Ее имя

Первое утро в Хогвартсе всегда пахло тёплым хлебом, вкусным завтраком и  будущими учебными буднями. В Большом зале звенели голоса, в воздухе парил золотой свет, отражённый от потолка, подражающего ясному сентябрьскому небу. Гермиона сидела за длинным столом Гриффиндора между Гарри и Роном, держа перед собой свежий выпуск «Ежедневного Пророка». На первой полосе — жирный заголовок:       «Пожиратели смерти атаковали магловский мост. Министры назначили встречу»  Под заголовком — чёрно-белая колдография моста, уходящего в реку, и маггловские машины, покосившиеся, как детские игрушки. Снято с высоты, скорее всего — с мётлы. Гермиона сжала пальцы на краях газеты. — Это Вестминстерский мост, — хрипло сказала она, — он в центре магловского Лондона  — Да — кивнул Гарри, наклоняясь. — Они даже не пытаются прятаться. Это уже не просто атаки — это послания. — Маггловские новости называют это “обрушением конструкции”, — добавил Рон, ковыряя яйца. — Как будто это само собой произошло. — Все решил, что они не заслуживают знать правду, — пробормотала Гермиона, убирая газету. В этот момент в зале что-то изменилось — как будто воздух натянулся. Что-то пронеслось над головами, мягко шелестя крыльями. Та самая чёрная ворона села прямо перед Гермионой на край стола, расправив крылья с внезапным шумом и величественно выпрямляясь. На её лапке висел аккуратный свёрток, перевязанный черной лентой, словно подарок из мира, с которым Гермиона отчаянно пыталась не иметь ничего общего. Всё в Большом зале замерло на мгновение. Гул голосов стих, ложки застыл в воздухе, а ученики начали оборачиваться в сторону Гриффиндорского стола. Гермиона оцепенела. Сердце забилось где-то под горлом. Веки чуть дрогнули — она узнала её. Ворону. Ту самую. Беллатрикс. Она не сразу потянулась за свёртком — сперва инстинктивно оглянулась. Гарри что-то обсуждал с Джинни, но Рон уже бросил настороженный взгляд на птицу. Джинни приподняла брови. Несколько младшекурсников за столом с любопытством вытянули шеи. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. В горле пересохло, и пальцы невольно вцепились в край скамьи. Слишком открыто. Слишком рискованно. Почему она прислала ворону сюда, среди всех? В груди сжалось от тревоги, а в голове — лишь одна мысль: если кто-то догадается… если кто-то поймёт… Она медленно, с натянутым спокойствием, потянулась за свёртком, стараясь не смотреть вороне в глаза, но та, как обычно, не сводила с неё взгляда — холодного, цепкого, разумного. Почти вызывающего. В нём было что-то большее, чем просто инстинкт. — Это ещё что? — пробормотал Рон, щурясь. — Птица ошиблась адресом? На что ворона неодобрительно каркнула на парня.  — Это тебе? — спросила Джинни, с интересом приподнимая бровь. Гермиона аккуратно сняла свёрток с лапки вороны, боясь что она ее снова укусит. Та каркнула тихо, почти одобрительно, и вспорхнула, растворившись в утреннем свете. Под лентой оказался… цветок. Удивительно нежный, фиолетово-серебристый, с длинным изогнутым стеблем и свисающими вниз кистями. А под ним — записка, написанная тонким, изящным почерком. «Береги себя в новом учебном году, Грейнджер. Я слежу. — Б.» Гермиона почувствовала, как у неё пронзило внутри. Не страх. Трепет, странное тепло — словно кто-то коснулся её мысли. — Это глициния, — раздался голос слева. Невилл отставил чашку и чуть покраснел. — Цветок означает мягкость характера, ум, выносливость и… ну, целеустремлённость. Я…я читал в магловском сборнике. — Это кто тебе такое прислал? — резко спросил Рон, хмурясь. — Ты вроде как… ни с кем не встречаешься, да? — Рон! — воскликнула Джинни. — Это вообще не твоё дело. Если кто-то хочет прислать ей красивый цветок — это не повод возмущаться! — Ага, особенно если это какой-то… странный тип с воронами! — буркнул Рон. — Слишком пафосно, даже для поклонника, кто вообще заводит ворона для посылок. — Это просто цветок, — тихо сказала Гермиона, стараясь говорить ровно. — Я не знаю, кто его прислал. Но слова были будто сквозь вату. Они звучали, но не гасили ни взглядов, ни напряжения в воздухе. Она пряталась за голосом, за ровной интонацией, как за щитом, надеясь, что никто не заметит, как дрожат её пальцы на стебле. А внутри всё бурлило — тяжело, необъяснимо. Пульс бился в висках, словно кто-то изнутри постукивал в череп: ты ведь знаешь, от кого это. Глициния мягко касалась кожи — хрупкая, почти воздушная, и при этом казалась тяжелее любого письма. Её аромат был сладкий, тягучий, с чуть терпкой нотой — как чужой голос, шепчущий тебе на ухо издалека. Что-то в этом цветке было… нежное. Личное. Опасное. Почти невозможное. И слишком знакомое. Как сон, в котором ты всё чувствуешь настоящим — и просыпаешься с ощущением утраты. Она опустила взгляд на записку — тонкий свиток, завязанный черной лентой. Почерк был всё тем же — чуть размашистым, полным живого, дикого характера. Береги себя в новом учебном году. И подпись — это странное, тревожное, почти ласковое: «Я слежу». Ответ был не в словах. Он был в изгибе крыльев вороны, в том, как она замерла, в упор глядя на неё, прежде чем взлететь. Он был в том, как цветок будто согревал ладони — в этом странном, внутреннем знании: это от неё. И с этим знанием приходил трепет — болезненный, тревожный, сладкий. Сердце сжималось в груди, будто кто-то осторожно дёрнул за невидимую нить, тянущуюся между мирами, снами, запретами. Гермиона подняла глаза и увидела, как Джинни спорит с Роном, Гарри хмурится. Кто-то смеётся за спиной. Жизнь вокруг кипела, как всегда. Но внутри у неё разливалось нечто другое. Она помнит обо мне. Она следит. Она… заботится? — даже подумать об этом было страшно и стыдно одновременно. Но в этом страхе была искра, от которой невозможно было отвести душу.

***

Аромат пергамента и свежесваренного кофе слабо витал в воздухе подземного класса зельеварения, разбавленный лёгким запахом известки и влажного камня. Гермиона сидела за первым рядом парт, аккуратно перелистывая свой учебник и делая пометки в блокноте. Её сосредоточенность была почти искусственной — неуверенно натянутой, как струна. Она чувствовала, как в ней бурлит внутреннее беспокойство, тлеющее с тех пор, как ворона оставила ей глицинию. Дверь с шумом распахнулась, и в класс, запыхавшись, влетели Гарри с Роном. — Извините, профессор, нас только что допустили к курсу, — быстро сказал Гарри, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. Слизнорт, уже стоящий у котла посреди класса, повернулся к ним с радостной улыбкой, сложив руки на груди. — Ах, мистер Поттер! Мой дорогой мальчик! Проходите, не стесняйтесь! У нас как раз начало! Места ещё есть.  Слизнорт, довольно потерев руки, продолжил: — Сегодня, мои дорогие, мы не просто изучим зелья — мы их почувствуем! Узнаем, как они пахнут, как ведут себя, как живут! Ведь настоящее зельеварение — это не точная наука, а искусство! Он с таинственным видом повернулся к котлу, стоявшему в центре класса, и положил ладонь на крышку. — Кто отгадает, что тут? — с лукавой улыбкой спросил он. — Это будет наш первый маленький тест. И с театральным жестом поднял крышку. Оттуда поднялся лёгкий пар — жемчужный, струящийся, словно заклинание. Он медленно расползался по аудитории, окутывая учеников едва уловимым, но чарующим ароматом. Гермиона не сводила глаз с клубящегося пара. Серебристые струйки тянулись к ней, и с каждым вдохом она всё отчётливее ощущала запах: терпкий, мрачный, запретный. Знакомый до дрожи. До страха. Она похолодела. В голове эхом прозвучало имя, которое она боялась даже мысленно произнести: Беллатрикс. Слизнорт хлопнул в ладоши, возвращая класс к реальности: — Кто-нибудь узнаёт этот запах? Не бойтесь, мои дорогие! Всё, что вы чувствуете, — отражение вашей души. Ваших предпочтений… симпатий… Вдохновений, если угодно. Гермиона приподняла руку, медленно, будто через силу. Сердце грохотало. — Это… — она старалась говорить ровно. — Это Амортенция. Любовный эликсир. Один из самых сильных. У каждого он пахнет по-разному, в зависимости от того, что человеку особенно дорого. — Превосходно! — радостно воскликнул Слизнорт. — Десять очков Гриффиндору! Но Гермиона едва слышала его. Она снова села, уткнувшись в страницу своего учебника, хотя взгляд её ничего не читал. Проклятье… Запах Беллатрикс всё ещё витал в воздухе — или в её памяти. Пар от Амортенции всё ещё лёгкой вуалью висел в воздухе, и её разум упорно не желал возвращаться к реальности. Запах её… Почему именно он? Почему я… Нет, это абсурд. Это невозможно. Это… опасно. Но мысли продолжали клубиться внутри, как дым над зельем. Беллатрикс — яростная, беспощадная, но в этих снах — живая. Теплая. Взгляд, в котором скрывалась бездна. Голос, то ласковый, то жгуче-насмешливый. То, как она смотрела. Словно знала её всю. Слишком хорошо знала. — Ну что ж, — произнёс профессор Слизнорт, потирая ладони и выходя из-за котла, — разогрелись? Тогда приступим к нашему настоящему заданию! Он щёлкнул пальцами, и по классу разнеслось лёгкое позвякивание — крышки от котлов приподнялись, ингредиенты на полках чуть дрогнули. — Сегодня вы будете варить довольно редкий, но чрезвычайно изысканный эликсир — Драугус Мортис. Известен как Эликсир мнимой смерти. Сложен, капризен, требователен к точности, а потому… — он приподнял золотой флакон с переливающейся жидкостью, — победитель получит бутылочку Феликс Фелицис. Удача — редкий и приятный спутник, не так ли? По классу пробежал восторженный гул. Глаза студентов засветились — у кого азартом, у кого завистью. — Начинайте! У вас есть один урок. Гермиона взялась за дело автоматически, привычным движением достала нож, ингредиенты, аккуратно разложила всё на столе, но руки у неё дрожали. Слизнорт, взволнованный предстоящими результатами, прохаживался по рядам, а в классе уже зашипели котлы, затрещали корешки трав. У Невилла что-то задымилось уже на третьей минуте, и он поспешно начал махать рукой, чтобы развеять пар. Гарри, несмотря на поздний приход, варил с лёгкостью — следуя каким-то неочевидным пометкам в старом учебнике. Его зелье уже стало прозрачным и густым, как мёд. — Говорю тебе, у этой книги свой мозг, — шептал Рон, удивлённо наблюдая за тем, как зелье Гарри ровнеет до нужной консистенции. — А ты ещё что-то переделал в шаге три? — Просто нарезал как было написано на полях, — ответил Гарри, бросив взгляд на Гермиону. Та выглядела… не как обычно. Она пыталась отмерить настой сухоцвета, но рука у неё дрогнула — и несколько капель пролились мимо, оставив след на мантии. Сконцентрируйся, — говорила она себе. — Сейчас нельзя думать о ней. О снах. О губах, гла… Она зажмурилась. Прекрати. Но каждое движение давалось с трудом. Пальцы будто не слушались. Что-то шипело, пахло подгоревшей мятой, цвет зелья начал уходить в тревожный серо-зелёный, а Гермиона не могла заставить себя думать чётко. Сердце всё ещё стучало с запозданием от того запаха — из котла Амортенции, из сна, из воображения. Она уронила ложку в зелье. — Гермиона? — прошептал Гарри. — Ты в порядке? — Да, просто… — она поспешно убрала руку, — я не выспалась. Слизнорт подошёл сзади, заглянув в её котёл. Его лицо чуть скривилось. — Это не похоже на вашу работу, мисс Грейнджер. От слова совсем. — Простите, профессор, я… переделаю. Он добродушно махнул рукой: — Не переживайте. Даже великие зельевары ошибались. Но боюсь, что на Феликс Фелицис у нас уже есть претендент. Гермиона перевела взгляд — и увидела, как зелье Гарри медленно перетекает в мерный флакон. Светло-золотистое, сверкающее. Он справился… а я нет.

***

Коридоры Хогвартса были наполнены шумом и гулкими шагами — ученики поспешно переходили из одной аудитории в другую, обсуждая прошедший урок. Гермиона шла рядом с Гарри, Роном и Невиллом, слегка нахмурившись, словно с ней что-то не так. Гарри улыбался во весь рот, в руках у него было маленькое пузырёк с блестящим зельем — Феликс Феликис. Рон, шагнув рядом, почесал затылок и хитро улыбнулся: — Ну и что теперь? Собираешься с помощью этого чудо-зелья выиграть лотерею? Или, может, пройдёшь с ним все экзамены в конце года, и тогда нам не придётся волноваться Гарри рассмеялся: — Может, и так. Но пока что лучше приберечь его на случай, когда действительно пригодится. Гермиона шла чуть позади, сжала в руках книгу и нахмурилась, её мысли кружились далеко от радостного разговора. В памяти всплывал едва уловимый, но такой отчётливый запах амортенции, который она почувствовала на уроке — пронзительный, завораживающий. И образ Беллатрикс Лестрейндж, словно тень, следовал за ней, не давая сосредоточиться. Этот запах словно плыл рядом, шептал что-то, что Гермиона не хотела слышать. — Гарри, — вдруг произнесла Гермиона, отрывшись от своих мыслей и сделав шаг вперёд, — ты ведь знаешь, что использовать подобные зелья на экзаменах или соревнованиях — против правил. За это могут отчислить. Рон закатил глаза, с нескрываемым раздражением: — Да кто это узнает? Если не рассказывать всем на весь Хогвартс, никто и не заметит. Немного риска — это даже весело. Гермиона устало вздохнула, махнула рукой, словно пытаясь отогнать сомнения. Взгляд её задержался на Гарри, который всё ещё сиял от собственной победы. — Гарри, — осторожно спросила она, — а как тебе вообще удалось сварить зелье? Я же точно следовала всем инструкциям из книги, а у меня ничего не получилось. Гарри пожал плечами и усмехнулся: — Честно говоря, я не совсем следовал инструкции. Читал пометки на полях. Кто-то оставил там подсказки — именно по ним у меня и получилось сварить зелье идеально. Гермиона приподняла бровь, её голос звучал почти с вызовом: — Пометки на полях? Как такое возможно? Ведь сама книга — официальное руководство, а эти каракули на полях оказались полезнее? Друзья подошли к двери кабинета трансфигурации, где уже собирались ученики. Гермиона глубоко вздохнула, словно пытаясь прогнать туман, затуманивший разум. Войдя в класс, она заняла своё место у первой парты. Пока остальные оживлённо обсуждали предстоящий урок, Гермиона открыла книгу и начала быстро переписывать рецепт зелья живой смерти. Это зелье она хотела изучить ещё раз, без спешки, чтобы понять все тонкости и, возможно, приготовить его заново, но уже с успехом. Но когда класс затих и дверь открылась, впуская профессора Макгонагалл, Гермиона взглянула вниз — на страницы блокнота, который держала в руках. — Это… — пробормотала она с лёгким удивлением, узнав знакомые очертания и переплет. В спешке и невнимании она переписала рецепт именно в тот самый блокнот, что еще летом пришёл ей вместе с письмом от Беллатрикс. Сжав губы, Гермиона мысленно простонала: С этим мне придется разобраться позже Она быстро закрыла блокнот. Профессор Макгонагалл начала урок, и Гермиона сделала всё возможное, чтобы сосредоточиться на настоящем — но внутри продолжала тихо бунтовать.

***

В огромном, заполненном до отказа Большом зале стоял гул голосов, звон посуды и смешки. Повсюду вспыхивали разговоры, смех и шум — вечерний ужин в разгаре. Гермиона сидела за длинным столом Гриффиндора, перед ней лежала тарелка с едой, которую она едва касалась. Её взгляд бегал по блюдам, но аппетита не было — руки лениво ковыряли картофель и овощи, оставляя тарелку почти нетронутой. Вокруг неё друзья оживлённо болтали, спорили и шутили, наслаждаясь едой и отдыхом после долгого дня. Рон рассказывал какую-то забавную историю, Невилл с восторгом делился подробностями нового урока, Гарри же смеялся и шутил, поднимая настроение всем вокруг. Но Гермиона казалась отстранённой, словно находилась в другом мире. Она провела день, пытаясь сосредоточиться, но в голове постоянно звучала одна навязчивая мысль — амортенция, этот зельеваренный аромат, который с точной до мурашек детализации воспроизвёл запах Беллатрикс. Она ощущала его так отчётливо, словно эта женщина стояла прямо рядом, как во снах. Как могла она влюбиться? В женщину? Эта мысль не беспокоила Гермиону так сильно, как могла бы — она давно была достаточно открыта и лояльна к своей ориентации. Ее беспокоило другое — это была не просто женщина, а именно в Беллатрикс Лестрейндж — жестокая, безжалостная последовательница Волдеморта, та, кто провела годы в Азкабане за преступления, от которых кровь стынет в жилах. Вот что тревожило её по-настоящему. Как могла эта женщина, чьё имя для многих звучит как синоним ужаса, стать объектом её восхищения и нежности? Как могли в её голове переплетаться ужас и трепет, страх и притяжение? Ведь Беллатрикс не просто мучительница — в отделе тайн она спасла Гермиону от неминуемой смерти. Каждый её сон — явь, где Беллатрикс тихо шептала ласковые слова, почти как блаженство, слова, что звучали как нежный заклинательный ритм, заставляли сердце биться чаще, вызывали дрожь в глубине души. В памяти всплывал образ этой женщины — стройная, с чёрными, словно ночное небо, длинными волнами, спадающими по плечам, с глазами, в которых сверкала дикая энергия и горела внутренняя страсть. Лицо с острыми чертами, губы — полные, чуть изогнутые в едва заметной усмешке, как будто таившей в себе тысячу тайн. Она была притягательна, словно магнит, даже в своей безжалостности и опасности. И этот цветок — нежный, хрупкий бутон, что появился утром, аккуратно вложенный в её записку. Как символ? Гермиона почти ощутила прикосновение Беллатрикс через это безмолвное послание, и сердце её сжалось от смеси радости и тревоги. Она чувствовала себя разорванной между двумя мирами — миром, в котором царила логика и учеба, и тёмным, запретным миром чувств, где белый и чёрный цвета смешивались в странной игре теней. Гермиона тихо сжала кулаки, пытаясь удержать себя от того, чтобы не раствориться в этих мучительных мыслях. Но было уже поздно — её душа рвалась в клочья, и она знала, что сегодня ночью этот внутренний шторм только усилится. Джинни заметила, что Гермиона словно отстранена от окружающего мира — глаза затуманены, движения чуть замедленны, и даже её привычная сосредоточенность и энергия где-то растворились. — Похоже, сегодня я очень устала, — сказала Джинни вслух, обращаясь к всей компании, но глядя именно на Гермиону. — Первый учебный день выматывает, особенно когда в голове столько всего. Я, если честно, хочу как можно скорее забраться в свою комнату и просто лечь. Она улыбнулась, мягко и немного кокетливо добавив: — Гермиона, хочешь составить мне компанию? Гермиона на мгновение замялась, а потом, будто вынырнув из глубокой задумчивости, рассеянно кивнула: — Да, пожалуй, я тоже пойду. Они вышли из зала, оставив весёлый шум и разговоры позади, погружаясь в тихие коридоры Хогвартса. Джинни шла рядом, слегка наклонив голову к подруге. — Слушай, — осторожно начала она, — а кто он? Гермиона тут же почувствовала, как весь покров спокойствия с неё сползает, словно тонкая вуаль. Лицо её вспыхнуло, она опустила глаза и промолчала. Не потому что не хотела отвечать — просто не знала, с чего начать. Как вообще об этом можно рассказать? Джинни улыбнулась и пожала плечами: — Да брось, я вижу этот взгляд. В твоей жизни явно кто-то появился, я это поняла ещё в конце каникул. А сегодняшняя тайная записка с цветком только всё подтвердила. Гермиона сглотнула, растерянная и растерянная. Ей было трудно подобрать слова, чтобы объяснить даже себе самой, что происходит в её душе. — Знаешь, — мягко сказала Джинни, сжимая Гермионе руку, — в чувствах нет ничего страшного, особенно если они взаимны. — Она улыбнулась, чуть серьезнее — Когда будешь готова, чтобы открыть своё сердце и рассказать, кто же этот человек — я буду рядом. Поддержу. Без вопросов, без осуждения. Гермиона почувствовала, как внутри что-то тронулось, растаяло. В её жизни много было настоящих друзей — в основном, конечно, мальчиков, которые помогали и поддерживали, но часто их поддержка была простой и прагматичной. С Джинни же было иначе — её слова, её понимание, её готовность принять и не осудить — всё это было редким и дорогим подарком. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, сжимая Джинни руку в ответ. — Мне очень это нужно. И в этот момент, среди ночного спокойствия древних стен Хогвартса, Гермиона впервые почувствовала, что не одна, что рядом есть тот, кто действительно понимает и готов поддержать — какой бы странной и пугающей ни была её собственная история.

***

Общая гостиная давно наполнилась вечерним уютом, ещё были слышны приглушённые голоса — оживлённый смех с лестничной площадки, гулкие шаги учеников, торопливо прощающихся друг с другом в дверях своих комнат. Но стоило ей войти в спальню, как тишина мягко окутала пространство, словно шёлковый плед. Сбросив с себя мантии, она прошла в ванную, позволив воде смыть с неё остатки дня, его суеты, запахи и голоса. Переодевшись в мягкую хлопковую пижаму, Гермиона села на край своей кровати, медленно перебирая пальцами ткань простыни. Её взгляд задержался на прикроватной тумбочке, где в стеклянной баночке с водой одиноко стоял цветок глицинии. Он всё ещё был свежим, и казался почти слишком живым — его фиолетовые лепестки, тонкие и почти прозрачные, слегка колыхались от малейшего дуновения воздуха. Она протянула руку и осторожно взяла цветок, будто опасалась, что он исчезнет, рассыплется в пальцах, как иллюзия. Лепестки были прохладными и бархатистыми. Её пальцы скользнули по ним с неожиданной осторожностью, и вдруг — совершенно невольно, исподволь, из глубины подсознания — в голову проскользнула мысль: Интересно, а кожа Беллатрикс такая же мягкая, как эти лепестки? Гермиона замерла, а потом стремительно залилась краской, будто кто-то услышал её мысль. «Прекрати», — мысленно оборвала она себя, но сердце уже билось чуть быстрее. Эти мысли приходили всё чаще — особенно в снах, где Беллатрикс приближалась слишком близко, смотрела слишком пристально, говорила слишком нежно. В её снах — без искажений ужаса и ярости — Беллатрикс была другой. Притягательной. Опасно прекрасной. С горделивым изгибом губ. С колдовским блеском глаз, из которых исчезла безумная тьма. С волосами, что ниспадали волнами чёрного шёлка по плечам… и с голосом, который мог бы разрушить все гермионины доводы, сказав лишь одно её имя. «Ты сходишь с ума», — прошептала она себе, опуская цветок на колени. Но всё же, нежно развернув блокнот, тот самый, отправленный в вороньей посылке Беллатрикс, Гермиона решила сохранить цветок между его страниц. Когда она открыла блокнот — намереваясь просто положить туда глицинию — взгляд её застыл. Она моргнула. На странице, куда она в спешке переписала рецепт зелья Живой Смерти, теперь виднелись тонкие, закрученные исправления. Чёрные чернила явно не её. Это был чужой почерк — острый, стремительный, словно написанный с полусмехом. Гермиона наклонилась ближе, её дыхание перехватило. Зелье… было изменено: Ингредиенты: — Корень асфоделя (измельчённый) — 5 щепоток — Порошок валерианы — 3 щепотки (2 капли настойки валерианы) — Сухой чертополох — 1 щепотка (2 — если хочешь, чтобы сердце перестало сопротивляться) — Лунный опёнок — 3 ломтика (растолочь до пасты) — Кора ивы (стружка) — 10 капель настоя — Лёд из лунного озера  — Эссенция морской змеи — 4 капли — Кровь летучей мыши — 1 капля Методика (моя разработка) 1.      Нагреть котёл до умеренного огня (ни в коем случае не кипятить — ты же не варишь суп, умница) 2.      Добавить настойку валерианы и досчитать до пяти. 3.      Всыпать асфодель, мешать строго против часовой, а не по часовой! 4.      Добавить чертополох и опёнок, когда зелье потемнеет 5.      Влить эссенцию морской змеи и 3 раза ударить по краю котла ножом 6.      В конце — шепни имя, прежде чем снять с огня. (да, имя. Любое. Главное — настоящее) 7.      Цвет должен быть густо-фиолетовый, почти чёрный, никакой бледности! Я немного доработала за тебя, малышка. То, что пишут в книгах, — это основа. Живое зелье требует живого подхода. Учись видеть суть, а не следовать по рельсам. С любовью, Б. Сердце Гермионы забилось слишком быстро. — Этого не может быть… — прошептала она, почти выронив блокнот. Она держала его весь день. Никто не мог изменить страницы. Никто! Особенно Беллатрикс не могла до него дотронуться! Разве что… В мозгу вспыхнула одна догадка. Слишком безумная, но в то же время… магия ведь именно такая. Вспомнились слова Дамблдора, его любимая фраза: «Магия — это то, что соединяет, даже когда кажется, что всё потеряно». Она подняла блокнот и прищурилась. Да, такие заклинания существовали. В виде формы переписки, когда два предмета — пергаменты, зеркала или даже перья — соединялись чарами.Возможно, именно это заклятие наложила Беллатрикс. — Значит… мы можем… общаться? — прошептала Гермиона, чувствуя, как будто во рту у неё стало сухо. Руки слегка дрожали, когда она поспешно вытащила перо, обмакнула его в чернильницу, и аккуратно вывела на следующей пустой странице: Ты здесь? Ничего не происходило. Пять секунд. Десять. Она уже отложила перо и отбросила догадки, когда слова сами начали проступать на пергаменте, будто бы кто-то царапал их прямо изнутри:  Да, малышка. Гермиона зажала рот рукой, с трудом удерживая сдавленный выдох. Страница чуть дрожала, словно от дыхания. А сердце билось так громко, что она почти не слышала, как внизу кто-то весело рассмеялся. Она… здесь. Она отвечает. Прямо сейчас.