Ее имя

Декабрь подходил к своему завершению, принося с собой особую тишину — глубокую, морозную, пронизанную ожиданием. Шумные коридоры Хогвартса постепенно стихли: ученики один за другим отправлялись домой на зимние каникулы, унося с собой тёплые шарфы, чемоданы, книги — и, у каждого, свои тревоги и мечты. За последние месяцы их связь с Беллатрикс стала почти постоянной. Словно обе оттаивали, шаг за шагом, в этой странной, запретной близости. Каждая новая фраза, написанная в блокноте, уже не пугала — а, напротив, приносила пугающе-утешительное тепло. Они шутили. Ссорились. Делясь скупыми историями, касались прошлого — болезненно, неровно, но честно. Иногда Беллатрикс исчезала на длительные часы, оставляя за собой пустую страницу… и тогда Гермиона ловила себя на том, что бессознательно перебирает страницы. Поезд мягко покачивался на поворотах, ритмично постукивая по рельсам — как будто сердце волшебного мира отбивало свой размеренный зимний такт. За окном клубился плотный снег, в белом мареве которого исчезали рощи, холмы и деревушки. Всё вокруг будто замирало в ожидании: и земля, покрытая инеем, и небо, молчаливое, серое, как свиток ещё не написанной истории. В углу купе, ближе к окну, сидела Гермиона. Колени поджаты, на них раскрыта толстая книга в тиснёной обложке — «Магические волны и законы пространства: теории расширения и временных искажений». Её пальцы едва ощутимо поглаживали строчку, будто пытаясь вчитаться не только глазами, но и кожей, памятью, всем собой. Но глаза всё чаще соскальзывали на стекло. Она смотрела на проносящиеся пейзажи и думала… даже не о книге. В окне отражалась её задумчивая тень — и слабый отсвет рождественского украшения, подвешенного в коридоре. Маленький шарик с крошечной зачарованной ёлкой внутри, которая мигала звёздочками. — …и он сказал, что никогда не пробовал домашнего имбирного пива, — голос Джинни, весёлый, искрящийся, выдернул Гермиону из мыслей. — Ну представляешь, Миона? — Ну… я ведь и правда не пробовал, — смущённо хмыкнул Гарри, откинувшись назад. Он улыбался, его зелёные глаза светились теплом. Джинни сидела рядом с ним, их плечи почти касались, и между ними было что-то новое. Не слово, не жест, — чувство. Гермиона мельком посмотрела на них. Её губы чуть тронула улыбка, но внутри что-то щемило — странная смесь уюта, одиночества и тревоги. Она перевела взгляд чуть в сторону. Рон сидел напротив. Он притворялся, что разглядывает пейзаж за окном, но глаза его были отрешёнными. Между ним и Гермионой повисла плотная, неловкая тишина — уже не первый день. Они не говорили. Ни о чём. И, похоже, он этого хотел. Лаванды в купе не было — и Гермиона не могла не заметить, как напряжённо Рон вздыхал каждый раз, проходя мимо неё в коридоре. Будто сам не знал, чего хочет. Она снова взглянула на книгу, но буквы теперь прыгали. Мысли возвращались к другим страницам — к блокноту, к словам, оставленным чужой рукой… к тонкой, как трещина на зеркале, связи, которую она не могла оборвать, сколько бы ни пыталась. Эта связь проросла в ее сердце. Беллатрикс. Иногда её имя всплывало, как ледяная искра в груди — мгновенно, остро, внезапно. Но в тот же миг с соседнего купе донёсся грохот. Чей-то крик. Громкий хохот, нервный, издевательский. Гермиона вздрогнула, как и Гарри с Джинни. Рон мрачно приподнялся. — Что это было? — Гарри уже встал. — Похоже, кто-то упал. И довольно грубо. Гермиона поднялась быстрее, чем успела подумать. Сложила книгу, закинула в сумку. — Я сейчас. Обязанности велят мне проверить. — Пойдём с тобой, — тут же сказал Гарри, хмуро. — Не надо, — покачала головой Гермиона — Я только взгляну. Она вышла из купе, прежде чем кто-либо успел возразить. Гриффиндорка шагала быстро. И, подойдя к нужному купе, поняла, что не ошиблась. Внутри несколько учеников из Слизерина столпились у одной из скамеек. Их громкий смех, перемежаемый выкриками, заглушал слабое сопротивление кого-то младшего. — Ну давай, расскажи нам ещё раз, как твоя мамочка с папочкой по телефону разговаривают, — насмешливо тянул высокий слизеринец — Теренс Хиггс. — Или это была микроволновка? — хихикнул кто-то другой. — У грязнокровок всё такое странное и… пластиковое. На скамье прижатый к стенке сидел третьекурсник из Пуффендуя — тощий, бледный мальчик с распухшей губой. Его очки валялись на полу, раздавленные. Гермиона рывком распахнула дверь. — Довольно! Голоса стихли. Несколько слизеринцев повернулись. Драко Малфой стоял у окна, отстранённый. Он не участвовал, но и не остановил. — Отойдите от него. Сейчас же, — холодно сказала Гермиона, доставая палочку. — Или хотите объяснить профессору Макгонагалл, что вы делали с ним? — О, посмотрите, наша благородная староста, — протянула Пенси, закатывая глаза. — Всегда приходит на помощь своим. — Да. Своим, — тихо сказала Гермиона, нагибаясь, чтобы поднять очки мальчика. — Тем, кто не заслуживает такого обращения. — Своим, — передразнил Теренс. — То есть…грязнокровкам? Ну-ну. Палочка Теренса взметнулась вверх. За ней — ещё одна. Гермиона выпрямилась, не отступая. — Попробуйте. В этот момент в дверях появились Гарри, Джинни и Рон. Гарри сразу увидел ситуацию и метнулся вперёд. — Оставьте его! — рявкнул он. — О, Поттер, весь в сиянии добродетели, — хмыкнул Драко, впервые заговорив. Но его голос был тихим. Странным. — Гермиона, всё в порядке? — Джинни сдвинула брови, взгляд её был острым. Она обвела всех вокруг. И тут Пенси Паркинсон застыла. Она смотрела не на лица. А на кольцо. На то самое кольцо, что блеснуло у Гермионы на груди, отражаясь в свете потолочного фонаря. В отражении стекла — тусклое, изящное, но слишком узнаваемое. Её глаза расширились, будто она увидела призрака. — …О, Салазар, — выдохнула Пенси почти беззвучно. Она сделала шаг назад, будто кольцо могло обжечь. — Ты… но с кем? — Что? — Гермиона вздрогнула, не сразу поняв, что именно стало причиной напряжения. Потом, проследив за взглядом, вдруг поняла. Кольцо. Оно было видно. Чёрт. Она машинально прижала к нему пальцы, пытаясь спрятать цепочку в вырезе мантии. Сердце застучало с оглушающей силой — она не думала, что кто-то может его узнать. Не здесь. Не так. Пенси покачала головой, не сводя взгляда с украшения. В её глазах боролись удивление, страх и нечто почти суеверное. — Это… это не может быть подделкой, — прошептала она — Такой символ не носят случайно. Он принадлежит… Если ты носишь его… значит, ты теперь… Она замолчала, будто не решалась произнести имя. Воздух в купе как будто сгустился. — Что ты несёшь, Паркинсон? — раздражённо бросил Теренс, нахмурившись. — Нет, — отчеканила Пенси, отступая ещё на шаг. На её лице больше не было насмешки. Только… страх. — Мы не можем. Не имеем права. Это… касается Чести. Нас всех. Мы не тронем её. Наступила гробовая тишина. Только дыхание испуганного мальчика-пуффендуйца прерывисто звучало в углу. Слизеринцы застыли, как будто увидели герб своей собственной фамилии на её шее. Как будто всё изменилось. Как будто за Гермионой теперь стояла древняя, безжалостная магия, неписаный закон крови. Гермиона стояла прямо, но внутри всё дрожало. Кровь стучала в ушах. «Ты теперь…». Что она хотела сказать? Чьей? Кого они боятся? И тут она почувствовала на себе взгляд. Резкий, цепкий. Малфой. Драко не произнёс ни слова. Он не смотрел на неё так, как раньше — ни с презрением. Он смотрел, будто… знал. Нет, не знал. Догадывался. Его серые глаза сузились, прищур стал внимательным, почти изучающим. Он медленно перевёл взгляд на кольцо, и потом — снова на неё. Его лицо оставалось холодным, но в глазах вспыхнула искра. Понимание. Или близость к нему. Его пальцы сжались на подлокотнике скамьи. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать — но не стал. Он не был уверен. Или не хотел быть. Сердце Гермионы сжалось. Она ощущала, как по позвоночнику проходит ток — невидимая связь, тайна, которую почти сорвали с неё чужими взглядами. А позади неё — тишина. Джинни и Гарри смотрели с изумлением. Рон — с тревогой и недоумением. Они ничего не понимали. Пока. Но Гермиона знала: кое-что — уже не скрыть. И кто-то это заметил — Что происходит? — шепнул Рон, растерянно глядя на друзей. — Что за чертовщина? — Всё в порядке, — сказала Гермиона. Тихо. Она сама не верила, что говорит это. — Мы просто… уходим. И никто их не остановил. Даже не посмотрел в спину. Они вернулись в своё купе, не проронив ни слова, проводив Пуффендуйца к сокурсникам. Только Гарри перед тем, как сесть, глянул на неё исподлобья: — Гермиона… что там произошло? Она отвела взгляд к окну, где снег всё так же вился спиралью на ветру, цепляясь за стекло, исчезая, как будто никогда и не существовал. — Всё… очень запутано, — тихо сказала Гермиона, больше самой себе, чем остальным. — Я сама ещё не до конца понимаю, что происходит. Повисла пауза. Она чувствовала взгляды друзей — удивлённые, обеспокоенные. И один — особенно резкий. — Запутано? — вдруг резко сказал Рон, его голос дрогнул. — Да ты серьёзно? Гермиона, на тебе кольцо! Кольцо, от которого слизеринцы чуть не вылетели из собственной кожи! И ты говоришь — запутано? Он вскочил, лицо налилось краской. — Кто тебе это подарил?! Кто он, чёрт возьми? Почему они тебя боятся? Гермиона тоже вскинулась, ярость моментально заглушила страх. — А с чего ты вообще спрашиваешь?! — выпалила она. — Ты две недели со мной не разговаривал, будто я воздух, а теперь вдруг считаешь, что имеешь право требовать объяснений? — Да потому что я волнуюсь! — выкрикнул он. — Это ненормально, Гермиона! Ты себя слышишь вообще? — Ты себя слышишь?! — глаза её сверкнули. — Волноваться — это не значит молчать и отводить глаза! Это не значит — прятаться за Лавандой, когда тебе неудобно! — Эй, стоп! — вмешался Гарри, быстро подняв руки. Он встал между ними, встал крепко и решительно, как привык это делать уже давно. — Хватит. Вы оба. Это сейчас вообще не то, что нужно. Они замолчали, оба тяжело дыша, оба — с обиженными лицами. Гермиона отвернулась первой, прижав ладонь к груди, будто хотела снова спрятать кольцо. Снег за окном казался холоднее прежнего. — Спасибо, Гарри, — буркнула она. — Но… мне правда нужно время. Чтобы самой всё понять. — Мы просто переживаем, — тихо сказал он. — Не потому, что хотим тебя упрекать. Просто… это выглядит странно. И опасно. Она не ответила, только кивнула, почти незаметно. Неловкое молчание растянулось, и каждый словно вернулся в свой собственный кокон. Джинни уставилась в окно, время от времени переводя взгляд на Гермиону, Рон плюхнулся обратно на своё место, сжав кулаки. Гарри сел рядом с ней, не говоря больше ни слова. Их вагон медленно качало, и только завывание ветра за окном напоминало, что Рождество уже близко.

***

Мягкий снег плавно накрывал улицу, когда старый рывковый портключ, выглядевший как треснутая жестяная коробочка из-под печенья, опустил их прямо перед крыльцом Норы. Гермиона стиснула палочку в руке — на всякий случай. На секунду в воздухе повисла тишина: белое безмолвие, вечер, лёгкий скрип снега под ногами. Только потом — хлопанье двери. — О, наконец-то! — радостный голос Молли Уизли прозвучал будто колокольчик. Она выбежала на крыльцо, завёрнутая в шерстяную шаль, — красная, как и её щёки, от морозного воздуха. — Быстрее, дети, не стойте на холоде! Они поспешили внутрь, и сразу же их окутало тепло дома: ароматы корицы, хвои, печёного мяса и пряников, треск камина и еле уловимое звучание волшебной рождественской музыки, льющейся откуда-то из-под потолка. — Проходите, проходите, — на ходу хлопоча, велела Молли. — Сириус уже здесь, он так ждал вас, Гарри! В этот момент по скрипучей деревянной лестнице с верхнего этажа спустился Сириус — в тёмной рубашке, без мантии, волосы чуть взъерошены, но в глазах — почти юношеский огонёк. Он остановился на последних ступенях, и когда увидел Гарри, его лицо просветлело. — Гарри, — только и сказал он. Гарри шагнул вперёд, и Сириус обнял его крепко, быстро, как будто боялся, что в любой момент их снова разорвут стены и события. — Рад тебя видеть, — пробормотал он ему на ухо. — Очень. — И я, — ответил Гарри, чуть приглушённо, с таким выражением, будто на мгновение забыл обо всём: о Хогвартсе, Волдеморте, страхах, тревогах. Было только это — дом, тепло, семья. — Ну всё, всё, — взяла слово Молли, но голос у неё был мягкий. — Все наверх, быстро. Вещи на места, умылись, переоделись — и вниз к ужину. Мы ещё гостей ждём, и я не позволю, чтобы вы сидели за столом в мантиях и дорожной пыли. Они заулыбались — Молли снова была собой, командовала с добротой и решимостью, и в этом было что-то невероятно домашнее. Как будто и не было приближающейся войны. Рон и Гарри потащили свои чемоданы наверх, а Гермиона с Джинни поднялись в комнату, которую всегда делили, — ту самую, где стены были оклеены постерами ведьм Квинслинга, лоскутное одеяло лежало на кровати, а в воздухе пахло сушёными травами и яблочным лосьоном. Гермиона только успела поставить сумку у кровати, как Джинни быстро повернулась и заперла дверь. — Ладно, теперь рассказывай, — сказала она и скрестила руки. — Что это было в поезде? — Что именно? — Гермиона попыталась говорить спокойно, но знала, что с Джинни это бесполезно. — Ты знаешь что. Кольцо. Слизеринцы, вдруг начавшие дрожать. Паркинсон, смотрящая на тебя, будто увидела призрак. Ты думаешь, мы не заметили? Гермиона села на кровать, вздохнула. Она провела пальцами по вырезу свитера, где под тканью угадывался лёгкий изгиб кольца. — Это… кольцо помолвочное, — сказала она наконец. Джинни не отреагировала сразу. Только моргнула, сев напротив. — Я догадалась, — произнесла она сдержанно. — Но ты же не… — Нет, — перебила Гермиона. — Это не помолвка в традиционном смысле. Не то чтобы… — она замялась. — Это кольцо было послано мне. С целью… защиты. — От слизеринцев? — Джинни прищурилась. — Ну да, это сработало. Они выглядели так, будто ты вдруг стала частью древнего рода. — Именно, — кивнула Гермиона. — Похоже, кольцо принадлежало кому-то из Двадцати Восьми Священных Семей. Они это узнали. Или узнали достаточно, чтобы испугаться. — Кто тебе его прислал, Гермиона? — Голос Джинни стал тише. Уже не просто любопытный, а почти заботливый. — Ты… доверяешь этому человеку? Гермиона отвела взгляд. Снег за окном мягко ложился на подоконник, свет от гирлянды отбрасывал на стены золотистые пятна. — Всё очень запутано, — снова прошептала она. — Я и сама до конца не понимаю, что происходит. Джинни не стала давить. Лишь тихо выдохнула и слегка сжала её ладонь. — Я просто хочу знать, что ты в порядке. Гермиона на мгновение замялась, а потом кивнула, словно приняв важное решение. — Я в порядке, — сказала она твердо. — И… я доверяю ей. Джинни моргнула и чуть приподняла бровь, словно пытаясь осознать услышанное. — Ей? — её голос прозвучал тихо и чуть удивлённо. — Это…девушка? Ты серьёзно? Я думала, такие кольца и цветы обычно дарят парни. Гермиона опустила взгляд и глубоко вздохнула, глаза устремились в окно, где мягко падал снег. Сердце сжалось от тяжести воспоминаний. — Всё началось ещё летом, — её голос был едва слышным. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. Во снах мы встречаемся. Сначала это были короткие обрывки — просто силуэт, тень, имя. Но с каждым разом связь становилась всё сильнее, глубже. И теперь… теперь я не могу представить ночь без этой встречи. Она чуть сжала кулаки, будто удерживая бурю внутри себя. — Иногда я боюсь, — призналась она, и в голосе прозвучала искренняя уязвимость. — Боюсь, что это иллюзия, что я сама себе это придумала. Что это игра моего разума. Но потом она говорит со мной, чувствует меня… и я начинаю верить. Я чувствую что-то настоящее, Джинни. Но… это настолько сложно объяснить. В реальности мы встретились всего два раза. Два. И я не знаю, что будет дальше. Но знаю, что доверяю ей. Глаза Джинни смягчились, она наклонилась чуть ближе, голос стал ещё нежнее. — Кто она, Гермиона? — спросила она осторожно, словно боясь разрушить хрупкий мост доверия. Гермиона отвела взгляд, дыхание сбилось, и слова вырвались почти шёпотом, словно страшась их силу. — Я боюсь, — сказала она, — что если все узнают… если кто-то поймёт, кто она… они отвернутся от меня. Я боюсь потерять их. Потерять тебя. В комнате повисла тишина, наполненная невысказанными страхами и сомнениями. Джинни не торопилась, не требовала, не осуждала. — Я не спрошу имя, — наконец сказала она тихо, но решительно. — Потому что это твоё. Это твоя история, и только ты решаешь, когда и кому её рассказывать. Но я хочу, чтобы ты знала — я всегда буду рядом. Ты умна, сильна, я верю в тебя. И в то, что ты никогда не сделаешь ничего неправильно. Гермиона подняла глаза на Джинни, и в её взгляде мелькнула искренняя улыбка — не от беззаботности, а от благодарности и облегчения. — Спасибо, Джинни… — тихо сказала она. — Спасибо, что ты есть. Это значит для меня больше, чем ты можешь представить

***

За большим, массивным деревянным столом, накрытым праздничной скатертью с вышитыми снежинками и гирляндами из еловых веток, собралась компания. Атмосфера была тёплой и уютной, легкий запах горячего яблочного пунша и свежеиспечённых пряников наполнял комнату, смешиваясь с приглушённым смехом и неспешными разговорами. Люпин, улыбаясь, аккуратно спросил: — Ну что, ребята, как у вас идут дела с уроками? Как вам Северус, в роли профессора по Защите от тёмных искусств? Гарри, лениво откинувшись на спинку стула, нахмурился: — Честно? Кроме тебя Люпин, никто с этой должностью не справляется. Снейп слишком суров и, по-моему, злится на нас больше, и выражает свою лояльность слизеринцам. Гермиона тихо улыбнулась и поправила: — Гарри, ты предвзят из-за своей истории с ним. Но если быть честной, он всё-таки даёт нам хороший материал для учёбы. Я думаю, что по сравнению с некоторыми другими преподавателями он — один из лучших. Конечно после тебя Римус — улыбнулась она. В этот момент раздался настойчивый стук в дверь, и Молли, будто подхваченная внезапной энергией, вскочила с места, чуть распахнув руки: — Гости! Быстрее, проходите, проходите же! Дверь с лёгким скрипом открылась, и в комнату шагнули трое: Нимфадора Тонкс, неизвестный мужчина — высокий, чуть сгорбленный с мягкими глазами, и женщина, которая сразу же приковала взгляд Гермионы. Её сердце неожиданно застучало чаще, болезненно отзываясь в груди, словно предчувствуя что-то важное — слишком важное, чтобы это можно было просто проигнорировать. Гермиона подняла глаза, и в дверном проёме застыла женщина — стройная, с прямой спиной, будто выточенная из старинного портрета. В её чертах читалась аристократическая гордость, но не надменность; скорее, унаследованная осанка человека, привыкшего держать лицо перед штормом. Беллатрикс? Темные волосы, в отличие от диких, вечно растрёпанных прядей Беллатрикс, были собраны в гладкий, аккуратный пучок. Линии лица — те же, что Гермиона запомнила до дрожи в пальцах: скулы, губы, изгиб бровей… Но здесь они были мягче, как будто кто-то сгладил острые углы. Та же кровь, та же кость, но другая энергия. В её глазах — проницательных — сверкала знакомая глубина. И всё же… она была иной. Без этого пылающего огня, которое было взгляде Беллатрикс. Здесь в глазах было ироничное озорство, спокойная сила — как у ведьмы, что много повидала, но не позволила тьме исказить свою душу. Гермиона застыла, не в силах оторвать взгляд. Горло сжалось, будто в нём застрял невыраженный вопрос. Всё в этой женщине говорило: похожа, но не она. Внезапно время словно замедлилось. Золотое трио — Гермиона, Гарри и Рон — застыло, обменявшись непроизнесёнными вопросами и страхами. Особенно Гермиона: дыхание ее стало прерывистым, а мысли — путанными. Женщина заметила пристальные взгляды и, чуть приподняв бровь, улыбнулась — лёгкая ирония скользнула по губам: — Понимаю, что ваши глаза кричат больше, чем слова, — её голос был мягок, но в нём звучала непоколебимая уверенность. — Нет, я не столь безумна как она.— она устремила взгляд прямо на Гермиону, будто пытаясь прочесть её душу насквозь. Гермиона осталась безмолвна, в груди рвалось смешение чувств: любопытство с примесью тревоги, растерянность и странное, неуместное притяжение. Что-то в облике женщины отзывалось слишком глубоко — почти болезненно. Она чувствовала: эта встреча — не случайна. Это ключ. Ключ к чему-то, что изменит всё. — Все в порядке, — с лёгкой улыбкой проговорила Тонкс, заметив, как взгляд Гермионы не отрывается от её матери. — Понимаю. Обычно это реакция всех, кто видел Беллатрикс. Мам, — она повернулась к Андромеде, — это Гермиона, Гарри и Рон. Золотое трио Хогвартса. А это мой отец — Тед. — Очень приятно, — Тед Тонкс тепло кивнул, протягивая руку. — Надеюсь, мы не слишком выбили вас из колеи. — Вы… совсем не выбили, — пробормотала Гермиона, не зная, куда деть руки. Сердце стучало не в груди — будто в ушах. Андромеда рассматривала её спокойно, мягко — и в то же время с вниманием, будто что-то в лице Гермионы зацепило её по-настоящему. В её взгляде не было надменности, но было что-то пронзающее. — Да, — наконец проговорила Тонкс, слегка склонив голову. — Моя мама действительно может напугать… схожестью на Беллатрикс. Но поверьте — они как день и ночь. Одна сгорела изнутри, другая — просто научилась не обжигаться. — Иногда, — тихо добавила Джинни, — я забываю, что ты и Беллатрикс вообще родственницы. — Технически, — вмешался Артур, наливая себе чай, — вы с Беллатрикс тоже в какой-то степени родственники, Джинни. У нас с Молли общие предки с Блэками. Если я не ошибаюсь… твой прадед и отец Сириуса были двоюродными братьями, да? Сириус, сидевший в кресле, резко поднял брови и откинулся назад. — Вот за это я и терпеть не могу всю эту чистокровную хрень, — буркнул он. — Все друг с другом переженились, перемешались, будто мир — это один большой котёл с тухлым зельем. И знаете что? Я — последний Блэк, и на мне всё это закончится. Пусть так. — Не совсем последний, — спокойно возразила Андромеда, опираясь ладонями на спинку стула. — У Беллатрикс по-прежнему есть все права продолжить фамилию. — Но она замужем, — нахмурилась Тонкс, садясь рядом с матерью. — За этим… мерзавцем. Лестрейнджем. И вообще, ей лет под пятьдесят. — Этот брак — лишь обёртка, — холодно ответила Андромеда, наливая себе тыквенный сок. — Союз двух фамилий. Ни больше, ни меньше. Поверь, он не значит ровным счётом ничего. При первой же возможности она избавиться от него. — Прекрасно, — фыркнул Сириус, — а вы говорите, традиции. Тем временем Молли, подхватив момент, чтобы сбить напряжение, хлопнула в ладоши: — Так, все приступайте к еде! Ужин уже остывает, а мне не простят, если индейка будет сухая. Джинни, передай гарнир. Рон — не хватай руками! Гермиона, дорогая, подай подливку, будь так любезна. С мягким звоном стульев, шорохом одежды и приглушённым гомоном все постепенно вернулись к столу. Посуда передавалась из рук в руки, стол снова ожил — как будто накалённый разговор рассеялся в аромате душистых трав, румяных пирогов и теплого света ламп. — Гарри, тебе чего? Картошки? — Рон уже навалил себе полную тарелку. — Спасибо. А ты будешь мясной запеканки? — ответил Гарри, снова бросив короткий взгляд в сторону Андромеды. Та теперь разговаривала с Молли, о чём-то негромко и буднично, как будто сцена минутой ранее не происходила вовсе. Но Гермиона всё ещё ощущала это внутреннее напряжение — тонкую струну между ними, натянутую, звенящую. Взгляд Андромеды мелькал мимо, но задерживался на Гермионе дольше, чем на остальных. Не с подозрением — с интересом. С каким-то… узнающим вниманием.

***

Ужин удался на редкость тёплым и сытным. Запечённая индейка с золотистой корочкой, пироги с мясом и луком, тушёные овощи в ароматном соусе — всё таяло во рту, даря ощущение уюта и спокойствия. Разговоры за столом постепенно стали мягче, тише, рассыпались смехом и воспоминаниями. Под бокалы сливочного пива и чай с имбирным печеньем обсудили планы на Рождество: Молли с воодушевлением рассказывала о подарках, которые уже прячет в чулане, Артур — о волшебной ёлочной гирлянде, которую починил при помощи проклятого шестерёнчатого шарнира. Джинни мечтательно говорила о катании на мётлах в снегу, а Гарри и Рон спорили, кто лучше запомнил тактику игры из последнего «Пророка». Постепенно дети начали расходиться по комнатам. Рон с Гарри ушли к чулану, искать метла на завтра — договаривать о чём-то полушёпотом, смеясь. Джинни поднялась за Гермионой, но, сказав, что хочет заскочить к маме, пообещала прийти позже. Фред и Джордж подмигнули друг другу и скрылись в комнате с каким-то подозрительным сундуком, явно намереваясь испытать одну из новых «рождественских шалостей». На кухне осталась Тонкс, болтая с Люпином, опершись на спинку стула. Их голоса звучали негромко, немного напряжённо, но в них уже проскальзывала мягкая нотка чего-то более личного. Люпин как-то особенно внимательно смотрел на неё, и даже его обычно печальные глаза словно потеплели. Тонкс усмехалась в ответ, смущённо теребя прядь волос, неожиданно окрасившихся в бледно-розовый. Взрослые — Молли, Артур, Сириус, Андромеда и Тед — перебрались к камину. Там вспыхнул огонь, плескалось в бокалах вино, и разговор стал тише, но глубже, с той медленной степенью доверия, которую дают только зрелость и общая цель. Гермиона, вкусно наевшись наконец направилась наверх. Она чувствовала усталость, но в ней таилось другое чувство: нетерпение. Комната, которую она делила с Джинни, встретила её полумраком и уютом. У ног кровати валялись плед и свитер с инициалами, а в углу что-то тихо потрескивало — старое деревянное кресло качалось под сквозняком. Гермиона закрыла дверь и, ни секунды не медля, порылась в своей сумке. Пальцы почти наугад нашли нужное: плотный тёмный блокнот с тиснёной обложкой. Он был тёплым на ощупь, как будто его недавно кто-то держал в руках. Открыв последнюю страницу, она ждала чего-то саркастичного, тонко ласкового — в стиле Беллатрикс. Её строчки всегда были как яд, смешанный с мёдом. Но вместо этого на странице, чуть размазанными чернилами, рваным, резким почерком, как будто писали в спешке, значилось: «Гермиона, если ты сейчас это читаешь — убери свой нос подальше и не вздумай геройствовать. Пожиратели уже в пути. Они идут к Норе. Сейчас. И тебе, чёрт возьми, нужно держаться в стороне от всей этой драмы. Спрячься. Не лезь. Будь умницей — хотя бы раз в жизни.» Гермиона резко выпрямилась, блокнот чуть не выпал из рук. — Что? — выдохнула она, как будто сама не поверила глазам. Резкий стук ветра в окно, как удар, заставил её вздрогнуть. Потом — крик. Далёкий, искажённый. За ним другой. И ещё один. Словно воздух в доме изменился. Потяжелел. Наполнился чем-то… жгучим. Она кинулась к окну — и в белом мраморе снега, под мрачным декабрьским небом, вспыхнули зелёные и красные всполохи заклятий. Один из гномьих садовых фонарей взорвался, подняв клуб пыли. На краю сада мелькнула фигура в чёрном, капюшон соскользнул — маска. Череп. — Пожиратели… — прохрипела Гермиона. — Они уже здесь… Дом содрогнулся от взрыва у парадной двери. Издалека донёсся гневный голос Сириуса и визг Молли. Где-то внизу посыпалась посуда. Раздался вскрик Джинни — уже в коридоре. Гермиона вскочила, отбросив блокнот и схватив палочку, сердце бешено билось. Она с грохотом сбежала по ступеням, сжимая палочку, сердце гремело в груди, будто вырываясь вперёд тела. В воздухе витал запах гари и чего-то резкого — возможно, разрушенной магии. Сквозняк из разбитого окна гонял пепел и пыль по коридору, как зловещую метель в миниатюре. Крики раздавались с улицы — вспышки света били сквозь занавески, зелёные, багровые. На миг казалось, что весь дом дрожит. Она вывернула из коридора к главной двери — распахнутой настежь — и кинулась вперёд, но тут сильные руки схватили её за плечи. — Стой, Гермиона! — крикнул Артур, притягивая её к себе. — Не вздумай туда! Гарри уже там! — Что?! — в её голосе было больше ужаса, чем вопроса. — Один?! — Он побежал вперёд — как всегда, — рыкнул Сириус, рывком останавливая огонь. — Дора за ним, Люпин тоже, но ты — остаёшься здесь! — Нет! — Гермиона яростно вырывалась. — Там пожиратели! Они нападут на него! Словно в подтверждение — из-за дома донёсся яркий, безумный, волнующе-пронзительный смех. Он разнёсся над заснеженным садом, ударил прямо в грудь Гермионе, заставив её замереть. Смех был узнаваем до дрожи, до ломоты в пальцах. Беллатрикс. Весёлый, искренне безумный — как звон хрусталя на краю бездны. На долю секунды всё внутри Гермионы оборвалось. Может было ложью? Сны, блокнот, её слова, кольцо, забота… всё это? Где-то глубоко в душе что-то завыло, как оборотень на луну. Она зажмурилась. Но… потом —логика взяла свое. Если бы она хотела, чтобы Гарри погиб, — она бы не предупреждала. Она знала. Она всё знала заранее. Гермиона открыла глаза. Её дыхание было рваным, глаза горели слезами, но внутри проросло холодное, упрямое убеждение: Беллатрикс притворяется. Это игра. — Мы должны помочь Гарри! — выкрикнула она, снова рванувшись к двери, но её удержала Молли, подоспевшая сзади и схватившая за руку. — Нельзя, милая! Ещё один ребёнок не выйдет туда, пока мы не отбросим их назад! — глаза Молли блестели от страха, но голос был несгибаемым. Тед и Андромеда уже выстроились вдоль стен дома, стреляя заклинаниями в ответ. Пожиратели были окружены. Загнанные, они отступали к лесу. Кто-то выстрелил в воздух Чёрную Метку, но заклинание рассеялось в снегу — ослабленное, неуверенное. Их атака была отбита. Смех Беллатрикс ещё раз прокатился над полем — короткий, нервный, как крик птицы, и затих. Потом всё стихло. И в это молчание, тяжёлое, как свинец, ворвался крик: — Гарри! Гарри идёт! Из темноты, шатаясь, сгорбившись от боли, шёл Гарри. Его мантия была разорвана, лицо испачкано в крови и копоти. Левая рука висела как плеть. Его палочка была зажата в другой руке, судорожно, почти до белых костяшек. — Гарри! — Гермиона сорвалась с места, не слыша, как её зовут. Она мчалась к нему, не замечая мокрый снег, колючий воздух, собственные слёзы. Молли подбежала, Сириус подхватил его под плечи. Джинни — уже рядом, дрожащая, сжимала Гарри за рукав. Гермиона стояла рядом, замерев, едва касаясь его плеча, глаза широко распахнуты. — Ты… ты жив. Ты… Он посмотрел на неё, ослабевшими глазами, и хрипло улыбнулся: — Да… Гарри под руки занесли в дом — Сириус и Артур тащили его аккуратно. Дверь захлопнулась с грохотом, ветер снаружи глухо завыл в прощание. В доме всё было залито тёплым, тревожным светом ламп и камина, пахло дымом, кровью и пеплом.  — Что ты себе думал, Гарри Джеймс Поттер?! — взорвалась Молли, подбегая с платком в одной руке и пузырьком миротворного эликсира в другой. — В самую гущу боя! Без прикрытия! Один! — Она хлопнула его по плечу так, что Гарри застонал. — Убиться решил?! — Мам… ну хватит, он и так весь в крови, — попытался вставить Фред, придерживая Молли. — Да, мам, дай человеку отдышаться, — поддержал Джордж, помогая положить Гарри на старый диван. Джинни тут же села рядом, сжав его руку. Её лицо было побелевшим, губы дрожали, но глаза — полны огня. — Держись, — прошептала она, больше себе, чем ему. Андромеда уже была на коленях рядом, проводя палочкой вдоль рваной царапины. С шипением она очистила рану. — Ещё одно проклятие — и был бы внутренний ожог, — пробормотала она. — Хорошо, что ты крепкий, мальчик. Рон стоял позади Гермионы, переглядываясь с ней — глаза у обоих были тревожные, испуганные, сердца всё ещё били в груди слишком быстро. Гермиона едва могла выпрямиться: внутри всё сжалось — от страха, от облегчения. — Это была она, — прорычал он, медленно прохаживаясь вдоль камина. — Это она. Только Беллатрикс могла придумать такой цирк. Только она могла выбрать такой момент — праздник, каникулы, дом, полный детей. Её стиль. Бешеная, коварная, и — клянусь, — я когда-нибудь сам… — Он ударил кулаком по стене, аж с потолка осыпалась пыль. — Сириус, — начала Молли с укором, — пожалуйста… — Нет! — Он обернулся. — Не затыкай меня! Это моя сестра! Я знаю, на что она способна! Она… она должна была прогнить в Азкабане! А теперь она устраивает показательные нападения на дома Ордена! Что дальше? На Хогвартс?! Гермиона отшатнулась, словно Сириус ударил не по стене, а по ней. Сердце болезненно сжалось. Хотелось крикнуть, защитить Беллатрикс, но… она не могла. Не сейчас. Но тут — в тишине, которую повисла после очередного вздоха Молли, — вдруг раздался хриплый голос Гарри. — Она не нападала. Все повернулись к нему одновременно. — Что ты сказал? — медленно спросила Андромеда, подняв глаза от ран. Гарри моргнул. Он выглядел измученным, кожа была сероватой, но в голосе появилась странная, уверенная твёрдость. — Я говорю, Беллатрикс… она не пыталась убить меня. Она… вроде как спасла меня. Комната будто замерла. — Что? — Сириус шагнул вперёд. — Ты в своём уме? — Послушайте, — Гарри попытался приподняться, но Джинни осторожно положила ему руку на плечо. — Я побежал к тому, что услышал… вспышки, заклинания. Я увидел двух Пожирателей — они были рядом с садом. Я… я начал сражаться с ними. Они напали на меня одновременно. Потом… Он сглотнул. — Потом из ниоткуда вылетела она. Беллатрикс. Я сразу узнал… по лицу, по… смеху. Я думал, всё, конец. Но… она не атаковала меня. Она… оглушила их. Мгновенно. Чётко. Потом… наложила на них обливейт. Они даже не поняли, что происходило мгновение назад. Все слушали в гробовой тишине. — Она подошла ко мне. На пару секунд. Не сказала ни слова. Только… только приложила палец к губам — как будто просила молчать. А потом… засмеялась. Знаете, этот её… безумный смех. И исчезла. Сириус опустился на ближайшее кресло, глядя в огонь. — Вот это дьявольщина… — Она спасла тебя? — переспросила Андромеда медленно, словно переваривая каждую деталь. — Да, — твёрдо сказал Гарри. — И она была… другой. Не такая, как в Отделе Тайн. Не сумасшедшая. Холодная. Целенаправленная. Как будто знала, что делает. Гермиона закрыла глаза, прижав ладонь к груди. Её дыхание было неровным. Рядом Рон прошептал: — Это… это безумие. — Это Беллатрикс, — глухо отозвался Сириус. — Всё, что она делает, — безумие. Нельзя верить в ее действия. Молли молча начала разливать чай, руки у неё дрожали. Джинни не отпускала руки Гарри, и он, наконец, расслабился под её пальцами, позволив усталости взять верх. Гермиона стояла чуть поодаль, не участвуя в разговоре, будто окружённая невидимым барьером. Все слова звучали приглушённо, как сквозь толщу воды. Она смотрела на Гарри — уставшего, но живого — и на его руку, всё ещё сжатую Джинниной. А потом — снова и снова — вспоминала этот смех. Звонкий, безумный, узнаваемый до дрожи. Беллатрикс. Её имя билось в голове, как раскалённое заклинание. Она подставилась. Беллатрикс выскочила прямо в поле зрения других Пожирателей, чтобы спасти Гарри. Могла бы просто исчезнуть, спрятаться в тенях, как делают шпионы… Но нет. Она открыто наложила заклинание, обезвредила своих. И стерла им память. За него. За Гарри Поттера. “Она на нашей стороне.” И в этом, в этой хрупкой уверенности, Гермиона почувствовала глубокую надежду.