Ее имя

Ночь после нападения опустилась на Нору тяжёлым покрывалом. Дом затаил дыхание, словно сам ещё не оправился от ужаса, пронёсшегося по двору. Гермиона лежала на кровати в тишине, которую нарушали лишь глухие раскаты ветра за окном да негромкое дыхание Джинни на соседней кровати. Пол был холоден, простыни сбились, и в груди — всё ещё будто трепетал отблеск недавнего кошмара. Гарри был жив, с ним всё будет в порядке, Андромеда сказала, что раны не глубоки. Но это не давало покоя. Не всё было в порядке. Гермиона повернулась на бок, лицом к стене, и краем глаза следила за Джинни. Та ворочалась во сне, усталая, сжав под щекой угол подушки. Несколько раз Гермиона затаив дыхание прислушивалась — вдруг Джинни не спит? Но дыхание становилось всё ровнее, всё глубже. Прошло, казалось, бесконечно долгое время, прежде чем Гермиона осмелилась на движение. Осторожно, чтобы не заскрипела кровать, она потянулась к рюкзаку, стоявшему у изножья, расстегнула его почти беззвучно, и извлекла оттуда блокнот. Сердце её глухо билось. Пальцы дрожали, когда она развернула обложку. Последняя запись всё ещё была её собственной — написанная сразу после того, как Гарри поведал правду. Всего одна строка, выведенная чуть неровно, будто в спешке, с тревогой: «Ты в порядке?» Ответа не было. Чистая страница под вопросом зияла тишиной. Без упрёков. Без сарказма. Без смеха. Именно это — молчание — пугало сильнее всего. Беллатрикс никогда не молчала. Даже когда злилась, даже когда была язвительной или сдержанной — её ответ всегда приходил. Иногда мгновенно. Иногда с запозданием и с ворохом гнева. Но он был. А сейчас — ничего. «Ты жива? Ты ранена?.. Ты где?..» — хотела написать Гермиона, но не смогла. Вместо этого она просто провела пальцем по краю страницы, как будто могла нащупать ответ сквозь пергамент. Её дыхание сбилось. Она прижала блокнот к груди, плотно, как талисман. Её глаза щипало — от усталости, от напряжения, от волнения. Где-то внутри всё сжималось, как пружина: ведь Беллатрикс подставилась. Она пошла против остальных. Она спасла Гарри. А теперь могла быть… где угодно. Раненая. Скрывающаяся. Или… Гермиона отогнала мысль прежде, чем она приняла форму. Её разум протестовал, требовал не терять веру. Она перевернулась на спину, закрыла глаза и сжала блокнот в пальцах, как будто могла так передать свою тревогу. «Если ты не можешь ответить — покажись во сне… Пожалуйста…» — мысленно прошептала она в тишину. Осторожно положив блокнот под подушку, Гермиона зарылась лицом в одеяло. Страх, измотанность и надежда боролись в ней до последнего вздоха бодрствования. А затем, наконец, сон начал подбираться, тёплый и тяжёлый. И последней мыслью перед тем, как провалиться в него, стала: «Пожалуйста, будь жива.»

***

Я стояла посреди ветхого, покосившегося дома. Доски под ногами поскрипывали, где-то за стеной что-то глухо капало. Воздух был влажным и холодным, пахло сыростью, плесенью и чем-то старым, забытым — как будто сам дом давно перестал быть чьим-то домом. Паутина тянулась между оконными рамами, часть стёкол была выбита. Сквозь них проникал вялый, тусклый свет, едва освещая обшарпанные стены и пыльную мебель, покрытую белыми простынями, как саванами. Время застыло здесь, как в ловушке. Мне стало не по себе. Она должна была уже быть здесь. Каждую ночь вот уже почти полгода, как бы странно ни начинался сон, Беллатрикс приходила. Она всегда приходила. С усмешкой. С язвительным взглядом. С ласковым насмешливым голосом. Всегда. И я знала, что даже если она запаздывала — она появится. Рано или поздно. Я ждала. Секунда. Минута. Вечность. Пусто. «Беллатрикс?..» — позвала я, но звук моего собственного голоса только заставил дом вздрогнуть от эха. Пустота давила. Я подошла к двери в конце комнаты. Тяжёлая, старая, деревянная, с ржавой латунной ручкой. Повернула её — закрыта. Сердце гулко ударилось в груди. Бессмысленно, конечно. Это сон. Это её мир. Наш мир. Я знаю, что можно… Я зажмурилась, вспомнив её слова. “Ты ведь умная девочка, Грейнджер. Во сне можно всё. Просто позволь себе это.” Я подняла руку, медленно, неловко, как ребёнок, делающий первые шаги. И почти шёпотом произнесла: — Alohomora. И дверь открылась. Я вошла в другую комнату — пыльную, темную, как будто застывшую во времени. Воздух был холодным, сухим, словно стены веками впитывали тишину, пока она не стала звенящей, почти ощутимой. Тонкий, едва заметный сквозняк полз вдоль пола, касаясь лодыжек ледяным дыханием. Мне показалось, будто кто-то только что вышел отсюда, оставив за собой тень… Мурашки прошлись по коже, непроизвольно, как от озноба. Не только от холода — от чувства, что я здесь будто была. Что-то в этом месте отзывалось внутри меня — не голосом, а ощущением, глубоким и тягучим. Болью, тоской. Привычной… грустью. Как будто сердце вспомнило то, что разум пока не мог назвать. Слишком личное, слишком близкое, чтобы объяснить словами. Я медленно обвела взглядом комнату. Стены были выцветшими, обои — облупившимися, в углах чернели пятна плесени. Когда-то тёплые цвета превратились в глухие, пепельные тона. Комната казалась заброшенной, но не мёртвой — скорее, заточённой в скорбь. На полу валялись перья — не пуховые, а жёсткие, иссохшие. Чернильница лежала на боку, чернила растеклись и давно высохли, оставив пятно, похожее на запёкшуюся кровь. Бросалось в глаза, как оно выглядело свежим — несмотря на пыль и годы. Книжные полки зияли пустотой. Лишь на одной лежала растрёпанная обложка без названия. Стол — тяжёлый, массивный, покрытый глубокими царапинами. В одном из углов темнело зеркало — старое, с мутным стеклом и трещиной, рассёкшей его словно молния. Отражение в нём казалось искажённым, чужим, будто сама реальность тут не до конца настоящая. Но всё вокруг теряло значение, как только я заметила её. На прикроватной тумбе стояла рамка с колдографией. Разбитая. Пыльная. Почти невидимая в полумраке. Меня потянуло к ней, как будто кто-то невидимый взял за руку и подвёл ближе. Сердце забилось чаще — без причины, без слов. Что-то важное. Что-то здесь. Я присела на корточки, медленно провела пальцами по стеклу, смахивая пыль. Стекло было треснувшим, и всё же — изображение под ним оживало, как только я увидела лица. Три девочки. Лет по пятнадцать. Чёрно-белая колдография дрожала, мерцала, словно сама была частью призрачного прошлого. Андромеда, Нарцисса… и она. Та, что стояла между ними, с руками на плечах сестёр. Она смеялась — не тем глумливым, резким смехом, к которому я привыкла. Нет. Этот смех был звонким, настоящим, щедрым. Её лицо — открытое, живое. В глазах — искра, детская радость. Такой я её никогда не видела. Никто не видел. Беллатрикс. Моё горло сжалось, будто я глотнула ледяного воздуха. Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Не Пожирательница смерти. Просто девочка. Юная, почти беззаботная, без щита из ярости, без маски ужаса. Такая же юная, как я сейчас. И я не могла понять, почему у меня в груди вдруг стало так тесно, так больно. Я наклонилась ближе, не сводя с неё глаз, дыша всё чаще. Пальцы скользнули по стеклу — и тут же резкий укол. Я вскрикнула, отдёрнув руку. Капля крови выступила на подушечке пальца, медленно скатилась вниз… …и в этот момент я проснулась.

***

Гермиона проснулась резко — будто из глубины, вынырнув с трудом, с дрожью в теле и спутанным дыханием. Она мгновенно села на кровати, прижимая ладонь к груди. Под пижамной рубашкой кожа липла от пота, волосы прилипли ко лбу, но… в комнате было холодно. Пронзительно, до ломоты в костях. Такое странное, противоестественное ощущение — будто жар бреда и ледяное дыхание сквозняка схлестнулись в ней одновременно. Она обвела глазами тёмную спальню — стены, силуэты мебели, лёгкие очертания штор на окне. Джинни спала рядом, почти не шелохнувшись, с лицом, уткнувшимся в подушку. Дышала ровно, глубоко, словно защищённая невидимым заклинанием от всего, что тревожило ночь. А Гермиона… не чувствовала этой защиты. Что-то было не так. Она опустила взгляд и только тогда заметила тонкую струйку крови на пальце — свежую, алую, живую. На том самом пальце, что во сне коснулся стекла колдографии. Гермиона застыла, ощущая, как откуда-то из глубины начинает подниматься страх. Холод пробирал до позвоночника. Она не сразу поняла, чего боится — ещё секунду назад её сердце было переполнено. Печалью. Тоской. И чем-то… необъяснимо личным. Но теперь — только пустота и тонкое, растущее беспокойство. Беллатрикс не пришла. Каждую ночь, с тех пор как это началось, она была — появлялась во снах, касалась, дразнила, смеялась, ускользала. Иногда нежно, иногда жестоко. Но была. А сегодня — ничего. Только комната, чужая и печальная, только колдография… и капля крови. Гермиона медленно потянулась к тумбочке, взяла палочку. Кончик засветился мягким, голубоватым светом. — Tempus, — прошептала она. В воздухе вспыхнули серебряные цифры: 1:07. Она слишком хорошо знала — к этому часу Беллатрикс всегда уже появлялась. Или её голос звучал в блокноте. Или что-то касалось сознания Гермионы. Но сейчас — пусто. Ни намёка. Ни тени. Что-то случилось? Её поймали? Она ранена? Гермиона покачала головой, отгоняя мысли, но сердце уже глухо стучало в горле. Нет, не просто отсутствие сна. Это… тишина, слишком глухая, как перед бурей. Или перед утратой. Тихо, чтобы не разбудить Джинни, Гермиона скинула одеяло, опустила ноги на прохладный пол. Лёд пронзил ступни — чересчур холодно, как будто дом выстужен изнутри. Она натянула тёплый кардиган поверх пижамы, зажав палочку в руке, и бесшумно вышла из спальни. Дверь мягко щёлкнула за её спиной. Гермиона медленно спустилась с последней ступеньки и остановилась. Пол под ногами скрипнул — почти неслышно, но этого оказалось достаточно. Из-за приоткрытой двери кухни голоса внезапно стихли. Гермиона замерла, сама не зная почему и вжалась в стену. Сердце забилось быстрее. Несколько мгновений — тишина. Потом она уловила негромкое: — Это просто я… с ума схожу, — проговорил голос хрипловато, с раздражением в голосе. — Голова, похоже, совсем спятила. С тех пор как эти ублюдки устроили налёт — чёрт, я и впрямь не высыпаюсь. «Сириус», — поняла Гермиона, выдыхая с облегчением, хотя сердце всё ещё грохотало в груди. Она не сделала ни шага дальше. Стояла в полумраке у лестницы, едва дыша. Что-то в его голосе… что-то в тоне заставило её остаться и слушать. — Это был не налёт, Сириус, — сказала женщина. Голос был ровный, прохладный. Узнаваемый. Андромеда. — Это было предупреждение. Показательное выступление, не более. Если бы они действительно хотели убить Гарри — они бы это сделали. — Тогда зачем? — огрызнулся Сириус. — Зачем вообще появляться, если не для удара? — Чтобы напугать. Чтобы посеять панику. Или… чтобы кто-то передал им, как сработала защита. Они ведь изучают нас, Сириус. Всё ещё. Наступила пауза. Гермиона прикусила губу, сердце продолжало колотиться — теперь уже не только от страха. Андромеда говорила холодно, отстранённо, но каждое слово — острое, как лезвие. — И ты всё ещё думаешь, что… Беллатрикс ни при чём? — голос Сириуса дрогнул. — Что она просто… играет свою игру? — Думаю, — медленно сказала Андромеда, — что она играет не в игру. А в войну. Сириус усмехнулся — нервно, зло: — Ну да. Как всегда. Только на этот раз — чёрт его знает, на чьей она стороне. Ты видела, что она творит. Слыхала. Она… — Она другая, — перебила его Андромеда, тише. — Ты сам это чувствуешь, даже если не признаёшь. Она изменилась. — Изменилась? Беллатрикс? — Сириус выдохнул, как будто хотел рассмеяться, но не смог. — Ты говоришь так, будто она… я не знаю… вернулась в Хогвартс и стала преподавать Гербологию. Она же сумасшедшая, Дромеда. Она же… — Была, — отчётливо сказала Андромеда. Её голос впервые стал мягче. — Была на его стороне. Была одержимой. Но, возможно… не настолько, как казалась. Гермиона прижалась к стене, будто боялась шорохом выдать себя. Её разум словно онемел от услышанного. О чём они говорят? Почему… почему так? — Хорошо, — Сириус выдохнул. — Тогда скажи прямо. Что она делает? Что ты знаешь? Долгая пауза. И снова тот мягкий, почти неслышный голос Андромеды: — Она — скрытый агент Ордена. В этот момент у Гермионы словно земля ушла из-под ног. Она прижала ладонь к губам, сдерживая шумное дыхание. Что?! — Что? — переспросил и Сириус, резко. — Дамблдор знал. Я знала. Ещё двое — больше никто. Слишком опасно было рассказывать остальным, особенно после Азкабана. Но Беллатрикс… она… — Андромеда замялась, и впервые в её голосе прозвучало что-то похожее на боль. — Она не предала всех. Просто… потеряла себя. На время. Сириус отпрянул — это было слышно. Стул скрипнул на кухонном полу. — Почему ты мне не сказала? — прошептал он. — Потому что ты бы не поверил, — твёрдо ответила Андромеда. — И потому что тебе до сих пор больно. Больше, чем ты признаёшь. Тишина. Гермиона стояла, почти не дыша. Она чувствовала, как кровь гудит в ушах, как в горле встаёт ком. Мир… сдвинулся. Нет, он опрокинулся. Беллатрикс… агент Ордена? Перед глазами всплыло её лицо на колдографии. Улыбка. Рука на плече сестры. Юная, искренняя… живая. Гермиона медленно, с усилием оторвалась от стены. Сделала шаг вверх, потом ещё. Осторожно, чтобы не издать ни звука. В голове звенело: она защищала меня… потому что была своей? Её трясло. Она больше не чувствовала ни холода, ни жары. Только знала одно — ей нужно в свою комнату. Срочно. И блокнот. Её нужно знать, жива ли она. Где она.

***

Утро наступило не резко, а словно просочилось в комнату сквозь щели, вместе с холодом и тишиной. Свет был молочным, приглушённым — тот самый, что приходит зимой и никогда не приносит тепла. Гермиона не заметила, в какой момент провалилась в тревожную дрему, но сейчас ощущала себя так, будто вовсе не спала. Лоб вспотел, волосы прилипли к виску, но всё тело знобило. Одеяло сползло, и в комнате, всё ещё промозгло-прохладной после ночи, ощущался ледяной воздух. Пальцы дрожали. На подушечке указательного — свежая кровь. Та самая. Не во сне. Она не пришла. Эта мысль была первой, как только сознание окончательно всплыло. Ни снов, ни звука, ни даже следа. Пустота. А в груди — тревога, сжатая, упругая, готовая расползтись страхом. — Гермиона! — дверца хлопнула, и в комнату заглянула Джинни, с волосами в беспорядке и тёплым шарфом поверх пижамы. — Вставай, Рождество же! Пора спускаться, все уже открывают подарки. Ты… не выспалась? Гермиона едва успела стереть с лица растерянность. Сделала усилие, чтобы выпрямиться. — Нет, просто… холодно было ночью, — соврала она, стараясь говорить ровно. — Я сейчас. Как соберусь — сразу приду. — Хорошо, — кивнула Джинни, не настаивая, и исчезла за дверью, оставив в воздухе шлейф пряного запаха мандаринов и магического уюта, который вдруг показался Гермионе чужим. Только когда шаги стихли, Гермиона вытащила из-под подушки блокнот. Сердце стучало чаще обычного. Она открыла его — и сразу же похолодела. Пусто. Ни строчки. Ни чернильной кляксы. Ни полуразмытых комментариев, оставленных быстрой, резкой рукой. Ничего. Словно кто-то вычеркнул ночь. Она медленно провела пальцами по странице. Блокнот был тёплым от её тела, но казался таким же немым, как и её мысли. Где она? Почему молчит? Почему не пришла? Почерк Гермионы дрожал, когда она наконец взяла перо и начала писать, осторожно, будто каждое слово могло сорваться в пустоту: «Ты не пришла. Я ждала. Я не знаю, что случилось, но чувствую — что-то не так. Ты бы не исчезла просто так. Я права?» Она закрыла глаза на мгновение, сжав пальцы в кулак. Потом вздохнула, вытерла перо и закрыла блокнот, как будто тем самым пыталась сохранить внутри него тепло своей надежды. Пора было спуститься. Притвориться. Улыбнуться, словно ночь была обычной. Словно сердце её не гулко пустовало. Она поднялась с кровати и пошла собираться, дрожа не только от холода. Запах корицы, горячего шоколада и поджаренных тостов распространился по дому, как заклинание, отгоняющее воспоминания о ночном холоде и тревоге. Дом Уизли на Рождество будто дышал иначе, становился объемнее. Свет свечей, магические гирлянды, греющее тепло камина: всё это создавало настоящий уют. Гермиона спустилась в гостиную, уже собрав волосы в пучок и накинув одну из вязаных джемперов от Молли Уизли — бордовую, с золотыми инициалами “Г. Г.” на груди и смешными снежинками, пришитыми по подолу. Сначала ей казалось, что цвет её делает бледнее, но тепло этой вещи — словно обнимали сразу две матери — изменило всё. В гостиной было многолюдно. Артур Уизли в очках, слегка запотевших, с увлечением разглядывал какую-то маггловскую штучку с кнопками. Молли раздавала кружки с горячим чаем, и ругала близнецов за то, что те уже втайне прятали часть печенья за спину. Рон и Гарри сидели на ковре перед камином, уже в своих новых свитерах: у Гарри — зелёный с инициалами, у Рона — ярко-синий с оленёнком. Сириус, небритый, но необычно весёлый, потягивал кофе, лениво развалившись в кресле. Нимфадора Тонкс, ярко-розововолосая, сидела рядом с Тедом и Люпином. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Ремуса — тот отвечал ей чуть смущённой полуулыбкой, но не отводил глаз. Что-то между ними едва заметно, но уже трепетало. — О! Гермиона, милая, вот ты где! — Молли подбежала к ней с объятиями и запоздало накинула на плечи плед, несмотря на кофту. — Холодно в спальне, да? Мы завтра добавим обогрев, обещаю. Праздник всё-таки! — Спасибо, миссис Уизли, всё хорошо, — улыбнулась Гермиона, и только в её взгляде промелькнуло «если бы вы знали». Они собрались в круг — прямо на ковре, у камина. Магические огоньки плясали по стенам, потрескивали дрова, кто-то чихнул, и тут же с потолка посыпались конфетти в виде миниатюрных пингвинов. — Ого, — хмыкнул Джордж, — новый уровень рождественского безумия. — Это не я! — тут же поднял руки Фред, пока Молли не сверкнула глазами. — Так, — скомандовал Артур. — Обмен подарками! По порядку, не как в прошлом году. — Это были не мы — протянули близнецы  Смеялись. Перебрасывались коробками, свёртками, ленточками. Даже Сириус, не слишком расположенный к сентиментальности, бросил Теду подарочный носок с бутылкой тёплого сливочного пива. Атмосфера звенела лёгкостью, которой всем не хватало последние месяцы. — Это тебе, Гермиона! — Джинни протянула ей свёрток с пунцовой лентой. — Я сама делала. Ну… почти. Гермиона развернула бумагу — внутри оказался тонкий браслет с маленьким кулоном в виде книжки, которая раскрывалась и закрывалась при движении. Внутри на первой странице было выгравировано: “Ты сильнее, чем кажется.” — Джинни… Это чудесно, правда, — с трудом выговорила она. Её голос стал мягче, чуть глуше. — Гарри сказал, тебе нравится всё умное и символичное, — хихикнула Джинни. — Я просто сказал, что Гермиона — умная, а это она уже сама выдумала, — пробурчал Гарри, протягивая свой свёрток. Его подарок был практичным — новенькое перо с функцией автокоррекции. Оно мигало маленькими зелёными огоньками на перьях. — А моё, — вмешался Рон, — пригодится, если вдруг пойдём снова на разведку. Или… ну, просто когда надо прятаться от Филча. Он вручил ей невидимую записную книжку. Полностью пустая, пока её не коснёшься нужным заклинанием. Гермиона улыбнулась, прижав всё это к груди. — Спасибо, — прошептала она. И тут же, словно на контрасте, в груди кольнуло. Потому что она почувствовала отсутствие. Пока все смеялись, Гермиона невольно оглянулась, будто что-то — кто-то — должен был быть рядом. Ощущение, как будто забыли открыть самый важный подарок. Или не пришло письмо, которого ждали. Пустота была осязаемой. Она слушала разговоры — как Артур спорит с Тедом о предназначении маггловских телевизоров, как Люпин сдержанно шутит, когда Тонкс подкладывает ему в тарелку миниатюрные пирожки в форме волков, как Сириус вдруг бросает: — А ты, Гермиона, всё по книжкам сидишь? Даже в Рождество? Она улыбнулась. Автоматически. Вежливо. И кивнула. Но мысли её уже были в другом месте. Словно где-то, за границей реальности, должна была появиться воронья тень. Или чернильная строчка. Или взгляд, от которого становилось не по себе, но… не было. И именно это отсутствие, тишина, была самой страшной частью утра. После завтрака наступило редкое мгновение покоя. Комната напоминала поле сражения после весёлой битвы: разноцветная упаковочная бумага валялась под креслами, кружки стояли наполовину пустыми, в воздухе всё ещё витал аромат горячего шоколада, хвои и ванили. Дети — да и взрослые — разбрелись по углам. Гарри и Рон устроились в креслах у камина, перешёптываясь и переглядываясь над очередным выпуском Ежедневного пророка, в котором писали о «возмутительном нападении на магловский квартал». Джинни, завернувшись в плед, дремала, уткнувшись в бок Тонкс, которая перекинулась на диван, раскинув руки в стороны, словно кошка. Люпин сидел с книгой в руках, но взгляд его скользил по строкам без особого смысла — он, скорее, наблюдал за Тонкс украдкой, пытаясь не выдать себя. На кухне, напротив, царило движение — тихое, упорядоченное. Гермиона, закатав рукава, мыла тарелки по старинке, без магии, хотя Молли с самого начала предлагала щёлкнуть палочкой. — Так лучше отвлекает, — объяснила она слабо улыбаясь, и Молли, кивнув, оставила её наедине с посудой и мыслями. Пена на пальцах, горячая вода, скользкая керамика в руках — всё это было почти успокаивающим ритуалом. До того момента, пока за спиной не раздался тихий, но ровный голос: — У тебя взгляд, как у человека, который в Рождество сидит с привкусом одиночества. Гермиона вздрогнула, но не обернулась сразу. Она узнала голос. Андромеда Тонкс стояла, прислонившись к дверному косяку, с чашкой чая в руках. На ней была простая, элегантная чёрная мантия с серебряным орнаментом по вороту, волосы чуть распущены, а глаза — такие же как у Сириуса, но не дикие, а выжидающе спокойные. — Всё в порядке, — сказала Гермиона чуть тише, чем хотела. — Просто… я скучаю по родителям. Они сейчас в путешествии — где-то в Альпах. Им не объяснишь, что мир рушится. — Ты им пишешь? — мягко уточнила Андромеда. — Нет. Даже если бы написала, не знаю что им сказать. Это их «полное отключение от цивилизации». Они любят такое. — она усмехнулась, но улыбка вышла горькой. На какое-то мгновение повисла тишина. Только скрип губки по тарелке и капли воды, падающие в раковину. — Ты очень взрослая для своего возраста, Гермиона, — сказала Андромеда, не отводя взгляда. — Но иногда это заставляет выглядеть печальнее, чем надо. Гермиона поставила тарелку в сушку и обернулась, вытирая руки о полотенце. Хотела было что-то сказать, но вдруг увидела, как Андромеда смотрит на неё уже не как на ребёнка. Что-то в этом взгляде изменилось — он стал серьёзным, острым, как будто вскрывался слой за слоем. — Как много ты слышала вчера? — вдруг спросила она негромко, почти шёпотом. Гермиона на миг замерла. Сердце ударилось где-то ближе к горлу. Но она не отвела взгляда. Рука с полотенцем застыла в воздухе, но через секунду она собрала себя. — Достаточно, — произнесла она сдержанно, — чтобы сопоставить всё, что я знала раньше. Глаза Андромеды чуть прищурились, но в них не было угрозы. Только удивление — и лёгкое, будто одобряющее уважение. — Значит, ты уже поняла? — прошептала она. Гермиона кивнула. — Подозревала. Но после вчерашнего это стало очевидно. Я просто… не знаю, как к этому относиться. — Это нормально, — сказала Андромеда и подошла ближе. — Ничто, связанное с Беллатрикс, не может быть простым. Даже когда она делает что-то… правильное. — Она… действительно на нашей стороне? — На своей, — тихо ответила Андромеда. — Но пока это совпадает с нашей. И поверь мне, у неё есть причина, чтобы бороться — хотя бы с самим собой. Гермиона смотрела в глаза женщины, так похожие на глаза Беллатрикс. Но в этих не было безумия. Только усталость и знание. — Она жива? — вырвалось у неё прежде, чем она смогла сдержаться. Андромеда подняла бровь. — Почему ты спрашиваешь это? Гермиона не ответила. Только снова опустила взгляд и почувствовала, как внутри поднялась тихая, сухая буря беспокойства. Как пустота от её отсутствия во сне. Как молчание блокнота. — Просто… — прошептала она, — мне нужно знать. Андромеда изучающе смотрела на неё ещё несколько секунд. Потом лишь вздохнула. — Я не знаю наверняка. И с этими словами она развернулась и вышла из кухни, оставив Гермиону одну, снова перед горячей водой, снова с этим странным знанием — и беспокойством, что теперь стало только сильнее.

***

Темнота комнаты была вязкой и тяжёлой, как чёрное масло, в котором Беллатрикс тонула, не в силах выбраться. Шторы были плотно задернуты, камин вовсю горел, воздух пропах сыростью и медом зелья. Она лежала почти без движения на широкой кровати, тело раскинуто, как сломанная кукла, дышала редко и поверхностно. Каждый вдох будто пронзал рёбра раскалённым прутом. Боль была повсюду. Суставы жгло, как будто их выворачивали снова и снова. В висках стучало нестерпимо, как набатом. По спине тонкой струйкой текло что-то горячее — кровь, наверное. Или зелье, пролитое случайно. Или всё сразу. Рядом тихо шуршала ткань. Знакомый, тёплый запах лаванды и чистого мыла. Нарцисса. Она осторожно коснулась плеча сестры, потом чуть приподняла простыню и сморщилась, увидев свежую кровь вдоль ключицы. — Это было ненужно, — прошептала она почти со злостью. — Он не должен был… Чёрт, Белла, ты едва жива. — Я… — Беллатрикс попыталась говорить, но из горла вырвался хрип. Она сглотнула с трудом. — Я не… позволю ему видеть боль… — Он уже видел, — прошипела Нарцисса, наливая зелье из маленькой стеклянной фляги. — И ему было плевать. Пей. Руки Беллатрикс дрожали. Она попыталась оттолкнуть чашку, но Нарцисса крепко сжала её пальцы. — Ты не будешь снова играть в героиню. Пей. — Нет… — прохрипела Беллатрикс. Веки её дрожали, дыхание стало прерывистым. — Не это. Не обезболивающее. Не сейчас… — Белла, ты не в состоянии терпеть это. Ты изранена, ты истекаешь кровью — ты горит, ты не можешь… — голос сорвался. Но Беллатрикс лишь медленно покачала головой, оставляя за собой кровавый след на подушке. Губы её чуть приоткрылись, и в них застряло дрожащее, почти детское дыхание. — Я не… должна уснуть… — выдохнула она почти беззвучно. Нарцисса замерла. — Что? — Я не должна… — Голос Беллатрикс стал бледной тенью шёпота, почти неразличимым. — Не сейчас… не в таком… состоянии… Она… не должна видеть… Слова обрывались. Казалось, она говорила не с Нарциссой. Или даже не в этом мире. Её губы всё ещё шевелились, будто она продолжала шептать кому-то, кого никто, кроме неё, не мог услышать. Нарцисса отложила флакон, не заставляя дальше. Вместо этого она осторожно опустилась рядом, убрала с лица сестры тёмную прядь, перепачканную потом и засохшей кровью. Руки её дрожали, но голос был твёрдым. — Чего ты боишься, Белла? Кто не должен тебя видеть? — прошептала она. Беллатрикс не ответила. Может быть, уже не слышала. А может, просто не хотела признаваться. Нарцисса глубоко вздохнула и взяла в ладони изрезанную руку сестры — почти ласково, как когда-то в детстве, когда Белла приходила домой с разбитыми коленями и сражённой гордостью. — Ты — самая упрямая, гордая, безумная идиотка, которую я знаю, — сказала она сквозь слёзы. — Эти мази не справляются с твоими ранами, тебе нужно поспать чтобы зелья сработали в полную силу. Сестра не отозвалась. Она снова зажала зубы, словно чтобы не закричать. Слёзы Нарциссы упали на покрывало, но она продолжала обрабатывать раны — молча, осторожно. Не как целитель. Как сестра. А в полумраке комнаты, среди зельев и стона скованного тела, притаилась тень, та самая, что не позволяла Беллатрикс сомкнуть глаза. Тень в её разуме — не Волдеморт. И не страх. Тень девушки с карими глазами, которая ждала её во сне. Но этой ночью Беллатрикс не пришла. И Гермиона проснулась одна.