Ее имя

Я открыла глаза. Сначала — тишина: ни скрипа старого дерева, ни стрекота полтергейстов вдалеке. Только уличные звуки — приглушённые гулкие шаги, редкое шуршание шин по асфальту, и стук капель по подоконнику. Комната была моей — той, самой где я проводила свои каникулы. Стены, окрашенные в бледный лавандовый цвет, полки, уставленные старыми книгами с толстыми корешками. Плед в клетку, запах пыли и сухой бумаги, фотография с мамой на тумбочке. Я знала, что это сон. Осознавала каждой клеткой тела. Я намеренно уснула раньше, зажмурилась, стиснула зубы, вызвала сон, как заклинание. Мне нужно было её увидеть. Мне нужно было её увидеть, потому что иначе я бы взорвалась. Как она посмела? Помолвочное кольцо. Какой… какой идиотской, опрометчивой, безумной надо быть, чтобы сделать это. На виду у всех. За завтраком. Просто… послать его. Как вызов. Как клеймо. Как утверждение права. И ведь она знала, знала, что я начну дрожать, что покраснею, что в груди всё сожмётся, когда я увижу его. Она знала, что я… ещё не готова. Но ей было всё равно. Кольцо лежало в маленькой бархатной коробке, чёрной, как её проклятые глаза. С тонкой, почти невесомой цепочкой, переплетённой вокруг оправы. А в центре — тёмно-алый камень, будто затвердевшая капля крови. Красиво. Возмутительно красиво. И, конечно, Джинни это заметила. Конечно, Джинни догадалась. — Гермиона, — сказала она тихо, с удивлением, в котором пряталось понимание. — Это же помолвочное. И, если я не ошибаюсь… это одно из старинных. Семьи из Священных Двадцати Восьми. Я ничего не ответила. Горло сжалось так, что слова не могли пройти. Я училась ей доверять. Я только начала. И это — это кольцо, этот проклятый символ власти, принадлежания, магии крови — всё разрушало. Словно она попыталась поставить печать, когда я только раскрыла страницу. Злость пульсировала в груди, как яд. Глухая, горячая, тяжёлая. Мне хотелось кричать, бить, швырнуть кольцо в стену. А потом… потом снова поднять. Потому что оно было моим. Потому что оно, чёрт подери, грело кожу, даже сквозь ткань. Потому что часть меня, та часть, что молчала, когда я злилась, хотела носить его. Но это было неправильно. Это было рано. Это было как предательство себя самой. И потому я легла рано. Зажгла свечу, смотрела на танец пламени, пока веки не стали тяжёлыми. И вот я здесь. В этом сне. В комнате, где всё слишком правильно и слишком не то. Там где я могла укрыться от всех проблем, но сейчас эта проблема придет ко мне. Я знала, что она придёт. Она всегда приходит.  И это подтвердил шорох в углу комнаты. Скрип старого дерева — совсем не такой, какой бывает от магии. Этот — слишком земной, слишком привычный. Я резко повернулась, и сердце кольнуло холодом, но в груди тут же вспыхнуло… что-то другое. Она сидела на моём письменном столе. Как будто ей было положено там быть. Как будто всё это — не мой сон, а её сцена. Одна нога свисала вниз и покачивалась, будто она скучала или играла в ритм моему сердцу. Вторая была согнута, и её локоть небрежно опирался на колено, как у девчонки-подростка, хотя в её позе было столько хищной грации, что даже воздух в комнате стал плотнее. Она смотрела на меня. Этими глазами. Прожигающими. Тёмными, как шторм в полночь, и в то же время искрящимися, будто она смеялась — только внутри. В её взгляде не было пощады, не было стыда, и, как всегда, была одна пугающе невыносимая вещь: она смотрела на меня так, словно знала меня до костей. Словно я — её тайна, давно прочитанная, изученная и принятая. Даже с тем, что мне самой в себе было невыносимо. Её волосы были распущены. Чёрные, спутанные, почти дикие. Как будто она только что сбежала из шторма — или из боя. Один локон падал на лицо, и она небрежно откинула его. На ней был чёрный корсет, без лишних деталей — только кожа и чёрная ленточная шнуровка, обнажённые плечи и бледная кожа. Юбка из плотной ткани, глубокого винного цвета, едва заметно блестела в тусклом свете ночника. Вся она — как вызов, как заклинание, которого лучше не произносить вслух. Улыбка на губах — нахальная, тёплая, опасная. И только на долю секунды я забыла. Забыла всё. Все её преступления. Все свои страхи. Даже — почему я была на неё зла. Потому что так, как она смотрела, не смотрел на меня никто. Как будто… я — чудо. Как будто ей разрешили жить, только чтобы она могла увидеть меня снова. — Не так, — сказала она хрипло и лениво, — не так я хотела провести ночь в твоей… детской комнатке. Голос — низкий, медленный, обволакивающий. Почти ласкающий. Она вытянулась чуть вперёд, опираясь на руки. Губы изогнулись в кривую, остроумно-грешную усмешку. — Хотя, должна признать, этот плед… умилительно целомудренный. Может, мы его потом сожжём? И вот тогда — гнев вернулся. Словно раскалённая игла в грудной клетке. Словно щёлкнуло что-то внутри, оборвав нить между влечением и здравым смыслом. Я резко встала, подойдя ближе, не давая себе думать — только говорить. — Ты ненормальная, — прошипела я. — Знаешь это? Ты просто… чёртова безумная, упрямая, невыносимая… Слова рвались сквозь зубы, вместе с дыханием. — Ты отправила мне помолвочное кольцо. За завтраком. В Хогвартсе. Перед Джинни. Перед… всеми. — О, — протянула она, словно услышав комплимент. — Ты всё же знаешь, что это помолвочное. — Это не смешно! — Я была почти в шаге от неё. — Ты ставишь метки. Ты присваиваешь, как будто… как будто имеешь на это право! — А я не имею? — её голос стал тише, почти серьёзен, но не утратил дерзости. — Ты вся моя, это было предначертано задолго до твоего и моего появления. И если это не даёт мне права подарить тебе кольцо… тогда скажи — что имеет? Я застыла. “Предначертано”. Слово упало между нами, как заклятие, и воздух в комнате сразу изменился. Словно стены перестали быть просто стенами, а стали декорациями какого-то древнего ритуала, в котором я — не просто участник, а жертва. Я не знала, что может быть хуже. — Предначертано? — повторила я, еле слышно. — Что… что ты имеешь в виду? Беллатрикс встала с лёгкостью кошки и подошла ближе, не прикасаясь, но присутствие её ощущалось, как жар — слишком близко, слишком всё. Её тень легла на моё лицо, а глаза… её глаза стали темнее, глубже, будто в них открылась дверь в ту самую тайну, которую я всё пыталась расшифровать. — Ты не поверишь, если я просто скажу, — произнесла она мягко. Почти жалеюще. Почти… любяще. — Ты должна увидеть. Только тогда ты сможешь принять правду. Я отшатнулась. — Видеть? Что именно увидеть? Очередная полубезумная правда? Видения и прочая чепуха? Ты всегда только намекаешь, Беллатрикс! Ты… — голос сорвался. — Ты снова и снова скрываешь от меня то, что важно, но при этом осмеливаешься бросать кольцо мне в руки, как будто… как будто я должна принять его с благодарностью! Она молчала, глядя на меня, и я не могла больше сдерживаться. — Я не твоя вещь! Не твоя тень, не твоя собственность! Ты пугаешь меня, ты отталкиваешь меня, ты играешь со мной, ты… ты… Я сжала кулаки, и только это удерживало меня от слёз. — …и всё же, ты вручаешь мне это кольцо, словно знаешь, что я приму. Что я… хочу. А я не хочу. Я не должна хотеть. Это неправильно. Ты — это всё… неправильно. Но внутри всё горело. Я хотела. Я хотела знать, что она имела в виду. Хотела понять, почему она всегда уверена в нас, когда я сама — не могу даже в себя поверить. Хотела понять, что это за древняя правда, которую она носит, как клеймо на сердце. Хотела… чтобы она смотрела на меня вечно, именно так. И ненавидела себя за это желание. Беллатрикс сделала шаг ближе. Мы почти дышали в унисон. Она не дотрагивалась — нет. Но её голос, когда он вновь заговорил, скользнул по коже, как поцелуй. — Ты чувствуешь это, Гермиона. Признай. — Что? — Связь. Она жила в тебе задолго до того, как мы встретились, и наше первое прикосновение, первая встреча — она говорила это с трепетом — запустила каскад реакций. Всё изменилось в тот момент — для нас обеих. Она подняла руку, медленно, чтобы я могла отстраниться — но я не отстранилась. Пальцы Беллатрикс легли мне на щёку, тёплые, уверенные, осторожные. Она держала моё лицо так, будто это был драгоценный предмет, который боялась уронить. — Когда придёт время… — сказала она, голос её стал глуже, почти вибрацией в пространстве между нами, — когда я снова смогу ходить по этому миру не прячась, когда меня не будут искать, чтобы снова посадить… — в её взгляде промелькнул страх, короткий, как трещина на стекле, — я всё объясню. Всё покажу. Без тумана. Без недомолвок. Всё. Я заметила дрожь в её пальцах. Её глаза — обычно острые, как лезвия, — были вдруг слишком человеческими. Она боялась. Боялась, что я не поверю. Что уйду. Я не знала, что сказать. Горло сжалось. Я должна была злиться — я злилась. Но… она смотрела на меня так, как будто я была её единственной истиной в этом изломанном мире. Она убрала руку, но не отступила. Сделала вдох. — Что касается кольца… — тихо начала она, взгляд стал мягче, почти виноватым. — Я не хотела вешать на тебя ярлыки. Или… задеть твою свободу. Свободу. Я зацепилась за это слово. Она его поняла. — Это… традиция, — продолжила Беллатрикс, опустив глаза на мои руки, словно видела на пальце тот символ, от которого я не знала, что чувствовать. — У чистокровных. Когда девушке исполняется семнадцать… она становится помолвлена. Это не всегда связано с чувствами. Чаще — с долей, статусом, политикой. Но я… — она подняла взгляд, и в нём больше не было игры, — я не хотела ни сделки, ни формальности. Она шагнула назад, но голос её остался рядом, обвивая, как зелье, медленно растекающееся по венам. — Ты должна догадываться о моих намерениях, Гермиона. Я  была предельно ясна с тобой с самого начала. И я всегда получаю то, что хочу. И сейчас… — она вздохнула, — я хочу тебя. Как ничто другое в этой жизни. Тишина повисла между нами. Плотная. — Но я не буду заставлять. — поспешно вымолвила она — Не буду брать, если ты не готова. Я… — она закрыла глаза на секунду, — просто… очень хочу, чтобы кольцо осталось у тебя. — Почему? — голос мой был тихим, почти детским. — Потому что я знаю, как к тебе относятся слизеринцы — она вновь открыла глаза, и в них было нечто материнское, яростное, дикое. — Это будет знаком защиты, так мне будет спокойнее. Я затаила дыхание. Что-то в её голосе… это было больше, чем забота. Больше, чем угроза. Это была просьба. И предупреждение. Беллатрикс молча наклонила голову, и её пальцы скользнули к поясу. Из под корсета  она извлекла палочку. Я резко шагнула назад. — Не подходи, — сорвалось с моих губ, и голос предательски дрогнул. — Ты… ты не можешь здесь колдовать. Это сон. Это должен быть просто сон! — И он таким остаётся, — тихо ответила она. Ни угрозы, ни насмешки. Только странная, почти печальная мягкость. — Но это не значит, что я не могу сделать его реальным. Её палочка вспыхнула в воздухе, оставив золотую дугу. Из света, как из тумана, выкристаллизовалась тонкая цепочка с кольцом — тем самым, которое накануне Гермиона прятала в шкатулке под матрасом. Оно блеснуло знаком Блэков, древним и в то же время каким-то неумолимо личным. — Что ты… — начала я, но она уже медленно подошла. Беллатрикс не торопилась. Каждое её движение было выверенным, словно ритуалом. Она встала за спиной, и я почувствовала, как её дыхание касается моих волос. — Мне бы хотелось, чтобы ты носила его так, — прошептала она, отодвигая мои кудри в сторону. Пальцы её были тёплыми, нежными — непривычно нежными для женщины, которую боялся весь волшебный мир. Она застегнула цепочку на моей шее. Металл будто принял мою кожу, лег, как будто всегда был там. — Я не требую, — сказала Беллатрикс, и в её голосе дрожало нечто большее, чем страсть. Уязвимость. — Но если ты наденешь это, они больше не посмеют. Никто. Потому что ты будешь моей. И все они… поймут. Пауза. Мгновение. И прежде чем я успела что-то сказать, она медленно опустила губы к моей шее. К изгибу между ключицей и горлом. К самой уязвимой точке, как я поняла в это мгновение. Её поцелуй был почти невесом. Но я почувствовала, как от него по телу прошёл горячий импульс — не от страха, нет. От чего-то другого. Чего-то запретного. И в этот момент я проснулась. Тепло… Оно ещё не ушло. Словно губы Беллатрикс всё ещё касались её кожи. Гермиона резко открыла глаза. Сердце гулко билось в груди, пальцы дрожали. Она медленно приподнялась на подушке, глядя в полумрак комнаты, словно ожидала, что та тень из сна всё ещё будет стоять у изножья кровати. Но там была только тишина. Холодная, давящая. Настоящая. Или… почти. Она подняла руку к шее — и замерла. Цепочка. Тонкая, серебристая, холодная на ощупь… Кольцо покоилось у самой ямки между ключицами — близко к тому месту, куда Беллатрикс поцеловала её во сне. Но Гермиона не надевала его. Её мысли метались, как птицы, бьющиеся о стекло. Вчера она спрятала кольцо. Заперла в шкатулке. Засунула её под матрас. Решила забыть. Решила, что это безумие. Решила, что Беллатрикс перешла черту. И всё же… Оно было здесь. На ней. Дыхание стало прерывистым. В горле першило, будто её голос был украден вместе со сном. В комнате было прохладно. Легкий сквозняк шевелил занавески, но Гермиона ощущала жар. Он жил под кожей, в воспоминании — в том одном прикосновении, которого не было, но которое оставило след. Когда её пальцы вновь коснулись кольца — она ощутила это отчётливо. Тепло. Оно не рассеивалось. Оно исходило от кольца, будто металл хранил в себе дыхание Беллатрикс. Как ни странно, это не пугало. Это успокаивало. Гермиона носила цепочку под мантией, скрывая ото всех. Она касалась её пальцами в библиотеке, на занятиях, перед сном. И каждый раз — она чувствовала. Не магию. Не заклятие. А память. Словно металл помнил, как она дрожала, когда её шея ощущала горячее дыхание Беллатрикс, и хотел напомнить об этом. Шли дни. Осень во всю силу наполнила коридоры Хогвартса. Учеба поглощала Гермиону с головой, но между её лекциями, домашними заданиями и попытками отговорить Гарри от очередного безрассудного плана, было кое-что особенное. Блокнот. Он стал её самым интимным секретом. Гермиона держала его при себе, спрятанным в потайном кармане сумки, подальше от чужих глаз и особенно — от любопытства Джинни. Первые строчки в нём утром после того сна были лаконичны: «Ты проснулась слишком рано. Я не успела пожелать тебе доброго утра. Притворись, что мои губы всё ещё там.» Гермиона закатила глаза… но прочла это ещё трижды. Потом пошло больше. Длиннее. Ироничнее. Беллатрикс писала вразнобой, иногда — витиевато, иногда — словно прокладывая рукой сквозь память. «Первое, что сделала Андромеда, когда научилось держать палочку – это покрасила мои волосы в зеленый. И ей за это досталось от меня. Мама велела нам обеим сидеть без ужина. А я всё равно не хотела есть. Спорим, ты уже осуждаешь.» Гермиона долго смотрела на эту запись. Она не могла понять — это была исповедь? Воспоминание? Или способ заставить её думать о ней глубже? Она ответила: «Я не осуждаю. Хотя зелёные волосы могли бы тебе подойти.» Учёба продолжалась. Слизнорт, не теряя времени, быстро отобрал  из толпы «перспективных» учеников. Гарри, к собственному ужасу, вдруг стал звездой зельеварения благодаря таинственному «Принцу-полукровке», а Гермиона — его верная спутница, бесконечно раздражённая этой несправедливостью — тем не менее оказалась приглашённой в Клуб Слизней. — Он позвал меня только потому, что я — «лучший друг Избранного», — ворчала она Гарри, разглядывая своё приглашение. — И потому что я всё-таки лучшая на курсе. — Ну… ты и правда лучшая, — с виноватой улыбкой протянул Гарри, быстро отводя глаза. В тот вечер в блокноте появилось сообщение: «Клуб Слизней. Как низко ты пала, Грейнджер. От сопротивления режима — к вину с фиалками под одобрительное мычание старых слизеринцев. Я в юности продержалась там три недели. Потом подожгла кабинет, и меня «временно отчислили по инициативе преподавательского состава». Я была горда.» Гермиона улыбнулась. И, стараясь не хихикнуть прямо в спальне, написала на полях: “Ты сама была слизней, не так ли? Истинная слизеринка.” Ответ пришёл почти мгновенно: «Естественно, кого еще мог выбрать этот старик. Но моя душа была слишком свободна, чтобы вписываться в их шаблоны. Им нужен был союзник, а не стихийное бедствие. Увы.» Снаружи — были занятия, слизеринцы, клуб Слизней, Гарри с его глупыми догадками. А внутри — был блокнот. Были сны. Была она. Та что с каждым новым сном, с каждым новым письмом приближалась все ближе к сердцу.