-то тревожащим. Её волосы были растрёпаны, как всегда — хаос, подчёркивающий порядок её безумия. Один чёрный завиток упал на щеку, почти касаясь губ. Эти губы… чёрт возьми, даже во сне они вызывали странную дрожь. Полуулыбка, насмешка, словно она знала что-то, чего не знала я. Словно всё происходящее здесь — только её игра, и я в ней не больше чем пешка. Или — хуже — зритель, увлечённый спектаклем, который боится признаться себе, как он прекрасен. А потом — глаза. Я не готова была к ним. Никогда не готова. Тёмные, колючие, пронизывающие насквозь. Она смотрела на меня — не просто глядела, нет, вчитывалась. Как будто мои мысли уже были у неё на языке. И в этом взгляде не было безумия. Только… печаль. Скрытая глубоко. И желание. И что-то такое тёплое, чего я не хотела в ней видеть. Я не могла оторваться. Сердце колотилось. Грудная клетка казалась тесной. В комнате было слишком тихо — даже тиканье часов исчезло. Только она. Только я. Только это ощущение, будто весь мир сузился до луны, падающей сквозь окно на её плечи. Она была красива. Непростительно красива. И я ненавидела себя за то, как сильно это чувствовала. — Не узнаёшь родную спальню? — продолжила она, едва заметно улыбаясь. — Когда мы с Андромедой оставались у тёти, я обычно ночевала в соседней. Эта была мала для моего характера. Холодная, скрипучая… и пахла пылью и отчаянием. Дом Блэков, как он есть. — У тебя… какое было у тебя детство? — спросила я, не в силах удержаться. Она хмыкнула, качнув головой. — У кого из нас вообще было детство, гриффиндорская ты идеалистка? — с сарказмом, но без злобы. — А теперь, представь себе, я стою в твоей спальне. И ты не уверена, это сон… или нет. Я права? Я не была. — Завтра ты возвращаешься в Хогвартс, — протянула она, отходя от окна и подходя ближе, почти крадучись. Её голос был мягким, бархатным… но в нём сквозил яд, обёрнутый в ленту. — Восторженно вернёшься в своё царство знаний. Пыльные полки, морализирующие профессора… ах, и, конечно, твои драгоценные друзья. — она прищурилась, с притворным интересом наклоняя голову. — Особенно один чёрноволосый избранный. Ты ведь ради него вечно ввязываешься во все эти игры с героями и монстрами, не так ли? Я замерла, всматриваясь в её лицо, в ту издевательскую полуулыбку, что играла на губах. — Или… — она чуть наклонилась вперёд, в её голосе появилась сладкая, почти нежная насмешка, а дыхание обволакивало меня — ты просто не выносишь мысли остаться вне ответа. Умная девочка, та, что всегда знает лучше всех. Неудивительно, что профессора тебя обожают. Уверена, ты даже во сне цитируешь законы трансфигурации. Наверное, они у тебя на зубах вырезаны. Я почувствовала, как покраснела, но не от стыда — от возмущения… и чего-то ещё. Она видела меня насквозь. Или думала, что видит. — Ты… — начала я, но не знала, что сказать. Она лишь усмехнулась, отходя от моего лица, опираясь на спинку кресла. — Я многое про тебя узнала, — её голос стал мягче. — Всё, что мне удалось найти. Но… мне хотелось бы услышать от тебя. Всё остальное. Что ты любишь, что ненавидишь. — ее голос стал игривый — Кого ты боишься. Что заставляет тебя плакать, а что радоваться. — Это всё… лож! — я выдохнула. — Ты просто используешь меня. Чтобы добраться до Гарри. Ради Тёмного Лорда. Она замолчала. Лицо — до этого острое, насмешливое — вдруг стало… другим. Почти уязвимым. В этой тени молчания сквозь её маску прорезалась неуверенность, какая-то трещина, которую, казалось, она сама не замечала. Я видела, как дрогнули её губы, как взгляд скользнул мимо меня — как будто она не хотела, чтобы я увидела её такой. — Много лет назад, — заговорила она наконец, и голос её был другим, глухим, будто сорванным изнутри, — я бы сделала для него всё. Всё, что он попросил. Даже… даже влезла бы в разум маглорожденной. Она усмехнулась, но смех вышел сухим и сломанным. — Хотя тогда мне это казалось… отвратительным. Грязным. Унижением. Так осквернять мою магию. Я почувствовала, как в груди что-то резко сжалось. Она не смотрела на меня, будто боялась, что если встретится взглядом — сломается. А может, я боялась этого больше. — Но… Пауза. Резкий вдох. — Потом ты стала приходить ко мне. Каждый. Чёртов. День. Я не могла отвести глаз. — Ты заходила в мою темницу, Гермиона. Без палочки. Без щита. — Голос её задрожал, но не сорвался. — Ты… ты — будучи светлой, правильной, живой. Ты приходила, и просто… Смотрела на меня так, будто я всё ещё человек. Пока не исчезал мой крик. Пока я не могла… дышать. Она сжала кулаки — резко, болезненно. Я видела, как напряглись мышцы на её руках, как дрожь пробежала по плечам. Казалось, она сама боролась с тем, что вырывалось наружу, как будто эти слова раздирали её изнутри. — Я не просила об этом, — прошептала она. — Но ты приходила снова. И снова. И однажды… я поняла, что если ты исчезнешь — я не выберусь. Никогда.  — Ты спасала меня четырнадцать лет. Только ты. Я должна тебе жизнь. И если мне придётся защищать тебя… даже от самого Лорда… — её голос с каждым словом становился тише, но в нём нарастало что-то опасное, решительное. Она медленно подняла глаза — в них плескались ярость, боль… и что-то совсем иное, тянущее, тяжёлое, как неизбежность. — Я это сделаю. К чёрту клятвы. К чёрту страх. Я не позволю ему забрать тебя. Мир вокруг будто сжался. Звук исчез. Осталась только она, стоящая передо мной, раздетая до самой сути — не в буквальном смысле, а душой. И в этом было нечто ужасающе интимное. Как если бы она отдала мне ключ от клетки, в которой сама жила слишком долго. Я не могла вымолвить ни слова. Это было… слишком. Слишком личное. Слишком опасное. Сердце стучало где-то в горле, язык отказывался слушаться. — Ты… это не серьёзно, — выдохнула я, почти умоляюще. Потому что если это правда… если она говорит искренне — тогда всё рушится. Беллатрикс резко отвела взгляд, плечи напряглись, словно её ударили. Мгновение — и я увидела, как в ней что-то захлопнулось. Вернулась та самая маска. Её пальцы коснулись кресла, как будто ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сорваться. — Ну конечно, — сказала она, наигранно вздыхая, и в голосе снова зазвучала лёгкость, фальшиво-беззаботная. — Я просто старая сумасшедшая Пожирательница. У меня фетиш на книжных заучек. Ты ведь знаешь, какой я могу быть. Она улыбнулась, но в этой улыбке не было ни грамма веселья. Только горечь и защита. Маска. Щит. И я видела — она поставила его не против меня. А чтобы спастись от себя самой. — Не пытайся всё усложнять, маленький львенок. — Нет. Ты что-то скрываешь. Ты… ты не просто так здесь. Ты хочешь… — Угадать, какого цвета у тебя глаза, когда ты злишься? — усмехнулась она, подходя почти вплотную, так что я чувствовала её дыхание и тот самый запах, свойственный только ей, узнаваемый мной — Кстати, мне нравится, когда ты злишься. — Её голос стал ниже, хрипловатый — почти шелестом у самого уха — Удивительно, как в тебе так сочетается ум и… темперамент. Знаешь, я всегда думала, что книжные девочки такие… скромные. А ты — другая. Особенно когда в тебе закипает что-то.  Она чуть склонила голову, глядя мне прямо в глаза, с тем самым взглядом, от которого сердце сжимается, а мысли — путаются. — Я даже боюсь представить, как ты выглядишь, когда злишься по-настоящему. Хотя… — она лениво провела пальцем по моей щеке, — бояться я, конечно, не стану Я покраснела. — До встречи, маленькая всезнайка, — прошептала она — Не переусердствуй со своими расследованиями… а то придётся тебя спасать ещё четырнадцать лет. Я хотела ответить — крикнуть, спросить, остановить её, но мир начал трескаться, будто зеркало. Свет растекался по углам. Гермиона резко открыла глаза. Комната. Тишина. Одеяло сбилось, горло пересохло. Она снова пришла. И… сказала слишком много. И в то же время — ничего. Что было правдой? Что — манипуляцией? Почему с каждой ночью Беллатрикс казалась… не врагом, а чем-то иным? Противоречивым. Живым. Страшным и родным. Гермиона прижала руку к щеке. Она ещё чувствовала лёгкое прикосновение — или хотела чувствовать. Утро наступало. И в нём — реальность. А в реальности Беллатрикс Лестрейндж — убийца. И всё равно… она спасла её. И теперь Гермиона уже не была уверена, кто кому должен жизнью.