Ее имя

Темнота обволакивала её, тёплая, липкая, похожая на засохшую кровь на висках. Сознание скользило по краю бездны, и Беллатрикс не знала — спит ли она, мертва, или продолжает жить в этом кромешном аду. Боль не стихала, не отпускала даже на мгновение, казалась частью её плоти, её костей, её имени. Она дышала ею. Словно каждое ребро было сломано, каждая мышца содрана с кости, а кожа — натянута слишком плотно и горит изнутри. Она попыталась пошевелиться. Напряжение вызвало вспышку боли, будто кто-то воткнул горячее железо между лопатками. Её губы дрогнули, но звук не сорвался. Только дыхание — резкое, хриплое, обожжённое. Это Волдеморт… он… …кричала память, но её сознание снова утонуло в чёрной воде. И тут же, как удар хлыста, вспышка: Её колени вдавливаются в холодный мрамор, руки дрожат, в ушах грохочет собственный пульс. Вокруг неё кольцо теней — Пожиратели. Кто-то стонет. Кто-то молчит. Но всё затмевает один голос. — Crucio. Тело выгибается дугой, будто его подвесили за нервы. Всё внутри вспыхивает адским огнём — кости горят, сухожилия будто рвутся, лёгкие не могут выдохнуть, а сердце бьётся так часто, что кажется — лопнет. Но хуже боли — взгляд. Эти глаза. Алые, как кровь. Узкие, змеиные, лишённые всего человеческого. В них нет ни гнева, ни сожаления — только извращённое восхищение своей силой. Только желание увидеть, как она сломается. — Беллатрикс, — тянет Волдеморт, голос его вкрадчив, как яд, капающий в ухо, — ты была… особенной. А теперь ты стояла рядом с предателями. Он приближается. Воздух становится тяжёлым, как перед грозой. Она чувствует, как в груди копится рвота, но не осмеливается дрогнуть. Он склоняется к её уху. — Я подарил тебе силу. А ты позволила мальчишке уйти. Crucio. Крик не срывается. Лишь хрип. Лишь судороги. Беллатрикс глотает боль, глотает с кровью и пылью. Всё внутри пылает, словно её тело сварили изнутри. Но она не просит пощады. Никогда. Он смотрит. Он ждёт. И тогда, в самый тёмный миг, когда даже память стирается, она видит. Свет. Кудрявая голова. Серьёзные глаза. Девушка, что появлялась в её видениях год за годом. Гермиона. Как мираж. Как воспоминание, вырванное из иной жизни. Не боль, не пытка, не ужас — а вдох. Краткий. Единственный. Спасающий.

***

Где-то рядом — голос. Тихий и тревожный. Женский. Но слова распадались на звуки, как дождь по стеклу. Голос… он знал её имя. Он тянул её наверх. Беллатрикс вздрогнула, но не открыла глаз. «Только бы не уснуть.» Твердила она себе. Что-то прохладное касалось её лба. Осторожно. Слишком осторожно, как будто кто-то боялся её сломать. Слишком поздно — всё давно уже сломано. — Белла, — шептал голос, теперь чуть ближе. Теплее. — Тсс… всё хорошо… ты дома. Ты в безопасности… “Безопасность” — пустое слово. Она видела, как Волдеморт выжимал из Брейвена последние крики, как Кэрроу умолял, а потом пал. А она… …она не опустилась до этого. Она приняла. Стойко. До последнего. Я должна… Я должна была… выдержать. Она снова попыталась открыть глаза. Мир качнулся. Потолок, тени, пятна на стенах… и сквозь всё это — лицо. Бледное. Волосы, запах лаванды и чистоты. Не Нарцисса. Гермиона… Беллатрикс чуть слышно прошептала: — Гермиона… Тишина. Нарцисса, склонившаяся над сестрой, на мгновение застыла. Щека её побледнела ещё сильнее. — Что…? — выдохнула она. — Что ты сказала? Но Беллатрикс уже не слышала. Она снова уходила вниз, в тот зыбкий край, где время перестаёт существовать. Но имя, это имя, было на её губах, на её коже, в её крови. Гермиона… 

***

Камень под спиной был мокрым и ледяным. Не просто холодным — промозглым, таким, что проникал сквозь кожу, скручивал суставы и вгрызался в кости. Беллатрикс сидела на полу, поджав ноги, обняв себя тонкими, измождёнными руками. Мантия, выданная в день заключения, давно превратилась в лохмотья. Когда-то чёрная, теперь она была выцветшей и серой, как сама тень Азкабана. День повторял день. Ночь — была ли она? — исчезала, сливаясь в один неразрывный, вязкий поток времени, который тянулся, как мрак в этой камере, без начала и без конца. Беллатрикс больше не знала, сколько прошло лет. Иногда ей казалось, что она здесь вечно. Что никогда не было весны, солнца, смеха. Только морской ветер, рвущийся сквозь щели в стене, приносящий с собой запах соли, гнили и сырости. Пол скреб кожу. Камень был шершавым, цеплялся за пальцы. Её ногти давно сломались, некоторые сорваны до мяса. Кожа на ногах потрескалась от холода, губы — растрескались до крови. В камере было темно, за исключением бледного, вымученного света, пробивающегося сквозь узкую щель в каменной стене. Этот свет не грел. Он не был даже напоминанием о мире. Он был насмешкой. Как будто сама тьма допускала немного света, чтобы ты не забыл — можно жить иначе. Но не здесь. Не тебе. Сколько времени она сидела, уставившись в пол, — неведомо. Иногда — были настоящие шаги. Глухие, приглушённые мокрым камнем, неравномерные, как будто кто-то тащил ногу за ногой, усталый, равнодушный. Они приближались… и Беллатрикс, несмотря на изнеможение, отползала к дальнему углу камеры, сжимаясь, скрежеща костями о влажный камень. Так было приказано. Так было необходимо, если она хотела получить еду. Она сопротивлялась — на первых порах. Дергалась и кричала в лицо аврорам, когда те открывали крошечное окошко в двери. Но потом… со временем… перестала. Теперь она просто сидела, свернувшись, поджав ноги, прижавшись лопатками к стене. Её руки были сцеплены за спиной, словно она могла сама себя связать. Иногда — в самые тяжёлые дни — она даже не поднимала головы. Дверь открывалась ненадолго, через щель ей вбрасывали металлическую миску, чаще всего с чем-то густым, холодным, безвкусным. Иногда — почти испорченным. Запах кислого супа и затхлой каши был едва ли не единственным напоминанием о пище. Иногда — не всегда — кто-то произносил: — Назад. В угол. Без глупостей, Лестрейндж. Слово Лестрейндж звучало, как яд. Не как имя. Как проклятие, от которого хотелось отвернуться. Бывали и такие, кто задерживался у двери дольше, чем нужно. Смотрел на неё — сквозь щель, через решётку. Словно проверял: жива ли? сломалась ли? Она знала этот взгляд. Она ненавидела его. В такие моменты в груди закипала злость. Её пальцы дрожали от сдерживаемой ярости. Иногда — она срывалась. Шептала проклятия, глухо, хрипло, голос больше не принадлежал ей. Иногда — царапала ногтями камень, как будто могла выцарапать на нём заклятье, которое её вырвет отсюда. Но чаще — просто ждала, пока звук шагов отдалится, исчезнет, растворится в общем гуле волнующегося моря и воющего ветра. И всё снова замирало. Камень. Сырость. Темнота. И ощущение, что она — одна во вселенной. Одна с мыслями. И ощущение, что она — одна во вселенной. Одна с мыслями. Но хуже всего было даже не одиночество. Оно, как минимум, было понятно. Нет. Хуже всего было то, что приходило после тишины. Когда вдруг — как будто из самой земли — начинал подниматься ледяной холод. Не физический — нет. Он пронизывал душу. Тянул что-то глубоко внутри, что невозможно назвать ни телом, ни разумом. Беллатрикс вздрагивала, знала это ощущение. Слишком хорошо знала. И каждый раз надеялась, что, может быть, это только ветер… иллюзия… Но нет. Дементоры. Они приближались бесшумно, как смерть. Воздух в камере менялся — густел, холодел. Казалось, даже стены начинали плакать — скатывались капли влаги, как слёзы, по застывшему камню. Она чувствовала, как внутри неё всплывает тоска, чёрная, тягучая, без дна. Как будто всё хорошее, что когда-либо было, — сон. Ошибка. Глупость. Жизнь — это только боль, и её никогда не было другой. И когда они подступали совсем близко — она не видела их, не всегда, но чувствовала — будто чёрная тень разливается у порога, а потом нависает над ней, тяжёлая, как сама смерть. Дементоры вытягивали из неё всё. Всё. И в какой-то миг… Она теряла воспоминания. Одно за другим. Они угасали, как звёзды. Улыбка младшей сестры в летнем саду. Первый поцелуй — неважно с кем, важно, что он был её, и был тёплым. Запах мёда на губах. Смех. Исчезало. Сначала — как будто в тумане. А потом — просто пустота. Беллатрикс чувствовала, как умирает изнутри, но не могла закричать. Губы дрожали, сердце билось медленно, как будто в последний раз. Время растягивалось. Минуты становились вечностью. И тогда ей казалось — она умрёт сейчас, просто растворится, и, может быть, это даже будет облегчением. Просто исчезнуть. Исчезнуть, чтобы не чувствовать. Но в самый страшный момент, когда волна ужаса и бесконечной скорби уже накрывала её с головой — что-то прорывалось сквозь мрак. Вспышка. Тёплый свет. Глаза. Карие. Чистые. Тёплые. Она не знала, кто это. Она видела ее лишь раз, в видении. Но знала имя. Гермиона. Девушка смотрела на неё с невероятной нежностью, склоняясь к ней, как к ребёнку, оставленному на краю мира. Она улыбалась — нежно, искренне, как никто другой. — Белла… — прошептала она. — Я люблю тебя. Слова впились в душу, как якорь в бурю. Беллатрикс ухватилась за этот голос, за этот образ, как утопающий за крошку дерева в чёрной воде. Её дыхание снова стало рваным. Она не верила этому… и всё же жила, чтобы это увидеть снова. И каждое новое посещение дементора… Каждая новая пытка их безмолвного ужаса… Она ждала её. Гермиону.

***

Сознание медленно возвращалось — сначала ощущением онемевших рук, потом — тупой болью в рёбрах. Где-то рядом тихо потрескивал огонь в камине, запах горелого шалфея и чего-то металлического — крови — был густым, как старое зелье. Боль больше не разрывала её на части, но всё ещё дышала вместе с ней, будто змей, свернувшийся в груди. Она открыла глаза наполовину, на мгновение снова не понимая, где находится — не тьма ли это Азкабана? Не дементор ли притаился в углу? Нет. Комната в особняке Малфоев. Тот самый бордовый полог кровати. Драгоценная ткань, в которой она чувствовала себя, как изломанная кукла в театральной коробке. И — голос. — Тсс… не шевелись, Белла. — …Нарцисса? — голос сорвался, но теперь она уже различала очертания сестры. Нарцисса сидела у кровати, руки в перчатках, тонкие пальцы ловко открывали новую банку с мазью. Волосы её были убраны в строгий пучок, но с лица не сходила тревожная морщина — тонкая, но неумолимая. Она наклонялась ближе, аккуратно разрезая повязку, проверяя раны. — Раны уже не гноятся. Я изменила формулу Северуса, добавила золотистый мак и щепоть сушёной мандрагоры. Это должно ускорить восстановление. — Голос был холоден, как всегда, но в нём звучало напряжение заботы, что выдавало её сильнее любых слов. — Ты была… без сознания почти сутки, Белла. Он… он чуть не убил вас всех. Беллатрикс отвела взгляд. Мысль о Волдеморте прожигала грудь не меньше ран. Ей не хотелось вспоминать ни боль, ни взгляд этих красных глаз, полных безумия, ни стёртые крики тех, кто не смог вытерпеть. Но хуже боли было ощущение слабости, невыносимое, позорное. — Ты должна принять обезболивающее. — Голос Нарциссы стал твёрже. — Хватит упрямства, Беллатрикс. — Нет. — Голос её был хриплым, но в нём была железная решимость. — Если я приму его… я усну. — Так тебе нужно спать. — Нарцисса раздражённо закатала рукава. — Твоё тело истощено, магические ткани разорваны, ты почти сожжена изнутри! Почему ты… — Я не могу, — перебила Беллатрикс. Её голос дрожал, не от страха — от напряжения. — Не в таком состоянии. Она… она увидит меня такой. В комнате повисла тишина. Нарцисса положила мазь на тумбочку, медленно убрала руки с простыни и села прямо. На миг в её взгляде мелькнуло нечто проницательное. Почти… материнское. — Ты не хочешь, чтобы она увидела тебя слабой? — Голос был тихим, но точным, как заклятие. Беллатрикс вскинула взгляд — и её сердце споткнулось. Нарцисса… Знала. — …Что ты знаешь? — Голос Беллатрикс был тих, но в нём сквозило напряжение, как перед ударом хлыста. Нарцисса смотрела прямо на неё. — Гермиона. Ты назвала её имя, Белла. В бреду. Несколько раз. Я сначала подумала, это просто галлюцинация… но теперь? У Беллатрикс пересохло во рту. Внутри что-то обожгло — паника, но не за себя. За неё. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Так объясни мне. — Голос Нарциссы стал почти умоляющим. — Почему ты зовёшь её, когда думаешь, что умираешь? Почему ты отказываешься спать, чтобы не… не показаться ей в этом состоянии? Этой грязнокровке.  — Не смей произносить это слово, — голос Беллатрикс вспорол воздух, как остриё кинжала. Слишком резко. Слишком громко для измождённого тела. Она с трудом поднялась на локтях, кровь прилила к лицу, зрачки сузились. — Не о ней. Никогда. Нарцисса отпрянула, как будто её ударили. Но вместо испуга в её глазах появилась смесь ярости и шока. — Белла… Она же… — Голос дрогнул. — Ты говоришь об одной из них. Об этой девчонке — подружке Поттера! Она же ребёнок! — Она совершеннолетняя, — отрезала Беллатрикс, стиснув зубы. — Уже давно. Не вздумай делать из меня… — Но она… она грязнокровка, Белла! — Нарцисса теперь не могла скрыть ни отвращения, ни тревоги. — Как ты можешь? После всего, что ты делала, что ты говорила? Ты ведь… — Ты думаешь, я не пыталась бороться с этим?! — голос Беллатрикс оборвался на хриплом выдохе, и вдруг из неё вырвалась горькая, отчаянная усмешка. — Четырнадцать лет, Цисси. Четырнадцать. Я сидела в Азкабане, сгнившая заживо, пока мясо с меня не слезало клочьями, пока кости не стучали в такт крикам в голове, и знаешь, о чём я мечтала? Нарцисса ничего не сказала. Она смотрела на сестру, будто видела её впервые. — О смерти, — прошипела Беллатрикс. — Каждый день. Каждую чёртову ночь я молила, чтобы дементор пришёл и наконец добил меня. Чтобы всё это кончилось. Я хотела, чтобы боль ушла. Чтобы я забыла, что существую. — Белла… — Нарцисса шагнула ближе, но Беллатрикс резко откинулась назад, как от удара. — Но каждый раз, когда я была на грани — она приходила. Я не знала, кто она. Знала только имя. Знала только её глаза… карие, тёплые, будто в них спрятана вся весна мира. Она шептала мне, что я нужна. Что… что я любима. Голос её дрогнул, и на миг Беллатрикс показалась ломкой, как фарфор, в котором прячется пламя. — Она была единственным светом во тьме, — прошептала она. — Единственным. И если ты думаешь, что я позволю тебе — или кому-то — превратить это чувство в грязь, навесить на него ярлыки крови и морали… — Белла… — Я буду эгоисткой. Я буду лицемерной, Цисси. Потому что я столько лет жила, дышала и сходила с ума, мечтая хоть раз увидеть её по-настоящему. Хоть раз дотронуться до неё. Хоть раз сказать, что она — всё, что у меня осталось от себя самой. Она сорвалась на шёпот. — Я больше не верю в Чистоту крови. Я не верю в него. И если она — моя ложь, моё спасение, моя последняя иллюзия, то я… я сделаю всё, чтобы этот сон стал жизнью. Нарцисса стояла молча. Словно тень от рухнувшего замка упала между ними. — Она знает? — наконец спросила она. Голос её был холоден, но в нём не было злости. Только страх за сестру. Беллатрикс смотрела в потолок, глотая тяжёлый воздух. — Пока не все. Но я ей расскажу, все это и даже больше.

***

Чёрт… Я уснула. Сознание всплывало сквозь туман, как после долгого падения в ледяную воду. Боль… она всё ещё была, где-то в рёбрах, в плечах, в животе — пульсирующая, тупая, как память, от которой не избавиться. Но теперь я стояла, чёрт возьми, стояла на ногах, хотя тело отдавало каждое движение болезненной дрожью. Лес. Влажный, прохладный воздух. Пряный аромат хвои и земли. Тихое шуршание листвы над головой, будто сам воздух шептал сказки. Я медленно оглянулась, пальцы сжались в кулаки — инстинктивно, защитно. Сердце билось слишком громко для сна. Но это был он. Сон. И я знала, кто здесь будет. И когда раздалось: — Белла! — …я даже не успела обернуться. Тёплые руки резко обвили меня со спины, прижали с такой силой, что из груди вышибло воздух. — А-а… Грейнджер… Я охнула — не от удивления, а от боли, что пронзила сломанные рёбра. Тело дёрнулось, но я не отстранилась. Я не могла. Потому что впервые — впервые за всё это время — она обняла меня. Не как тень. Не как видение. Не как сновидение, которого я жду с тоской и яростью. А настоящая — тёплая, живая, настоящая Гермиона. И я, сжав зубы, растворилась в этих объятиях. Приняла их, будто в них спрятано всё, что я пыталась сохранить в себе четырнадцать лет: тепло, свет, ощущение, что я — не одна. Даже если это сон. Даже если всё это развалится через секунду — я жадно вцепилась в эту иллюзию, будто она могла спасти мою душу от распада. Но, разумеется, Грейнджер не была создана для спокойных сцен. — Ай! Она резко отстранилась — и тут же ударила меня в плечо. Потом второй. Потом снова. — Как ты могла не прийти вчера?! — возмущалась она, влепляя мне серию неумелых, почти комичных тычков. — Я тебя ждала, как идиотка! Я думала, с тобой что-то случилось! Я уже… уже… — Ох… чёрт, прекрати… Она не била сильно. Но каждое её движение отзывалось резкой волной боли в груди. Я инстинктивно поморщилась, дёрнулась… и Гермиона тут же остановилась. — Белла? Я отвела взгляд, губы скривились в усмешке. — Мерлин, Грейнджер, ты — грёбаная угроза для реабилитации. — Что он сделал с тобой? — Голос Гермионы стал тихим. Опасно тихим. — О, это начинается… — Я уселась на поваленное дерево, стараясь двигаться как можно медленнее, чтобы не выдать себя. — Ничего особенного. Знаешь, стандартный день у Тёмного Лорда: Круцио, крики, трещина в паре рёбер. Все в восторге. — Белла… — Она опустилась рядом. Глаза её метнулись к моим плечам, к шее, к лицу, будто пытаясь угадать масштаб бедствия. — Почему ты не сказала? Почему ты не пришла? — Потому что я, оказывается, уязвима, — буркнула я, отворачиваясь. — А это не входит в мой репертуар. — Ты не обязана быть сильной всё время. — Вот и скажи это ему. Или Цисси. Или себе. — Я снова усмехнулась, сарказм — мой единственный щит. — Я не привыкла, что обо мне кто-то заботится, Гермиона. Это… пугает. Она замерла на миг, будто взвешивала, говорить или нет. Потом тихо проговорила: — А я… Я переживала. Сильно. Потому что ты… ты стала для меня… важной. Близкой. Я повернула голову. В её глазах не было жалости. Только искренность. Чистая, без фальши. И вдруг мне захотелось… поверить ей. Хоть раз. Хоть во сне. Гермиона сидела рядом, тёплая, близкая — до безумия настоящая, даже если это всего лишь сон. Я наблюдала, как мягкий свет пробивается сквозь ветви деревьев и скользит по её лицу: щеки — румяные, чуть вспыхнувшие от волнения; губы — прикусаны, словно она сдерживает тысячу слов; глаза — полны… чувств. И я не смогла удержаться. Медленно, осторожно, почти благоговейно я протянула руку и провела пальцами по её щеке. Лёгкое касание. Почти невесомое. Кожа под моими пальцами — тёплая, мягкая, живая. Гермиона вздрогнула — не от страха, нет — от той самой дрожи, когда кто-то касается тебя слишком бережно, слишком нежно… и слишком важно. — Как же я хочу тебя поцеловать… — вырвалось у меня прежде, чем я поняла, что сказала это вслух. Глаза Гермионы распахнулись. Щёки в ту же секунду окрасились в насыщенно-розовый, и она отвернулась, будто хотела спрятать себя от моего взгляда. Боже, она была ещё прекрасней в этот момент — смущённая, растерянная, уязвимая. Такая разная, но всё та же Гермиона, из-за которой я цеплялась за жизнь все эти годы. Я чуть улыбнулась — не нагло, не хищно, а… по-человечески. По-настоящему. — Но наш первый поцелуй будет не во сне. — Мой голос стал тише, почти шёпот. — Обещаю. Гермиона уставилась в землю, но пальцы её медленно нашли мои. Я сжала её руку, и она сжала в ответ. Мягко. Уверенно. И, как будто в этой тишине между нашими дыханиями, возникло нечто… неизбежное. Я посмотрела на наши переплетённые пальцы, потом на неё, и мягко сказала: — Я ведь тебе задолжала рождественский подарок. Она подняла взгляд, слегка улыбаясь. — Разве это имеет значение сейчас? — Ты же Гермиона Грейнджер. Ты всегда имеешь значение. — Я наклонилась чуть ближе. — Я знаю, ты не любишь безделушки. Ты ценишь то, что даёт… знание. Правду. Смысл. И раз уж ты стала мне ближе, чем кто-либо за всю мою чёртову жизнь — значит… пора тебе узнать всё. Про сны. Про связь. Про то, почему ты. Её дыхание участилось. Она сжала мою руку крепче, будто боялась, что я исчезну. — Ты хочешь сказать… — начала она, но я мягко прервала. — Я хочу спросить… — сказала я, глядя прямо в её глаза, — как ты смотришь на то, чтобы мы встретились снова? Но уже не во сне. Сначала — тишина. Только ветер в листве и биение сердца в груди. А потом — её взгляд. Полный уверенности дал мне надежду.