Ее имя

Она проснулась с улыбкой. Нечастое явление. Настолько редкое, что сама Беллатрикс сперва не поняла, что это за странное, растягивающее кожу ощущение. Губы были изогнуты вверх, веки всё ещё плотно сомкнуты, будто она пыталась сохранить это хрупкое тепло, не спугнуть его ни движением, ни звуком. Сон всё ещё жил в её голове, сладким, разлитым медом. Гермиона. Опущенные волосы, чуть дрожащие руки, то, как она зажмурила глаза, когда прикоснулась к ней, снова. «Ты моя», — подумала она и впервые в жизни это не звучало как приказ. Это было просто… истиной. Сердце билось медленно, тяжело, как колокол в тумане. Она лежала на спине в просторной кровати в особняке Малфоев, комната была окутана предрассветной дымкой. И ей не хотелось шевелиться. Не хотелось выпускать этот сон. Не хотелось быть Беллатрикс Лестрейндж — преданной, изуродованной, с клеймом на руке. Хотелось быть только той, кто шепчет что-то девочке с янтарными глазами и дрожащим дыханием. Она почти снова задремала, когда… — Что во имя Салазара с тобой творится? Беллатрикс вскочила. Молниеносно. Как раненая кошка. Палочка оказалась в руке быстрее, чем дыхание покинуло лёгкие. В глазах — тень Азкабана. Готовность убить. Нарцисса. Та стояла у двери, закутавшись в светлый шёлковый халат, волосы собраны в тугий узел, губы плотно сжаты. — Цисси… — Беллатрикс медленно опустила палочку. — Не пугай меня так. Тебя что, никогда не учили стучать? — Стучать? — голос Нарциссы был холоден, как утренний мрамор. — Учитывая, что я застала тебя улыбающейся во сне, я подумала, ты либо умерла, либо тебя кто-то околдовал. Беллатрикс хмыкнула, вновь опускаясь на кровать. Улыбка на губах, упрямо, почти вызывающе, не исчезла. — Я не околдована. Просто… хорошо спала. — Ты спала. — Нарцисса сощурилась. — Ты, Беллатрикс Лестрейндж, спала? Уже какую ночь подряд. Без метаний, без заклятий в воздухе, без проклятий магглов. Ты… мурлыкала во сне. — Врёшь, — хрипло отозвалась Беллатрикс, но голос у неё дрогнул. — Я не видела такой улыбки с твоей помолвки с Родольфусом, — продолжила Нарцисса. — Хотя, если вспомнить, тогда ты больше выглядела как человек, которого ведут на казнь. А сейчас… Ты была счастлива. Почему? Беллатрикс отвела взгляд. На мгновение. На опасно длинное мгновение. — У тебя бывают сны, которые хочется пережить снова? — Нет, у меня есть реальность, в которой умирают люди, — отрезала Нарцисса. — А у тебя, если я правильно понимаю, сейчас — розовые грёзы. Ты почти не появляешься на собраниях, избегаешь своего супруга, не следишь за порученной тебе миссией, не интересуешься инструкциями от Вол… — Не называй его. — Голос Беллатрикс был резким, как хлыст. Нарцисса замолчала, но взгляд её стал настороженным. — Ты отдаляешься, Белла. Я вижу. Раньше ты ночами бродила по дому, искала утешения. А теперь… ты спешишь лечь спать. Что происходит, Бэлла? — вздохнула она.  Беллатрикс усмехнулась. Но в этой усмешке не было привычного яда. — Возможно, я просто устала. Или старею. — Ты врёшь. Пауза. Беллатрикс подняла глаза и впервые за всё время — встретилась с ней взглядом. — Я не могу тебе объяснить, Цисси. Это… Это нечто, чего ты не поймёшь. Что-то, что случилось давно. Что было предрешено. Как метка на руке, только глубже. — Она прижала ладонь к груди. — Как выжженное имя. Нарцисса впервые замолчала надолго. — Это человек? Беллатрикс не ответила. — Она? Беллатрикс всё ещё молчала. Но в её глазах промелькнуло. Что-то дикое. Пронзительное. И Нарцисса поняла. — Салазар… Белла. Ты же не про… не про… — Не говори её имени. — Голос Беллатрикс опасным. Нарцисса прижала пальцы к губам. Её аристократическая выдержка треснула. — Ты ведь понимаешь, чем это может закончиться? — Я осознаю все риски — шепнула Беллатрикс. И, на секунду, в её глазах вновь отразилось утреннее золото того сна. Та дрожь. Неважно, где она была — в проклятом особняке, в стенах Азкабана или в сердце самой войны. Она всё равно приходила к ней. Каждую ночь. И ради этого стоило жить.

***

Холодное, хрупкое утро поздней осени разливалось по садам Малфоев с почти надменной величественностью. Воздух был свеж и сух, как старый парчовый том. Свет солнца пробивался сквозь редкие облака, тонко освещая мраморную веранду, где, вопреки ожиданиям, царила не роскошь — а тишина. Сёстры сидели за изящным столом из черного железа, накрытым фарфором и серебром. Между чашек с чаем и тарелок с тонкими тостами стояла ваза с мёрзлыми розами — листья поблекли, лепестки упрямо держались, как будто не желали быть побеждёнными холодом. Где-то на дальнем газоне расхаживали белоснежные павлины — горделиво, вразвалку, словно были не птицами, а живыми гербами. Беллатрикс усмехнулась уголком губ. “Как Люциус. Только менее самодовольные.” Она с интересом наблюдала, как один из павлинов остановился у зеркального шара, установленного посреди газона, и начал демонстративно расправлять хвост, будто любовался отражением. Беллатрикс приподняла бровь. “Или нет. Всё-таки один в один.” Нарцисса молчала, аккуратно размешивая чай. Беллатрикс не сразу заметила, как за этой сдержанностью пряталась тревога. Тонкая, как трещина на фарфоре. — Он не спит. Почти не ест, — сказала Нарцисса тихо, не поднимая глаз. — А Люциус только повторяет, что «мальчик должен вырасти». Как будто не видел, как Драко дрожит, когда думает о задании. Беллатрикс глубоко вздохнула. — Идиот. Не мальчик, — бросила она, — а Люциус. Его павлины куда храбрее. Нарцисса усмехнулась слабо, но быстро замолчала. Беллатрикс наклонилась вперёд, её голос стал почти ленивым, но в нём дрожала какая-то глубокая, упрямая нежность: — Если этот летучий слизень, — протянула она с усмешкой, — решит, что может разыгрывать свои двойные игры рядом с Драко… он быстро поймёт, каково это — иметь дело со змеёй. Она протянула руку, осторожно поправила выбившуюся прядь у Нарциссы. — Всё будет хорошо, Цисси. Пока я рядом, он не пострадает. Короткая, но твёрдая пауза. — Я обещаю тебе. Нарцисса чуть приподняла брови, уязвлённая, растроганная, смущённая одновременно. А Беллатрикс откинулась на спинку кресла, взглянула в сторону павлинов и, будто не подумав, бросила: — На то же я любимая тётя. Нарцисса, наконец, посмотрела на неё. Её глаза смягчились. — Белла… ты ведь единственная тётя у него. Остальные… Беллатрикс застыла. Пальцы, обхватывающие чашку, непроизвольно дрогнули. Она медленно отставила посуду и отвернулась к саду, туда, где павлины выстраивались вдоль аллеи, как немая стража. — Андромеда всегда будет нашей сестрой, — тихо произнесла она. — Что бы ни стояло между нами. Она — часть нас. Хотим мы того или нет. Тишина нависла над верандой, как инеем покрытая паутина. Нарцисса опустила взгляд. — Я… не ожидала услышать это от тебя. — Я сама не ожидала, — горько сказала Беллатрикс. — Но знаешь… в Азкабане, когда ты проводишь ночь за ночью с криками и крысами… у тебя остаётся много времени подумать, кого ты на самом деле ненавидишь. Пауза. — И кого ты всё ещё любишь, несмотря ни на что. Нарцисса не ответила. Она просто протянула руку через стол и сжала пальцы Беллы. Та на мгновение сжала в ответ — и тут же выпрямилась, словно стыдясь. — Хватит этой сентиментальности. Я уже чувствую, как превращаюсь в желе. И обе сестры — на редкость — рассмеялись. Негромко, почти по-детски. И над холодной верандой на секунду пролетела тень чего-то давно утраченного — ощущения, что они всё ещё могут быть просто сёстрами, а не выжившими. Но момент не продлился долго. В следующее мгновение Беллатрикс вздрогнула, словно её ударили током. Запястье левой руки обожгло — резко, глубоко, как будто под кожу вонзили раскалённую иглу и провернули её. Боль хлынула вверх по венам, разливаясь алым огнём до плеча. — Чёрт… — прошипела она сквозь зубы, выронив ложку. Кисть сжалась сама собой, как от судороги. Она резко отвела руку к груди, пряча её под столом, но не сразу. И Нарцисса, разумеется, заметила. Её глаза расширились, словно в них мгновенно вернулась вся холодная тревога мира. — Он? — спросила она почти шёпотом. Беллатрикс не ответила. Только кивнула. Медленно. Как приговор. Нарцисса встала первой, обойдя стол, присела на корточки рядом, как когда-то в детстве, когда одна из них ударялась, падала, ломала. Но сейчас всё было совсем иначе. Сейчас Беллатрикс сидела совершенно прямая, как статуя. Как узник, ждущий палача. — Он же просто зовёт… да? — голос Нарциссы дрожал, — Не для… — Ты же знаешь, — хрипло перебила Беллатрикс, — у него никогда ничего не бывает «просто». Она медленно разжала пальцы и посмотрела на бледное клеймо, сияющее алым. Оно пульсировало, словно радовалось её боли. Раньше она не замечала, насколько это больно. Нет — не так. Она раньше принимала боль как должное. Почёт. Обряд. Привилегию. Он был всем, а она — его самая преданная. Но теперь… теперь, когда она знала, каково это — просыпаться с улыбкой на губах, а не от крика… Боль казалась чужой. Почти унизительной. Грубой. Неуместной. Насколько же нужно быть садистом, — подумала она с удивлением, — чтобы даже призывать кого-то — через боль. — Возвращайся, Белла, — шепнула Нарцисса. Беллатрикс встала. Она уже не дрожала, но внутри что-то перекатывалось гулко, как камни на дне колодца. Она молча кивнула и исчезла с треском, оставив за собой только тонкий запах пепла.  Чёрный вихрь магии сорвался с её запястья, и спустя миг воздух вокруг Беллатрикс задрожал, вывернулся наизнанку. Аппарирование сжало грудную клетку, но куда сильнее её душило другое — осознание, куда она сейчас попадёт. Убежище. Или логово. Или проклятый мавзолей для ещё не похороненного безумия. Она материализовалась на краю выжженного внутреннего двора, окружённого высокими стенами. Камень под ногами был сер, словно пепел, в нём не было жизни — только следы ожогов, словно само место когда-то было проклято огнём. Трава здесь давно не росла. Ни одно растение не выдерживало той магии, что насыщала землю. Над головой — низкое, тяжёлое небо, цвета свинца. Оно нависало, будто пыталось раздавить всё, что находилось под ним. Ветер был острым, колючим — не просто холодным, а таким, что раздирал кожу до костей и будто пробирался под рёбра. Он не нёс запахов — только зловоние сырости и плесени, отголоски чего-то мёртвого и старого, оставшегося здесь навсегда. Воздух был тяжёлым, почти непроницаемым, как гудящая плотная завеса — дышать было трудно. Он давил на грудь, будто сама тьма имела вес. Эта тьма не пряталась в углах — она ползла, тянулась по стенам, сочилась из трещин, как чернильная кровь. Стены, что окружали двор, были из чёрного камня, но в их шрамах поблёскивали тонкие нити проклятий — и Беллатрикс чувствовала их. Каждый шаг отзывался хрустом магических остатков под подошвами. Здесь всё было настолько пропитано смертью, что даже звуки казались приглушёнными. И даже тишина не была пустой — она давила, шептала, смотрела. Беллатрикс зябко повела плечами, хотя ей и не было свойственно зябнуть. Но этот холод был другим. Он лез не только под мантию — он пробирался в голову, царапал изнутри. Как страх. Как Азкабан. Нет. Хуже. Потому что в Азкабане не было его. Не звуками — ощущениями. Беллатрикс, шаг за шагом проходя мимо портретов без лиц, ловила на себе взгляды, которых не было. Призрачный свет не давал тени, но всё же за спиной ощущалось движение. Сколько раз она приходила сюда? И всё же каждый визит казался как первый — как испытание. Каждый взгляд, каждое слово — как проверка на прочность. Волдеморт больше не был тем, кем он был. Он стал чем-то другим. Она замедлила шаг и на секунду остановилась у одной из стен. Глубокий вдох. Затем второй. И третьим вдохом — она взяла себя в руки. Подняла ментальный щит, как будто закуталась в ту самую чёрную мантию. Всё, что было её — должно было остаться внутри. Гермиона. Сны. Видения. Их нельзя было тронуть. Ни при каких обстоятельствах. Беллатрикс незаметно сдвинула палочку с левого бедра ближе к боку. Под плащом. Так, чтобы — если всё рухнет — успеть вырваться. Бежать. Или драться. Или хотя бы защитить то, что живёт у неё под рёбрами. И это было не имя Тёмного Лорда. Она уже не была слепа. Беллатрикс миновала арку и вошла в главное помещение — вытянутый, тёмный зал, где потолок терялся в тенях, и казалось, что сама магия здесь стонет от напряжения. Там уже собрались Пожиратели Смерти. Мантии. Маски. Лица, скрытые за серебром. Но Беллатрикс видела сквозь каждую. Она знала их движения, изгибы пальцев, тени в голосе. Розье. Рабастан. Мулсибер. Селвин. Даже Алекто Кэрроу, чьи манеры были топорны, как и заклятия. Она видела их такими, какие они есть, и не нуждалась в том, чтобы прятать себя. Она пришла без маски. Когда-то именно это сблизило её с Тёмным Лордом — её открытость, её безрассудное, голое преданностью без покровов. Она не боялась быть узнанной. Её лицо было его знамением. Её глаза — его евангелием. Когда-то. — О, дорогая Белла. Подойди поближе. — Шипение его голоса разнеслось по залу, как яд, растворённый в меде. Он сидел на возвышении, обвитый тенями, как змеёй. Черты его лица уже почти не были человеческими, но голос… Он всё ещё умел звучать как обманчивая ласка. Особенно — когда хотел ударить. Беллатрикс изогнула губы в восторженной улыбке, ставя каждое движение на сцену, как актриса, что знает: зритель — он. Она прошла вперёд, гордо, будто она была его венценосной королевой, а не очередной слугой. Глаза её сияли фанатизмом, отточенным за годы. — Мой Лорд, — произнесла она с восхищённым придыханием, — какая честь… как всегда. Он не ответил сразу. Его глаза — узкие, змеиные — рассматривали её, слишком долго, слишком внимательно. И потом, не отводя взгляда: — Я слышал, — начал он, небрежно, — от некоторых уважаемых членов нашего круга… что ты больше не бываешь на ночных вылазках. — А ведь это было твоим… любимым занятием, не так ли? Слова были сладки. Но в них уже скреблись когти. Беллатрикс резко обернулась к остальным Пожирателям. — Какого чёрта вы себе позволяете?! — прошипела она, и голос её звенел, как заклятие. — Доносчики. Шептуны. Твари без лица. Пауза. Она снова повернулась к Волан-де-Морту, и голос стал мягким, почти шепчущим, как если бы она делилась самым интимным. — Мой Лорд, — она наклонилась чуть ближе, — я всё ещё восстанавливаюсь… после Азкабана. Голос дрогнул, но не из слабости — из выверенного, деликатного подчёркивания. — Иногда мне сложно… удерживать тот уровень, который я себе ставлю. Но я скоро вернусь. Волан-де-Морт смотрел на неё молча. — Ты знаешь, Белла… — Голос стал другим. Без маски. — Я не терплю слабости. Ни в чём. И тут же — — Круцио. Заклятие ударило внезапно, как удар плетью в позвоночник. Беллатрикс рухнула на колени, и мир превратился в огонь. Каждая клетка тела загорелась. Кости словно выворачивались изнутри. Слух трещал от собственного крика, но Беллатрикс не закричала. Стиснула зубы. До крови. До дрожи. До того, как кожа на губах лопнула. Она не кричала. Не могла. Не должна. Словно сама себя держала в аду — чтобы доказать, что может. Волан-де-Морт держал заклятие долго. Слишком долго. И когда наконец отпустил, в зале на мгновение повисла мёртвая тишина. Некоторые Пожиратели отвели взгляд. Другие — замерли, как статуи. Даже маски не могли скрыть неловкого ужаса. Но никто, никто не осмелился вмешаться. Беллатрикс медленно выпрямилась, шатаясь, но подняла голову. Губы её дрожали. В глазах — слёзы, не от боли, а от чего-то более глубокого. Она улыбнулась. — Спасибо, мой Лорд, — прошептала она. И в этот миг — она снова стала той, кем хотела казаться. Безумной. Преданной. Незаменимой. Она стояла у края круга. Её тело всё ещё ныло от Круциатуса, но лицо оставалось маской. Она дышала ровно, сжимая пальцы в складках мантии, не позволяя себе показать слабость. Пожиратели стояли полукругом, словно статуи — маски сверкают в тусклом свете, лица скрыты. Только она одна — открыта. Как всегда. Волдеморт неспешно поднялся с трона. Его движения были почти вальяжны, но в этой неторопливости таилась угроза, как у змеи перед броском. — Якссли, — произнёс он тихо, но в комнате стало ощутимо холоднее. — Расскажи мне, как продвигается наша работа в Министерстве. Из второго ряда выступил высокий мужчина с тяжёлой челюстью. Он снял маску и поклонился: — Милорд, мы… продвигаемся. Мелфорн, наш человек, занял место главы Отдела Магического Транспорта. Мы уже контролируем сеть каминов в нескольких стратегических районах. Кроме того, наш агент теперь работает в Архивах. Он… — Продвигаемся, — прервал его Волдеморт с ледяной улыбкой. — Как медленно течёт река, которую осушает солнце. Якссли замер. В его глазах мелькнул страх. — Ваши успехи… как капли в море, Якссли. А время — не на нашей стороне. Мы должны вонзиться в сердце Министерства, а не грызть его стены, как крысы. Якссли медленно отступил в круг, едва заметно дрожа. Воздух стал гуще. Волдеморт обвёл взглядом остальных: — Кто ещё хочет поделиться победами? На шаг вышел Рудольфус Лестрейндж. Он поклонился: — Милорд, мы продолжаем преследование Поттера и его окружения. Несколько маггловских семей, связанных с Орденом, были уничтожены. Сегодня ночью планируем нападение в Йоркшире — дом глашатая Маккиннона. По слухам, туда наведывается Люпин. Волдеморт прищурился: — Люпин. Полукровка. Мерзость. Он замолчал, давая вес своим словам. Потом медленно прошёлся вдоль круга. — Вы преследуете следы. Вы охотитесь за тенью. Пока Поттер дышит — у него есть надежда. Но им займусь я лично, а вы по одному истребляйте его окружение, этих предателей крови. Беллатрикс склонила голову. Она знала — он раздражён. Он голоден. И сейчас… он ищет, кого наказать. Но вместо следующей жертвы, Волдеморт остановился. — Северус, — произнёс он неожиданно. Из тени колонны, в которую никто даже не смотрел, вышел человек. Без маски. Чёрная мантия, строгий взгляд, бесстрастное лицо. Он был здесь всё это время, скрытый. Беллатрикс едва заметно вздрогнула. Её пальцы сжались. Она предчувствовала о чем пойдет речь. — Что ты скажешь мне о нашем юном Малфое? — спросил Волдеморт почти ласково. — Он ведь уже должен был приступить, не так ли? Северус склонил голову: — Да, мой Лорд. Мы начали. Всё идёт в соответствии с планом. Будут предприняты несколько покушений на жизнь Дамблдора — неудачные. Чтобы укрепить в нём иллюзию недееспособности Драко. Это даст нам время. В зале повисло напряжение. Только теперь Беллатрикс осознала весь масштаб — не только покушения. Он планирует довести Драко до убийства. Северус продолжил: — К концу учебного года задача будет выполнена. Школа станет уязвимой. И мы сможем воспользоваться этим моментом. Волдеморт смотрел на него долго. Бесконечно долго. Тишина звенела. — Слишком медленно, — прошипел он наконец. — Но… ты прав. Дамблдор должен пасть тогда, когда меньше всего ожидает. И вместе с ним падёт их вера. Он сделал шаг вперёд, распростерев руки: — Когда голова змеи отрублена — тело судорожно извивается… но уже мертво. А мы — будем ждать. Со злом — и с победой. Маски склонились. Беллатрикс всё ещё стояла, глядя на Северуса, как хищник, загнанный в клетку с другим хищником. Но на лице её — лик радости, преданности, обожания. Только внутри… только внутри всё бурлило. Драко…бедный мальчик. Беллатрикс не моргнула. Волдеморт опустился обратно на трон, как змея, свернувшаяся на камне. — Убирайтесь. Это было сказано с равнодушием, отринувшего ненужных смертных. Пожиратели поклонились и начали один за другим исчезать в вихрях Аппарирования. Беллатрикс повернулась резко, шагнув прочь из зала, надеясь успеть перехватить Северуса. Её сапоги гулко стучали по каменному полу, внутри всё гудело — злость, страх, желание разобраться, желание спасти… кого? Драко? Или саму себя? Но едва она миновала коридор, как кто-то резко схватил её за запястье и дёрнул в сторону тёмного прохода. — Что за… — взвизгнула она, мгновенно развернувшись. В одно движение — вывернулась, вцепилась в плечо и со всей силой впечатала человека в стену. Палочка — у горла. — КАК. ТЫ. ПОСМЕЛ. — прошипела она. — Трогать меня — последнее, что ты сделал добровольно. Глаза под капюшоном моргнули. Рудольфус. — Чёрт… Белла… — прохрипел он, едва не задохнувшись. — Не так встречают любимого супруга. — Я думала, ты давно сдох, — прошипела она, не убирая палочку. — Что тебе нужно? — Захотел поговорить… по-семейному, — он усмехнулся, брови качнулись. — Ты же помнишь, что мы — муж и жена, Белла. Или теперь у тебя в мыслях только… тёмный Лорд? От неё пахло гневом, от него — потом и мантией, нестиранной неделями. Она резко отступила на шаг, но палочку оставила на уровне сердца. — Ты отвратителен. — Голос стал тихим. Сдержанным. Холодным. — Наш брак — это цепи, которые я не успела сжечь до Азкабана. Но теперь… не дёргай их. Рудольфус поднял руки, будто сдаваясь, но на лице скользила усмешка. — Я знаю, ты любишь по-жестче. Ты всегда была дикой. Но я бы не отказался от… капли ласки, Беллочка. Мы столько лет были в камере по соседству, ты скучала? Её губы скривились. — По тебе? — прошипела она. — Меня тошнило от твоего дыхания, от твоих шагов, от твоих рук, когда ты смеялся в темноте. Ты — ничтожество, Рудольфус. Моя кожа помнит тебя, как ожог. Он зарычал, словно хотел схватить её снова, но наткнулся на взгляд. В нём было всё: лезвие, ледяная ненависть и то самое безумие, которое когда-то внушало страх даже Аврорам. — Ты должна вести себя как Лестрейндж. — Его голос стал жестче. — Как моя жена. Выполнять свой супружеский долг. Или ты думаешь, что… — Думаю, — перебила она, отступая и медленно убирая палочку. — Что если ты ещё раз коснёшься меня — я скормлю тебя Нагайне, что прячется у южной стены. Она, по крайней мере, будет тебе признательна. — Я могу пожаловаться Лорду! — выкрикнул он, в отчаянии цепляясь за последнюю угрозу. — Жалуйся, — Беллатрикс посмотрела на него с презрением. — Но помни: при первой возможности я порву этот союз. И поверь, когда я это сделаю — ты даже не успеешь понять, что сдох. Она развернулась, и не оборачиваясь, добавила: — Ты никогда не владел мной, Руди. Ты был просто кольцом на пальце, которое я не успела сбросить до войны. Её шаги снова зазвучали по каменному полу — быстрые, решительные. Она вышла за пределы тёмного коридора, подняла капюшон и Аппарировала прочь. В животе скручивало от ярости. В груди — пустота. Только мысль о Драко всё ещё была тёплой.

***

Вечер медленно приближался к особняку Малфоев, когда Беллатрикс появилась у ворот — тяжело, беззвучно, будто вынырнула из бездны. Мантия её была взъерошена, с запахом сырости, пепла и чего-то ещё — более древнего, змеиного. Едва она ступила на каменные ступени, дверь распахнулась сама. Беллатрикс моргнула: стояла Нарцисса. — Белла! В голосе — не упрёк, а паника. Нарцисса была бледна, как лунный луч, волосы её лежали гладко, но пальцы сжались в тени мантии. Беллатрикс невольно подумала, что она вся — как тонкий фарфор: блестит в свете, но тронь — треснет. — Ты… ты надолго исчезла, — прошептала она. — Я… я думала… — Он не оставлял следов, — резко перебила Беллатрикс, не глядя ей в глаза. — В этот раз. Нарцисса вжалась в стену коридора, как будто хотела раствориться в ней. — Но что он… — она сделала шаг ближе, глаза метались. — О чём он говорил? Белла, если это касается Драко, я должна знать! Он мой сын, я имею право — — Нет, Цисси, — голос Беллатрикс был твёрд, как камень. — Чем меньше ты знаешь — тем лучше. Для тебя. Для него. Для всех нас. — Но я мать, — отчаяние вырвалось наружу. — Я не могу просто ждать и не знать, чем рискует мой ребёнок! Беллатрикс резко обернулась, глаза — как ножи. — Ты хочешь быть причастной? Хочешь услышать, как Тёмный Лорд говорит о жертве, как о расходном материале? Хочешь узнать, сколько людей умрут, пока он добьётся своего? — Она приблизилась, почти шепча. — Тогда иди, сними с себя материнство, сними любовь, сними жалость — и встань с нами в кругу. Посмотри ему в глаза. И скажи: «Да, мой Лорд, я отдам вам сына». Нарцисса замерла. Слёзы собрались в ее глазах, не прорываясь рыданиями. Просто были. — Я… я не могу… — Вот именно. — Беллатрикс прошла мимо, мантия её хлестнула по полу. — Значит, ты не будешь знать подробностей. Пока тебя еще можно спасти. Она уже почти скрылась в тени, но обернулась — и в голосе её на миг сквознуло что-то странное. Что-то… почти сестринское. — Ты должна оставаться чистой, Цисси. Если всё сгорит — хотя бы ты останешься невиновной. Для Драко.  — Белла… — прошептала Нарцисса, но та уже поднималась по лестнице. Шаги по ковру были медленными, будто в теле Беллатрикс всё сжималось. Она толкнула дверь в комнату, шагнула внутрь — и захлопнула её за собой. Всё. Тишина. Только она и ночь. С глухим шелестом пальцы расстегнули застёжки мантии. Плотная ткань скользнула с плеч, будто тяжёлое прошлое, сброшенное на пол. Под ней — чёрный корсет, тонкое платье, залитое сыростью и чем-то ещё — ядом страха, оставшимся на коже после собрания. После Его. Беллатрикс потянулась к окну, откинула створки. Прохладный воздух ворвался в комнату, влажный и терпкий, пахнущий мокрым мхом и далёким костром. Ветер касался её щёк, приносил облегчение, но всё равно не мог вымыть из плоти остатки боли. Где-то в глубине — всё ещё пульсировало последствие Круциатуса. Будто нервы под кожей пели свою мёртвую, изломанную арфу. Она тихо зашипела сквозь зубы и отвернулась от окна. Шагнула к шкафу, потянулась к нижней полке, где в серебряной бутыли стоял старый огневиски. Она наливала медленно, наблюдая, как янтарная жидкость льётся в стакан, оставляя на стекле следы. Сделала один глоток. Второй. Пламя разлилось по груди. Обожгло — и согрело. Но только после этого она подошла к столу. Потёртое дерево, старое, как воспоминания. Она коснулась пальцем резного края и тихо прошептала: — Sanguis meus, clavis est. В древесине что-то щёлкнуло, и открылся небольшой потайной отсек, замаскированный заклинанием крови. Там, среди сухих цветов, нескольких писем и тёмной ленты, лежал блокнот. Точно такой же, как у неё. Как у Гермионы. Беллатрикс провела пальцами по обложке. Мягкая. Потёртая. Теплая. Как будто пульсировала от прикосновения. Как будто жила. Она открыла его — и улыбнулась. По-настоящему. На последней странице была новая запись. Свежий, аккуратный почерк Гермионы, с крошечными завитушками в «г» и «д». «Сегодня у нас был Слизнорт. Гарри снова что-то сварил наобум, и это сработало, конечно. Я уверена, что эта книга не доведет до добра.» P.S. Угадай, кто сегодня назвал меня “страшно одарённой и пугающе проницательной”? Нет, это не ты. Хотя я думаю ты бы отозвалась более красноречиво.» Беллатрикс села, медленно, будто в этом действии было что-то священное. И пока ветер трепал её волосы, она позволила себе усмехнуться. Губы чуть дрогнули, взгляд стал мягче. Она взяла перо, макнула в чернила и аккуратно приписала под текстом: «Я бы назвала тебя иначе. Но боюсь, тебе не понравится. Твоя психика еще не готова к столь откровенному тексту. У меня свои методы комплиментов.»   Она остановилась, прикусила губу, потом быстро дописала: P.S. — В следующий раз, когда ты будешь пытаться угадать мою реплику, не забудь, представить мой хищный взгляд, которым я тебя оцениваю.  Даже когда всё кажется иначе.» Перо замерло в воздухе. Тепло, она всегда это ощущала. Неожиданное, обволакивающее. От неё — к Гермионе. От Гермионы — обратно. Как будто расстояние между ними исчезло в этой строчке. В этом блокноте.  Беллатрикс закрыла его и снова положила в потайной отсек. Закрыла с лёгким щелчком. Вздохнула — неуверенно, почти по-человечески. Но через секунду лицо её снова стало жёстким. Хищным. Она потянулась за листом пергамента. И сменила перо на иное — с наконечником из чёрной кости. Тот, кто получал её письма — должен был знать, что она отправитель . Снова оглядевшись, она села ровнее. Глубже вдохнула. Затем начала писать — плавным, строгим почерком: Он теряет рассудок, это становиться заметнее.  Цель все та же — Дамблдор, но они планируют вторгнутся в школу, ближе к летним каникулам.  Глава Отдела Магического Транспорта один из них. Так же в Архивах, теперь там есть свой человек. Следите за сетью каминов, они медленно захватывают их. Северус разберется с основным планом. P.S. надеюсь ваше доверие к нему не подвергнется сомнению.  Она отложила перо. Дунула на чернила. Еще раз взглянула на текст. Свернув письмо, она прошептала заклинание герметизации, плотно закутав его магической плёнкой Затем положила в плотный чёрный конверт. Мгновение она сидела молча, перо всё ещё в пальцах. В глазах снова тени. Ни ярости, ни страха. Только… усталость Письмо нужно отправить сегодня. Лично самой. Так же как и всегда.

***

Когда солнце окончательно опустилось за линию деревьев, растянув по небу сгустки лилового и вишнёвого, Беллатрикс наконец поднялась со стула. Сумерки — её любимое время. Час, когда граница между мирами стирается: свет ещё не ушёл, но тьма уже властна. Именно тогда легче всего исчезнуть, пройти сквозь трещины — и остаться неузнанной. Она бесшумно подошла к шкафу и, вместо привычной чёрной мантии из тончайшего драконьего шёлка, вытащила грубую, с потёртыми краями, серую накидку без опознавательных знаков. Под ней — не платье, не корсет, а простая рубашка из грубой ткани, мужские штаны и старые ботинки, будто с чужого плеча, с чужой жизни. Волосы, обычно раскинутые водопадом по плечам, она собрала в узел и скрыла под капюшоном. Привычный облик Беллатрикс Лестрейндж исчез. В зеркале стояла женщина с прямой спиной, с тяжёлым взглядом, но почти лишённая облика. Тень. Легенда без лица. Она подошла к окну и, не оставляя звуков в пустой комнате, спрыгнула вниз, мягко приземлившись на влажную траву сада Малфоев. В доме, как она и надеялась, свет всё ещё горел в библиотеке. Там Нарцисса листала старые тома — наверное, читала о целебных травах или ритуальных символах, как она это делала в детстве, сжав губы от страха, что Белла её снова дразнит. Сегодня дразнить не хотелось. Сегодня она не хотела, чтобы кто-то знал, что она ушла. Беллатрикс пересекла границу магических защит и, едва почувствовав свободу за воротником, аппарировала — с глухим треском, но в самый край, чтобы не потревожить воздух рядом с тем местом, куда шла. Появилась она у края старого леса, укрытого туманом. Здесь пахло мхом, старой древесиной и… чем-то почти живым. Привычным. Заброшенным и домашним одновременно. Впереди виднелся небольшой домик с жёлтым светом в окнах, будто кто-то налил внутрь тёплого масла. От дома шёл лёгкий дым — в камине что-то горело. Изнутри доносился смех, звяканье посуды, разговоры. Мужской и женский голос — краткие, домашние. Всё слишком живое. Беллатрикс затаилась за кустом, достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, но достаточно близко, чтобы видеть окно кухни. Она наблюдала, как мимо проходит мужчина — лицо не различить. Потом он ушёл вглубь дома, и остался один силуэт, склонившийся к чашке с чаем. Движения были осторожны, сдержанны. Она знала этот силуэт. Узнала бы из тысячи. Сердце дало сбой. Не от страха. От чего-то более трепетного. От памяти. Сжав палочку, она шепнула: — Avis. Из кончика палочки с мягким, почти неестественным звуком вырвались вороны — чёрные, грациозные, чёткие, как тени на снегу. Они взмыли вверх и начали кружить над окном, каркая — протяжно, резко, упрямо. Их крик был зовом — и предупреждением. Сигналом, понятным только им двоим. Силуэт в окне замер. Беллатрикс не отводила взгляда. Птицы носились вокруг, не давая игнорировать себя. Фигура поднялась. Подошла к окну. Распахнула его. В лицо тому человеку ударил холодный ночной воздух. Но на улице никого не было. Беллатрикс уже отступала в лес, растворяясь в его тени, будто сама была частью его. Она знала — тот, что внутри дома, поймёт. Прочтёт этот знак. Примет его. Придёт. В чащу она шла без страха. Здесь, под звёздами, между корней старых деревьев, была их привычная поляна. Маленький круг, где не росли лишайники, где даже листья ложились иначе. Место их встречи. Беллатрикс опустилась на ствол упавшего дерева, всё ещё мокрый от вечерней влаги. Лес был тих. Даже вороны, будто чувствуя важность момента, исчезли в кронах. Она закрыла глаза. Прислушивалась. К дыханию леса. К далёкому карканью. К шороху. И он настал. Тихий, точный хруст под чьей-то ногой. Мягкое движение ветвей. Кто-то подходил. Беллатрикс не двигалась, не поднимала головы — просто слушала. Узнавала. — Оставь палочку, — раздался холодный голос. — Или я тебя оглушу. Беллатрикс медленно повернула голову. Напротив неё, с прямой спиной, напряжённой челюстью и направленной чётко в грудь палочкой стояла Андромеда. Та, кого она когда-то обнимала по ночам, та, с кем делила тайны, та, чьё имя больше никто в роде не произносил вслух. — Ну, — усмехнулась Беллатрикс, скрестив руки на груди, — можешь даже не пытаться. Думаешь, я не справлюсь с тобой без палочки? Она склонила голову, её тень на лице стала злее, но взгляд — всё такой же выжидающий. Андромеда крепче сжала палочку. Губы её дрогнули, но слов не последовало. Только холод и настороженность, как у животного, что однажды уже получило удар и теперь не подпустит ее близко. Беллатрикс вздохнула и, театрально разведя руками, медленно произнесла: — Признаюсь, я ожидала… немного более тёплого приёма от сестры. Сестры. Слово, которое с треском упало в воздух, как сорвавшаяся ветка. Андромеда отозвалась сухо, как лёд под сапогом: — У Беллатрикс Лестрейндж только одна сестра — Нарцисса Малфой. На секунду Беллатрикс сжала губы. Боль прорезалась так резко, что лицо на миг исказилось. Но она быстро вернула себе привычную насмешливую маску. Только в глазах появилось что-то… неостановимое. Отчаянное. Она молча полезла в складки мантии и достала конверт — герметично запечатанный, с магическим знаком крови. Тот самый, что она писала раньше, с сухими, но важными сведениями. В нём была информация, которую нужно было передать только одному человеку. Она подошла на шаг ближе, осторожно, будто к хищнику, и протянула письмо. — Это должно получить Макгонагалл. Не тот старик. Только она. Андромеда не двинулась. Смотрела в упор. А потом, не опуская палочку, резко выхватила письмо и сунула во внутренний карман — Как и в прошлые разы, — тихо сказала она. — Я передам его ей. Только ей. На мгновение возникло ощущение, что между ними повисла нить. Старая. Потёртая. Но ещё существующая. Но оно сразу же исчезло, когда Андромеда добавила: — Я выполняю свою часть. Но насчёт тебя… я до сих пор не уверена, Беллатрикс. Ни на каплю. Беллатрикс хотела что-то сказать. Может быть, объяснить. Может, просто выдохнуть, что-то человеческое — сказать, что жива, что не забыла, что пытается. Что слишком поздно, слишком глубоко, но всё ещё хочет. Но Андромеда уже отвернулась. Ушла. Быстро, не давая шанса, не оставляя ни слов, ни жестов. Лишь силуэт среди ветвей, исчезающий в сторону деревни. Беллатрикс осталась одна. Тишина снова обняла поляну, но теперь она не была утешительной. Она была холодной. Жёсткой. Как ледяные пальцы, вцепившиеся в грудь. Беллатрикс долго сидела неподвижно. Потом наклонилась вперёд, локти на колени, лицо — в ладони. Где-то в кронах начали каркать вороны. Как напоминание. Как приговор. Семья. Никогда не умирает. Она просто перестаёт тебя помнить.