Ее имя

Я открываю глаза. Сначала — только свет. Тёплый, мягкий, живой. Он льётся сквозь ресницы, ласкает кожу, касается губ. Лёгкий ветер перебирает мои волосы, и я чувствую под собой упругую траву — влажную от утренней росы, прохладную, живую. Пахнет летом, чем-то солнечным, свежим… и вдруг — …знакомым. Запах. Её запах. Пьянящий, странный, глубокий, тот самый, что Амортенция показала мне на зельях: тёплое, почти обволакивающее. Я поворачиваю голову — медленно, будто боюсь разрушить хрупкий сон. Она рядом. Лежит, как и я, в траве, на боку, опираясь щекой на ладонь. Её локти утопают в зелени, чёрные волосы раскинулись по плечам и шевелятся на ветру, как дым. Лицо — чистое. Без издёвки, без безумной ухмылки, без этой опасной игры в глаза. Только… покой. И какая-то тихая, почти болезненная нежность. Её глаза — тёмные, блестящие, смотрят на меня так, будто весь этот мир создан только ради этой минуты. В этом взгляде нет притворства, нет ловушки. Только молчаливая любовь. Глубокая. Тихая. Без ограды. Я замираю. И я не знаю, что чувствую в этот момент. Никакое слово не подходит. Это не просто восторг. Не просто боль. Не просто счастье. Это всё и сразу. Комок в горле, дрожь в пальцах, странное покалывание в груди, как будто кто-то там зажигает огонь. Она смотрит на меня… и улыбается совсем чуть-чуть, почти испуганно. — Ты прекрасна, — говорит она шёпотом, едва слышно. Будто боится, что голос может спугнуть мгновение. Это не мои мысли. Не моя проекция. Это она. Беллатрикс. Сама. Такая настоящая, такая живая, и такая — другая. Каждый раз удивляюсь ее «другой» версии, настоящей. Она подаётся чуть ближе, медленно протягивает руку. Кончики её пальцев почти не касаются моей щеки, когда она мягко заводит за ухо выбившийся локон. Ласково, трепетно, как будто прикасается к чему-то святому. Я не двигаюсь. Не могу. Не хочу. — Я… — Беллатрикс смотрит на меня, и в её голосе слышен дрожащий шрам — что-то пережитое, что-то долгое, невыносимое. — Я так часто мечтала об этом в Азкабане. Там… между этими холодными камнями, где ничто не чувствуется… Она чуть отворачивается, с горечью улыбаясь. — Я не думала, что когда-нибудь прикоснусь к тебе. Даже если во сне. И теперь каждый такой момент — это больше, чем я заслужила. Но… я благодарна. За тебя. За нашу связь. За всё. В груди у меня разрастается ком. Я не знаю, что сказать. Не знаю, как дышать. Меня трясёт изнутри. Она снова смотрит мне в глаза. — Просто… будь со мной. Хоть немного. Хоть здесь. — прошептала Беллатрикс, и голос её растворился в тишине, будто стал частью воздуха. Я смотрю на неё, на её лицо — нежное и открытое, каким мне приходилось его видеть очень редко, почти никогда. Как будто все маски, вся бравада, всё озорство и колючий смех остались где-то далеко, за гранью этого сна. Здесь — только она. Уставшая, по-настоящему живая, тёплая. Прекрасная. Линии её лица мягкие и точные, как будто выведены кем-то с абсолютной любовью к каждой черте. Кожа светлая, с золотым отливом под солнечным светом, и от её ресниц, чуть подрагивающих от ветра, ложатся тени. Чёрные волосы касаются её плеч, как вода, и кажется, если дотронуться — они растекутся в пальцах, оставив след. И глаза — наполненные тишиной, в которой можно утонуть. Взгляд, от которого сжимается грудь. Я столько хотела спросить. О блокноте. О том, зачем она его прислала. Могут ли они общаться в нём? Или это просто отражение её мыслей, её проекция, её способ говорить без слов? Я хотела знать — как она делает это. Как пробирается ко мне в сны. Почему я? Почему так? Но смотрю на неё… и эти вопросы становятся вдруг нелепо второстепенными. Я вижу, как её плечи едва заметно прогибаются от усталости, как под веками прячется долгий, неизлечимый голод по близости. Словно быть рядом со мной — это её тихая молитва, выстраданная годами в холоде Азкабана. Словно этот сон — её единственное убежище. Я дышу — и слышу только своё сердце. Я не знаю, почему делаю это. Просто… протягиваю руку. Наши пальцы встречаются в траве. Я переплетаю их. Медленно. Осторожно. Почти боясь, что она исчезнет, если надавлю слишком сильно. И это… Это настоящее. Я чувствую её ладонь — чуть прохладную, с мягкими косточками пальцев, с шелковой кожей у основания. Тепло от её руки проникает в меня, как зелье, растекается по венам, и мне становится трудно дышать. Я держу её. Не в теории. Не во сне-как-мысли. А в теле, в ощущении. Я не умею управлять снами, как она. Не умею менять их, двигать образы, говорить, как говорит она. Только недавно научилась отвечать словами, и всё ещё путаюсь в этом хрупком пространстве между сном и реальностью. Но сейчас — прикосновение удалось мне. Я касаюсь её, и это… Это — больше, чем просто физический жест. Это доверие. Это шаг навстречу. Это то, что нельзя подделать. Даже во сне. Когда я осознала запах Беллатрикс в Амортенции, во мне будто щёлкнуло что-то. Признание моего секрета. Но вот сейчас… В этот миг, в этом касании, под солнцем и небом, среди трав — я впервые почувствовала, что между нами действительно что-то есть. Больное. Странное. Необъяснимое. Но — реальное. Гермиона проснулась медленно, как будто поднималась со дна тёплого озера, не сразу отпуская остатки сна. Солнце только-только касалось подоконника, разливаясь узорами по полу спальни. Комната ещё дышала тишиной, подруги спали в своих кроватях, спрятавшись с головой под одеяла, и весь мир казался временно замирающим — будто специально для неё, для её мыслей. Гермиона лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как с каждым вдохом снова становится собой. Но «собой» теперь было другим. Что-то изменилось. Тонко, незаметно, но необратимо. Во сне она сама прикоснулась. Не Беллатрикс взяла её руку, а она переплела их пальцы. Она. Сама. И это пугало. Пугало даже не потому, что она допустила это — а потому, что хотела. Потому что думала о её коже, о взгляде, о дыхании, о каждом движении, будто те были выучены сердцем. Она прижала руки к груди, сжав пальцы. Каждый раз, стоило лишь прикрыть глаза, и лицо Беллатрикс всплывало перед ней — живое, нежное, почти невыносимо родное. Этот сон был слишком близко. Слишком… правдиво. Она резко выдохнула и приподнялась, откидывая одеяло. Под матрасом, между тканью и деревянной рамой, хранился блокнот. Гермиона засунула его туда накануне — в панике, в смятении, в надежде, что прячет не просто объект, а саму себя. Потому что если кто-нибудь… Джинни, Парвати… Если кто-то увидит, что в нём написано, они узнают. Они поймут. Поймут грязный, пугающий секрет Гермионы Грейнджер. Но сейчас… сейчас всё, чего она хотела — это открыть его. Она разогнула пальцы и прижала обложку к груди. Сделала глубокий вдох, как перед прыжком. Открыла. На той самой странице, где накануне осталась запись зелья. И… сердце сжалось. Ни заголовка, ни даты. Только знакомый, неровный, живой почерк, тот самый, который она уже могла бы узнать с закрытыми глазами. И каждое слово, написанное в нём, будто касалось её души. Дорогая Гермиона. Я не знаю, как правильно писать тебе, чтобы не испортить ощущение, будто ты рядом. Иногда я начинаю — и останавливаюсь. Потому что всё, что я скажу, будет слишком или слишком мало.Ты не представляешь, что значишь для меня. Моё сердце — вещь закалённая, обугленная, пережившая больше, чем можно было вынести. И всё же — оно бьётся. Из-за тебя. Ты — чудо. Не в притянутом смысле. А по-настоящему. Потому что в мире, где столько боли и лжи, ты появилась — и осталась чистой. Доброй. Светлой. Это не слабость, как я думала раньше. Это сила, которой я не смогла бы обладать никогда. Наши сны — лучшее, что у меня есть. Лучшая часть всей моей жизни. Я не шучу. Не приукрашиваю. Я никогда не смеялась так искренне, как когда ты злишься на меня за мои подколки. Никогда не дышала так свободно, как когда ты просто… рядом. Моя жизнь сейчас — не моя. Я ношу маску, чтобы выжить. Чтобы не разрушить то, что должно ещё случиться. Мне приходится притворяться, что я всё ещё верю в старое, в ложное. Потому что слишком многое поставлено на карту. Потому что, если я паду — потяну за собой и других. Но ты… ты — моё святое. Моё хрупкое, невозможное, невинное. Моё настоящее. Даже если оно только в ночи. Я не прошу ничего. Не жду. Я просто благодарна. За тебя. За твоё существование. За то, что ты — есть. Если мне никогда не будет позволено дотронуться до тебя наяву — я буду помнить каждый сон. И каждый твой взгляд. И этот… этот — первый. Твой. Касание. Ты не представляешь, как это много для меня.  С любовью — Б Гермиона не заметила, как сжала страницу пальцами, будто одно неосторожное движение могло стереть написанное навсегда. В груди что-то болезненно сжалось, дыхание сбилось, а глаза защипало — тонкая, почти невидимая пелена застилала взгляд. Признание Беллатрикс… тронуло её глубже, чем она была готова признать. Слова, такие нежные, искренние, почти невозможные — проникали в самые уязвимые уголки души. Но Гермиона всё ещё цеплялась за осторожность. За разум. За недоверие. Она не позволяла себе верить. Не полностью. Не до конца. Даже если с каждым днём, с каждым письмом, с каждым сном — становилось всё труднее не верить. В этом противоречии — между сердцем и разумом, страхом и тягой — она и жила теперь.

***

Проходили дни. Осенний Хогвартс медленно окрашивался в янтарь, и привычный учебный ритм захватывал учеников. Гермиона снаружи казалась всё той же — прилежной, внимательной, всегда с книгой и конспектами. Но внутри… внутри с каждым утром и вечером, с каждым письмом на страницах блокнота её мир начинал звучать иначе. Их переписка стала частью её повседневности. Сначала это были короткие, почти неловкие фразы. Иногда — всего пара слов, оставленных среди заметок о Зельях: «Кровь саламандры нестабильна. Не переборщи с ней, малышка.» «Ты ошиблась в дозировке. Но кто считает? Я бы выпила твоё зелье даже в коме.» Потом — чуть больше: Гермиона: «Ты правда сидишь где-то и читаешь мои записи?» Беллатрикс: «Они милые. Как твоя манера грызть перо. Видела во сне — теперь не развидеть.» Гермиона продолжала вести блокнот как тетрадь — пометки с занятий, схемы, рецепты, наблюдения. И со временем поняла: Беллатрикс следит за каждой строчкой. Иногда та аккуратно зачеркивала её формулировки, вписывая: «Тут не “настойка”, а экстракт. Результат будет вдвое сильнее. Будь умной, не педантичной.» «Рогатый зюб в этой фазе — яд, не ингредиент. Запоминай не по учебнику, а по сути.» Это не было назидательным. Скорее — заботливым. Как будто Беллатрикс, несмотря на всю свою сущность, учила её. Не только магии, но и смотреть глубже, чувствовать интуицией, а не лишь правилами. Иногда, между исправлениями, Беллатрикс вдруг вставляла нечто неожиданное, как будто не могла сдержаться: «Ты не представляешь, как я скучаю по твоим маленьким помаркам. Особенно когда ты вычеркиваешь слово “допустимо” и пишешь “возможно”. Такая бунтарка.» А иногда их переписка становилась лёгкой, почти дружеской. Беллатрикс рассказывала о смешных происшествиях, правда никогда не упоминая имён или мест. Она не говорила о своей службе Пожирателем смерти, не писала о Волдеморте, будто этих сторон своей жизни не существовало. «Сегодня одна идиотка уронила зелье на свой мантийный подол. Сжалось всё — особенно лицо. Я еле сдержалась, чтобы не захохотать. Мечтаю показать тебе её выражение.» Гермиона смеялась. Иногда даже вслух, чем вызывала недоумение у Рона и Гарри. Они не знали, что в её жизни теперь была эта тень, этот голос, острый, насмешливый и неотразимо тёплый. Конечно, Гермиона была осторожна. Ни слова о Гарри. Ни строчки о его подозрений на счет Драко. Ничего что касалось чего-то важного.  И бывали вечера — особенно в тишине спальни, когда блокнот лежал у неё на коленях, и Беллатрикс, казалось, теряла терпение. Оставляла строчки, от которых у Гермионы горели уши: «Я весь день представляла, как ты кусала кончик пера. Как он медленно скользит по твоим губам, представляла чтобы я сделала будь я там. Ты ведь понимаешь, на что я способна» Гермиона краснела. Злилась. Волнительно прокручивала слова по сто раз. Но никогда не переставала читать. И даже если ей было страшно, даже если в голове звучал голос разума — рука сама тянулась к перу. Ответить. Хоть одно слово. Остаться с ней. Хоть немного. 

***

Я открыла глаза. Сначала — тепло. Мягкое, едва уловимое, как одеяло после холодной ночи. Затем — свет. Не слепящий, не яркий, а тёплый, живой. Он исходил от камина, где спокойно трещали дрова, от широких окон, в которые лился полуденный солнечный свет. Воздух был свежим, пах деревом и каким-то пряным уютом. Вокруг — большая, просторная гостиная. Высокие потолки, резные балки. У окна — кресло с мягкими подлокотниками, плед сброшен на бок. В центре — длинный обеденный стол из тёмного дерева, с цветами в стеклянной вазе. Где-то на полу — подушки, книги, лёгкий беспорядок, будто здесь кто-то действительно жил. Я провела рукой по бархатной обивке дивана, на котором очнулась. Этот сон был другим. Здесь не было ни леса, ни полей, ни моих воспоминаний. Это место — мне не знакомо. Я оглянулась… и увидела её. Она стояла у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. В полутени, одна ступенька под ней скрипнула. Беллатрикс. На ней был тёмный шёлковый халат, свободно охватывающий фигуру, волосы мягкими волнами спадали на плечи. И на лице — была привычная ухмылка, с искоркой тепла в глазах. Тепло столь знакомое мне теперь. А взгляд… такой, будто она ждала меня здесь давно. — Где мы? — спросила я, голос мой прозвучал уверенно. Я уже не боялась её. Не здесь. Беллатрикс немного наклонила голову, и её губы раскрыли искреннюю улыбку. — Здесь я впервые увидела тебя. Я нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? Мы встретились в Отделе Тайн… Она медленно подошла, и когда протянула мне руку — я взяла её без колебаний. Её ладонь была тёплой, уверенной, живой. Моя собственная рука в ней — казалась тонкой и лёгкой, как будто всё, что происходило между нами, наконец обрело форму. Мы вместе вышли в центр комнаты. Она остановилась, и заговорила, глядя на пламя в камине: — Это было много лет назад… Я тогда ещё была в чёрном мраке. Верная, фанатичная, глупая. — она горько усмехнулась — На одном из заданий Тёмный Лорд послал меня и еще нескольких людей найти то, что поможет в его деле. Я не знала, как именно оказалась в одной из комнат Отдела Тайн, но то что я нашла, этот артефакт. Он показал мне видения — будущее, которое могло бы быть, как я узнала потом. Я увидела себя. Здесь. В этом доме. Я слушала с трепетом, боясь спугнуть ее откровенность. — Вся моя семья была рядом — Андромеда и Нарцисса, они сидели прямо на этих креслах, без злобы друг на друга. Я чувствовала что-то… чего не чувствовала никогда. Спокойствие и счастье. Она повернулась ко мне. Глаза — не просто тёмные, а полные воспоминаний, уязвимости, чего-то почти святого. — И среди них… была ты. Незнакомка, что так искренне улыбалась мне. Я запомнила только твоё имя. Гермиона. Моё имя на её губах звучало иначе. Словно молитва. Или как стих, который она выучила наизусть, чтобы не забыть. — Это видение… — продолжала она, — оно разбило меня. Я больше не могла быть той, кем была раньше. Не сразу. Но именно тогда началась трещина. Я не могла объяснить никому. Даже себе. Только знала, что должна выяснить для чего было это видения. Найти тебя. И… вот мы здесь. В том самом доме, из моего первого проблеска надежды. Моего первого воспоминания… о тебе. — Почему… — тихо спросила я, сжимая её ладонь чуть крепче. — Почему ты рассказываешь мне это только сейчас? Я столько раз спрашивала. Ещё с самой первой нашей встречи. Я хотела знать, что всё это значит. Почему ты… почему ты выбрала меня. Беллатрикс смотрела на меня внимательно. В её взгляде было что-то почти печальное, но не из-за боли — скорее, из-за понимания, глубокой внутренней, которую я никогда раньше не видела в ней так ясно. Она улыбнулась уголками губ. Тихо, мягко. — Потому что сегодня… твой день рождения, Гермиона. Я удивлённо моргнула. — Что? — Да, — кивнула она, шагнув ближе. Теперь между нами не было и шага. — Сегодня тебе исполнилось семнадцать. По иронии судьбы… ровно семнадцать лет назад родилась ты. И этот день стал началом всей этой истории. Твоей. Моей. Нашей. Хотя мы тогда этого не знали. Моё сердце застучало сильнее. Семнадцать. Совершеннолетие в волшебном мире. И что-то ещё — более глубокое, более древнее, чем просто возраст. Беллатрикс наклонила голову — медленно, почти нерешительно, как будто опасаясь разрушить хрупкое равновесие, что вдруг установилось между нами. Я почувствовала, как её дыхание касается моей кожи — тёплое, тихое, словно прикосновение теней. Затем её лоб легко, едва заметно, коснулся моего. Этот жест был одновременно интимным и неожиданно бережным — не таким, каким я привыкла представлять Беллатрикс Лестрейндж. От женщины, чьё имя внушало страх, я ожидала всего, кроме мягкости. Но в этот миг она не была Пожирателем смерти. Она была просто — ею. Я закрыла глаза, не отстраняясь, потому что в этом прикосновении было что-то большее, чем слова. Это был не поцелуй, не притяжение тел — это был безмолвный, почти священный жест близости. Будто она хотела сказать: «Я здесь. Я реальна. И ты — тоже.» В этой точке между нашими лбами, в этой крошечной границе, которая больше не существовала, дышала тишина. Спокойная, бесконечная. И я не отодвинулась. — Всё было переплетено задолго до того, как мы встретились, Гермиона. Задолго до того, как ты родилась. Но об этом… я расскажу тебе в следующий раз. Я открыла рот, чтобы спросить ещё что-то — что угодно — но в тот же миг сон начал исчезать. Всё вокруг — мягкий свет, тепло камина, её дыхание, её пальцы, сжимающие мои — всё стало расплываться, как чернила в воде. Гермиона резко проснулась. Сердце билось в груди так сильно, что она прижала ладонь к ребрам. Комната ещё спала — едва различимые силуэты кроватей, ровное дыхание Парвати, слабый рассветный свет, пробивающийся сквозь шторы. Она лежала, не двигаясь. Лишь глаза были открыты и смотрели в потолок. Семнадцать. С лёгким выдохом она откинула одеяло, села на кровати и провела рукой по волосам. Под подушкой всё ещё лежал блокнот — она чувствовала его присутствие, теперь он всегда находился по близости, даже во сне. Однако сейчас было не время углубляться в его страницы. Она встала и, стараясь не разбудить соседок, на цыпочках пошла в ванную. Тёплая вода пробуждала тело и мысли, смывала остатки сна, но не чувства. Те оставались внутри — тёплыми, непрошеными. Беллатрикс. Этот сон. Её слова. Закончив утренние процедуры, Гермиона завязала волосы в аккуратный хвост, надела белую рубашку, серую юбку, тёплый свитер с эмблемой факультета, повязала галстук и быстро накинула мантию. Всё как обычно. Но внутри — всё было не как обычно. Когда она вошла обратно в спальню, в этот момент из-за шкафа буквально выскочила Джинни и с размаху обняла её, крепко прижав к себе. — С днём рождения, Миона! — радостно выпалила она, сияя. — Ну что, старушка, семнадцать? Законно можешь творить катастрофы! Гермиона засмеялась, чуть покраснев, но обняла подругу в ответ. Было невероятно приятно. — Вот, держи, — Джинни отодвинулась и  вручила ей аккуратно завёрнутый свёрток в бумаге с летящими перьями. — Выбирала долго. Но, думаю, тебе пригодиться. Гермиона развязала ленту и осторожно развернула упаковку. Внутри оказался изысканный пергаментный альбом с прошитыми страницами и тиснённой надписью “Мысли, открытия и немного магии”, с кармашками для заметок и разделами для зельеварения, заклинаний и личных наблюдений. — О, Джинни, он потрясающий! — Гермиона улыбнулась, и глаза её загорелись. — Спасибо, правда, ты знаешь, что выбрать. — Конечно знаю. Кто ещё будет использовать это по назначению? Только ты. Они рассмеялись. — А ещё, — добавила Джинни, — мы с ребятами хотим на выходных выбраться в Хогсмид. В “Три метлы”, пирог с тыквой, сливочное пиво… Всё, как ты любишь. Отпразднуем по-человечески. — Это звучит волшебно, — призналась Гермиона. — Я бы очень хотела. Они спустились по лестнице в гостиную. Было ещё довольно рано, но уже горел камин, а у кресел ждали Гарри и Рон. — С днём рождения! — почти хором сказали они. Гарри вручал ей коробочку, обёрнутую зелёно-золотистой бумагой, а Рон протянул что-то чуть небрежно замотанное в ярко-красную ткань. Они обняли ее поздравляя: Гарри искренне, Рон — неловко. Сначала Гермиона открыла подарок Гарри: небольшой серебряный кулон в форме миниатюрного песочных часов, на цепочке. Он был зачарован так, что песок внутри слегка мерцал, и показывал, когда владелец устал — кулон темнел, если энергия иссякала. — Это для тебя. Чтобы не забывала отдыхать. Ты иногда, ну… перебарщиваешь, — улыбнулся Гарри. — Очень мило, спасибо тебе, Гарри. Затем — подарок от Рона. Внутри оказалась коллекционная “Энциклопедия редких магических растений”, аннотированная каким-то сумасшедшим гербологом. — Там всякие штуки, которые ты ещё не знаешь. Наверное. Ну, может, парочку знаешь. — Это очень полезно, Рон. Благодарю, правда. К ним подходили однокурсники и другие ученики — поздравляли, хлопали по плечу, кто-то вручал маленькие подарки, кто-то просто улыбался. Гермиона чувствовала себя счастливой — в этом настоящем дне, среди друзей, в кругу людей, что заботятся о ней. Но глубоко внутри, как второе сердце, продолжало биться нечто иное. Волнение. Тёплая дрожь от того, что Беллатрикс Лестрейндж показала ей часть своей правды. И пусть это были только кусочки, и Гермиона не до конца понимала всё — сегодня, в её семнадцатый день рождения, она чувствовала: История только начинается. 

***

Большой зал гудел от голосов, смеха, звона ложек и ароматов горячего кофе, тыквенного пирога и сладких лепёшек. Завтрак в Хогвартсе всегда был тёплым событием, но сегодня — особенным. На Гриффиндорском столе для Гермионы выстроились лакомства, несколько сверкающих свёртков и даже самопальная растяжка “С Днём Рождения!”, над которой, судя по кривым буквам, потрудился Рон. И тут зал слегка затих. С громким взмахом чёрных крыльев ворона опустилась на стол прямо перед Гермионой, вздыбив перья и сверкая умными глазами. Снова та же. Та, что появлялась только к ней. — Опять твой таинственный воздыхатель, — простонал Рон, отодвигая свою тарелку с беконом. — Когда он научится присылать сов? Эта мракота портит аппетит. — Рон это тебя не касается, — бросила Джинни, отталкивая брата локтем. — Ты бы хотел, чтобы к тебе хоть кто-то прилетал, кроме кричалок от мамы. Гермиона, как в трансе, смотрела на птицу. И вдруг, не вполне осознавая почему, протянула руку и провела по её перьям. Они оказались на удивление мягкими, шёлковистыми, будто… будто кожа Беллатрикс, которую она ощущала во сне. Тёплая. Живая. Ворона мягко гаркнула, словно одобряя прикосновение, и покосилась на чёрную ленту, туго перевязанную на её лапке. С замиранием сердца Гермиона развязала узел. В её руки упал тонкий свёрток, обёрнутый в мягкую чёрную ткань. Развернув его, она увидела: черную бархатную коробочку и цветок — глубокого пурпурного оттенка, с изящными лепестками и лёгким ароматом. Сердце будто сжалось оттого, сколько чувств было вложено даже в этот маленький жест. Рядом Джинни приподнялась на цыпочки, заглядывая через плечо. Гермиона осторожно открыла коробочку. И ахнула. Внутри лежало кольцо. Изящное, с тонким серебряным ободком, инкрустированным одним-единственным камнем цвета тёмного рубина, огранённым в виде алого глаза. Оно было необычайной работы, с чеканкой по внутренней стороне и крошечным гербом — тиснение в виде переплетённых змеек и буквы “Б” На крышке коробки была записка — короткая, будто дыхание: С днём рождения, Гермиона. С любовью — Б. — Мерлин, — прошептала Джинни. — Это… это фамильное. Я уверена. Она наклонилась ближе, вглядываясь в герб. — Что? — Гермиона выпрямилась, чувствуя, как дыхание сбивается. — Ты узнала его? — Ну… почти. Не помню точно, чей именно, но… это один из 28 священных семей. Точно. И, кажется… кажется, это кольцо помолвочное. Гермиона резко повернулась к ней. — Почему ты так думаешь?! Джинни немного смутилась, покраснела, но пожала плечами. — Потому что… я в детстве читала про них. Про чистокровные семьи. Мама мечтала, чтобы я хоть чуточку выросла похожей на “настоящую леди”. Там писали, что у некоторых родов кольца передавались через поколения… и использовались именно для помолвок. Это… очень древний обычай. Гермиона снова посмотрела на кольцо. Рука дрожала. Слишком красиво. Слишком значимо. Слишком… опасно? Но в груди уже разгоралось тепло — не от страха, а от понимания. Это не просто подарок. Это — обещание. Или вызов. Или признание. Может быть, всё сразу. А ещё — это от Беллатрикс. И это меняло всё. — Гермиона, тебе… сделали предложение, — прошептала Джинни, прищурившись, её голос был почти восхищённым. Гермиона резко вскинула голову: — Нет! — выдохнула она слишком быстро и слишком резко. В её глазах мелькнул испуг. Но внутри — паника. Это не может быть… Это же просто подарок. Это… это не… предложение. Джинни придвинулась ближе, опершись локтем о стол, её глаза блестели живым интересом. — Это помолвленное кольцо, Мион. Я видела иллюстрации в книгах, они все вот такие — старинные, фамильные, с гербом. Тебе исполнилось семнадцать. По чистокровным традициям — это возраст помолвки. Значит… это — предложение. Гермиона уставилась на неё, будто в этот момент вся реальность дала трещину. — Ты всё ещё не хочешь рассказать, кто он? — мягко, но настойчиво спросила Джинни. Прежде чем Гермиона успела вымолвить хоть что-то, в разговор встрял Рон: — О чём вы там шепчетесь? Он тебе письмо любовное прислал? Или что, с ней кто-то встречается, и мы не знаем?! Гермиона резко обернулась к нему, вся в огне: — Не о чём, Рон! — отрезала она, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Просто болтаем. Про книги. Она сунула кольцо обратно в коробочку, аккуратно, будто оно могло обжечь пальцы. Следом — цветок, с тем особым запахом, который уже прочно ассоциировался с ней — с Беллатрикс. Слишком многое было сказано — молча. Она спрятала всё это в складках мантии, прижимая к себе, будто защищая от чужих взглядов. А в голове звучало: Предложение? Это шутка… Или безумие. Или… Сердце упрямо билось, будто знало ответ.