Ее имя

Гермиона сидела на кровати, поджав под себя ноги, в пустой спальне Джинни. Вокруг царила тишина. Только огонь в камине потрескивал, отбрасывая дрожащие отблески на стены и её лицо, в котором смешались волнение, недоверие и глухая нежность. На коленях у неё лежал блокнот — тёплый от её прикосновений, будто он сам знал, сколько в нём теперь значило каждое слово. Страницы были исписаны — где-то расчётливо, где-то порывисто. Но теперь перед ней была новая запись, свежая. Чернила чуть блестели, как если бы они только что высохли. Она медленно повела глазами по строчкам, будто опасаясь, что резкое движение нарушит магию. Завтра. Ровно в 12:00. Флетвик-роу, лавка с потёртой синей вывеской и ужасным вкусом к артефактам. Я буду ждать. Не раньше. Не позже. И, пожалуйста, не надевай форму Хогвартса — я хочу остаться в живых. Губы Гермионы дрогнули — то ли от иронии, то ли от какой-то невыносимой, едва распустившейся нежности. Почерк Беллатрикс, как всегда, резкий, танцующий, будто каждая буква писалась с заговором. Она провела пальцем по последней строке. Это письмо звучало как вызов, как признание и как насмешка — всё сразу. Как Беллатрикс. Непредсказуемая. Опасная. Безумно… живая. Гермиона вдохнула глубоко, стараясь унять дрожь в пальцах. Её сердце стучало в груди так громко, что она могла поклясться — слышала его. Что она делает? Что она чувствует? Слово “влюблена” ещё не пришло. Но… оно уже маячило на горизонте, как тёплый мираж. Она вспоминала, как Беллатрикс прикасалась к её лицу во сне, как её голос становился мягче — не от слабости, а от чего-то гораздо более опасного: от желания быть настоящей. Именно с ней. В глазах Гермионы заиграли отблески огня. Она уже знала — она пойдёт. Не ради тайны. Не из любопытства. А потому что не пойти было бы предательством. Не Беллатрикс — себя.  Гермиона застегнула сумку — плотную тканевую, удобную для магловских улиц, с тщательно сложенными вещами и тайным отделением, где лежал блокнот. Сердце билось чаще обычного, как будто внутри неё срослись предвкушение и тревога, тянущие в разные стороны. Она провела рукой по застёжке, будто убеждаясь, что всё на месте, и уменьшила ее. Пора. Она спустилась вниз по лестнице, ступени предательски скрипели под ногами, словно хотели задержать. Внизу, в гостиной Норы, царила уютная суета: Артур читал «Ежедневный пророк» у камина, Близнецы что-то мастерили в углу, Джинни точила перо, а Молли раскладывала пирожки на блюдо с видом человека, который всегда на шаг впереди чьей-либо голодовки. В этом шуме был дом — настоящий, тёплый и безопасный. — Ах, милая, — обратилась Молли, как только увидела её. Она вытерла руки о фартук и подошла ближе. — Пожалуйста, береги себя, хорошо? И… как только доберёшься, сразу отправь сову. Ты знаешь, какое сейчас время… Она не закончила фразу, но взгляд выдал всё. Гермиона уловила ту самую невыраженную тревогу — ту, что так часто витала в воздухе, особенно, когда речь заходила о ней. О маглорожденной. Опасности не нужно было называть. Она жила в каждом взгляде, в каждом прощальном жесте. — Я отправлю письмо сразу, обещаю, — кивнула Гермиона. — Я выйду через камин в Диагон-аллею, а оттуда — на вокзал и домой, магловским путём. Так безопаснее. — Хорошо… — Молли крепко обняла её. В этом объятии Гермиона на миг почувствовала, будто она снова маленькая девочка, уезжающая в Хогвартс впервые. Гарри подошёл и тоже обнял её. Их взгляды пересеклись — в нём было беспокойство, но и доверие. Джинни быстро чмокнула её в щёку и прошептала: — Напиши мне. Всё. Особенно, если это «всё» вдруг окажется интересным. Они обе знали, что она имеет в виду. С Роном всё было… напряжённо. Они встретились глазами, и он неуклюже повёл плечом. — Ну, э… до встречи, Гермиона. Береги себя. — До встречи, Рон. — Она кивнула и добавила уже громче: — Увидимся после каникул! И, подхватив сумку, шагнула к камину, наполненному зелёным дымом Летучего Порошка. Но её мысли были далеко. Где-то на Флетвик-роу. Возле лавки с потёртой синей вывеской. Где чья-то трагедия в чёрном уже ждала. Появление в Диагон-аллее было резким, как вдох на морозе. Изумрудное пламя в камине отступило, оставив Гермиону посреди суетливого проулка, где снег с крыш лениво капал на старую брусчатку, а прохожие в мантиях спешили по делам, не глядя друг другу в глаза. Время было предобеденное, и уличные фонари всё ещё горели, отбрасывая тусклые жёлтые пятна на стены зданий. Сумка казалась тяжелее, чем утром, хотя она была под чарами. Или, может быть, сердце билось в два раза быстрее, мешая дышать. Гермиона глубоко вдохнула, поправила волосы и шагнула в сторону боковых улиц, прочь от людного входа в Аллею. Флетвик-роу… Улица, будто забытая временем, лежала в тени основного торгового пути. Здесь было тише. Плотнее. Воздух казался густым, как если бы время замедлялось. Здания теснились друг к другу, и вывески скрипели от ветра. Пыль, сквозняки, запах старого дерева — всё было будто бы из другого века. Гермиона свернула в узкий проход между двумя высокими лавками — один из тех, что почти не видно, если не знать, где искать. Мысли вспоминали: «Потёртая синяя вывеска и ужасный вкус к артефактам». Да уж, Беллатрикс бы не промахнулась с описанием. Она заметила магазин сразу, как только вышла из прохода. Он стоял в самом углу закоулка, где фонарь светил тускло, а снег собирался в тени, не тая. Стены его были кривые, будто дом осел под тяжестью прожитых лет, а вывеска действительно была синей, облупившейся и исцарапанной. На ней серебром проступали буквы: «Арквилл и сыновья. Волшебные редкости». Стекло витрины покрывали пыль и завитки инея. Никого внутри не было видно. Сердце стучало в груди, словно предупреждая. Но Гермиона всё равно подошла. Рукоятка двери была металлической, в виде змеиной головы. Холодной. Жёсткой. Она протянула руку, пальцы легли на металл… И в следующий миг — резкий рывок. Рука, крепкая и холодная, обвила её запястье, и прежде чем она успела вскрикнуть, пол под ногами исчез. Аппарация. Кто-то аппарировал с ней. Дыхание перехватило, живот сжался от паники, мир распался на темноту и давление, как будто её протаскивало сквозь узкую трубу — не физически, а всем существом. Сердце колотилось с бешеной скоростью, будто сейчас вырвется из груди. Крото? Пожиратели?.. Ощущение ужаса заполняло всё, пока она не почувствовала, как земля снова возвращается под ноги. Пошатнулась. Сделала шаг назад. Её всё ещё удерживали. Она подняла глаза — и увидела перед собой Беллатрикс. Та стояла в своём чёрном плаще, капюшон отброшен, волосы растрёпаны ветром, а в глазах — смешение гнева, облегчения и… почти смущения. — Чёрт возьми, Грейнджер, ты правда решила зайти внутрь? — прошипела она, не отпуская её. — Если бы ты открыла эту дверь, тебя бы уже раздели до нижнего белья и продали троллю для коллекции. Гермиона, ошарашенная и ещё не до конца пришедшая в себя, только моргнула. — Ты… ты выдернула меня из самой опасной точки встречи, и упрекаешь в осторожности? — Я не упрекаю, — хмыкнула Беллатрикс, — я спасаю. Хотя, судя по выражению твоего лица, ты готова возненавидеть меня за это. Гермиона тяжело дышала, сердце всё ещё билось в ушах от аппарации, но не только от неё. Они стояли слишком близко. Рука Беллатрикс всё ещё обвивала её запястье, горячая и уверенная. Лёгкий ветер трепал волосы, но в том мгновении всё вокруг будто затихло. Был только её голос, слегка хриплый, насыщенный — её глаза, глубоко тёмные, с отблесками смеха и чего-то… острого, искреннего. Озорство, вспышки жара, неприкрытая радость — в них было столько живого, не сонного, не эфемерного. Всё настоящее. До дрожи. — Ты выглядишь… еще лучше, чем я помнила, — тихо сказала Беллатрикс, и уголки её губ едва заметно дрогнули. Она дышала часто, неровно, словно сдерживала что-то гораздо большее, чем просто слова. А может — нет. Может, она не хотела сдерживать. Гермиона чувствовала её дыхание на своей щеке — тёплое, почти ласковое, с лёгким оттенком мяты и дыма. Воздух между ними будто искрил. Ближе, чем надо. Ближе, чем разум позволял. В снах было по-другому. Там всё происходило как будто сквозь вуаль — мягко, обволакивающе. Там Гермиона знала, что может проснуться. Там страх и стыд были чужды. А здесь — каждая мельчайшая деталь казалась обнажающей: тепло пальцев на запястье, взгляд, от которого сбивается дыхание, движение плеча, когда Беллатрикс чуть склонилась к ней ближе, будто инстинктивно. И Гермиона впервые в жизни поняла, что значит быть одновременно в безопасности и в опасности. Потому что то, что она чувствовала — это была не угроза, не страх. Это было желание. Притяжение. Сила, которую нельзя объяснить логикой. — Я… — начала она, но язык словно прилип к нёбу. Беллатрикс склонила голову, уголок губ задорно приподнялся. — Слов нет? Вот это уже кое-что, — прошептала она. — Я начну считать это победой. И Гермиона, вопреки всему, — улыбнулась. Смятая, обескураженная, но настоящая улыбка. Потому что впервые в жизни Беллатрикс Лестрейндж не казалась ей монстром, или загадкой, или сном. Она была реальна. Живая, дерзкая, тёплая — и невероятно близкая. И это пугало больше всего. Беллатрикс хмыкнула, видя, как Гермиона смущённо опустила взгляд, щеки порозовели, а губы предательски дрогнули. — Пойдем, львёнок, — с довольной усмешкой сказала она, сжимая её ладонь чуть крепче. — У нас ещё будет время на… уединение. Прежде чем Гермиона успела осознать, куда её ведут, Беллатрикс уже шагнула вперёд — и она, словно в ловушке её темпа, последовала за ней, сердце стучащее в груди. Они двигались по узкой аллее, по которой ещё мгновение назад Гермиона бы поклялась, что прошла бы мимо, не заметив. Она была почти невидимой между зданий, но, сделав пару шагов, Гермиона вдруг поняла — это больше не улица. Это уже опушка леса. Природа менялась странно резко — кусты становились выше, деревья плотнее, шум города исчез, словно его и не было вовсе. И над этим всем — давящее чувство чужого пространства, будто воздух стал гуще, и сама земля знала, кто ступает по ней. А потом — она увидела его. Дом. Нет, не дом. Особняк. Чёрный, как обсидиан. Громадный, как скала. Он высился в отдалении, прямо над линией деревьев, будто вырезанный из ночи. Серьёзный, строгий, с остроконечными башнями и окнами, из которых, казалось, наблюдают. Фасад украшали рельефные каменные гобелены, тёмные, увитые мхом. Вокруг особняка — старинная изгородь из чёрного железа, с завитками, похожими на когти. Всё было тревожно неподвижно, как перед бурей. Даже птицы не пели. Они подошли ближе — и перед ними выросли ворота. Высокие, массивные, украшенные гербом. Герб семьи Блэк. Два перекрещённых кинжала, чёрный ворон, летящий сквозь молнию, и латинская надпись, вьющаяся, как лоза: Toujours Pur. Гермиона узнала его сразу — он был точной копией того, что на кольце, которое она носила теперь под одеждой, скрывая от всех. И вдруг — удар страха. Резкий, тяжёлый, холодный. Особняк смотрел на неё. Не глазами — сущностью. Он будто узнал её. И напоминал — ты чужая. — Это… твой дом? — выдохнула она. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Сломанный шёпот. Беллатрикс на мгновение замолчала. Не смотрела на неё — смотрела на особняк. И в этом взгляде не было тепла. Только усталость, и старая, как сам камень, боль. — Он никогда не был домом, — наконец сказала она, медленно, почти с отвращением. — Не в том смысле, в каком ты думаешь. Скорее… клетка. Или ловушка. Это место не лучше Азкабана. Только стены чище. И кричат тише. Она шагнула к воротам и, не раздумывая, провела пальцами по кованому гербу. Тонкая линия багровой крови тут же проступила на подушечке её указательного пальца. Капля упала на металл — и ворота вздрогнули, будто ожили, и с протяжным, скрежещущим стоном распахнулись внутрь. — Древняя магия крови, — обернулась Беллатрикс, утирая палец о ткань. — Эти ворота не впускают никого без наследия Блэков. Или без… моего разрешения. Гермиона невольно сделала шаг к женщине, чувствуя, как холод прошёлся по позвоночнику. — Держись ближе ко мне, — добавила Беллатрикс, уже мягче, но всё ещё серьёзно. — Этот дом чувствует чужаков. Особенно тех, кто… не из древних семей. Он не любит перемен. И может… шептать. Или царапать. Гермиона сглотнула, смотря на открывшуюся аллею — выложенную чёрным камнем дорожку, исчезающую среди мрачных деревьев. Особняк вдалеке казался теперь ещё больше, как будто стал ближе, чем прежде. Будто сам втягивал их. — Шептать? — переспросила она с нервной улыбкой, стараясь унять страх. — О, не бойся, — хмыкнула Беллатрикс, оборачиваясь через плечо и кивая, чтобы Гермиона следовала за ней. — Он не кусается. Пока ты держишься за руку старой, безумной Блэк — у тебя есть шанс дожить до обеда. — Очень ободряюще, — пробормотала Гермиона, но всё же подошла ближе и вновь взяла её за руку. На этот раз — крепче. — Не бойся, — чуть тише повторила Беллатрикс. — Он… узнает тебя. Со временем. И они шагнули внутрь. В глубь чужой памяти. В дом, где зародилась кровь, которая теперь — звала её по имени. Дом встретил их глухой, пыльной тишиной, как будто застывшей в вечности. Воздух внутри был тяжёлым, наполненным запахом старого дерева, магии и заплесневевшего бархата. Потолки высокие, как в музее, но вместо величия — ощущение запущенности, заброшенного величия, медленно поглощённого временем и злобой. Гермиона шагнула внутрь и замерла. Паркет под ногами был тёмным, изысканным, но потрескавшимся от времени. Ковры, когда-то явно ручной работы, лежали неровно, кое-где выцветшие, кое-где — сожжённые или разодранные. Мебель была богатой: позолоченные кресла с обивкой, некогда алой, теперь — покрытой пылью, будто севшей пеплом на шрамы семейной гордости. На стенах висели движущиеся портреты, но в отличие от крикливого дома на Гриммо, здесь царила гнетущая сдержанность. Обитатели рам — мужчины с острыми скулами и женщины в чопорных платьях — с удивлением и опаской взирали на Беллатрикс. Некоторые тут же выскальзывали из рам, другие делали вид, что заняты чтением или чаепитием, отворачиваясь, как будто её присутствие оскверняло саму память о них. — По крайней мере, здесь нет вопящей тетушки, — с ядом прошептала Беллатрикс, усмехаясь, но не сбавляя шага. Каблуки её ботинок громко и ритмично отбивали звук по полу, будто отсчитывая шаги до чего-то важного. Она держала Гермиону за руку крепко — и та чувствовала: рука Беллатрикс горела, будто в ней была жизнь, которую сам дом хотел вытянуть из неё. Гермиона чувствовала холод, подкрадывающийся от стен, от картин, от пыли. Он будто шептал ей под кожу: “Ты чужая. Ты не принадлежишь.” Но в ладони, которую сжимала Беллатрикс, было тепло. И это тепло держало её на плаву. Они подошли к витой лестнице, и Гермиона заметила, что перила были отполированы только с одной стороны — по привычке одной-единственной руки. Лестница поднималась вверх по спирали, уводя их вглубь дома, туда, где — по ощущениям — воздух становился ещё плотнее, как будто они поднимались не на этаж, а в чужое прошлое. На втором этаже ковры были темнее, а стены — обиты бархатом, почти поглотившим свет. У окна стоял пыльный стул с высокой спинкой, будто кто-то ждал всю жизнь, но так и не дождался. Они прошли по длинному коридору, и в его конце висел портрет семьи Блэк. Двое: Мужчина — высокий, строгий, с холодным взглядом, пронзающим насквозь. Женщина — утончённая, сжимающая рот в тонкую линию, будто все её мысли были ядом. Когда они проходили мимо, портрет с шумом ожил. Отец медленно повернул голову, ничего не сказал, только глазами вырезал укор, будто сканируя Гермиону, словно запоминая её для приговора. А мать, фыркнув с надменным отвращением, отвела взгляд и отвернулась, в точности повторяя реальную женщину, которую Гермиона никогда не встречала, но сразу поняла. — Они мертвы, — прошептала Беллатрикс, сжимая её пальцы. — Но до сих пор смотрят, как будто имеют право.  Гермиона хотела спросить больше, но они остановились. Две дубовые двери с вырезанным узором: змеи, переплетающиеся в сложный вензель. На всём этом этаже, завешанном пылью, только здесь на ручке не было ни пылинки. Будто чья-то рука часто касалась её, будто только это место жило, тогда как всё остальное — вымерло. Гермиона остановилась, глядя на дверь, как на порог в чужую жизнь. Её сердце билось так, как будто оно понимало: за этой гранью всё изменится. — Это… твоя комната? — спросила она шёпотом, почти не слыша себя. Беллатрикс не ответила сразу. Она просто отпустила её руку — и медленно открыла дверь, будто приглашая войти туда, где — возможно — началась их связь. — Это… библиотека, — мягко сказала Беллатрикс, отходя в сторону. — Мой единственный грех против семейной традиции. Двери раскрылись, и перед Гермионой открылся зал, будто вырезанный из сна. Она замерла на пороге. Это было не просто помещение — это был мир. Потолки терялись в полумраке, и свет от парящих сфер мягко скользил вдоль высоких книжных стеллажей, уходящих вверх и в стороны до невозможного, ломящихся от томов в кожаных переплётах, свитков и пергаментов. Книги стояли в идеальном порядке: цвета, эпохи, языки — всё перемешано, но подчинено какой-то невидимой системе. В воздухе витал запах старой бумаги, чернил и магии, но пыли не было вовсе — словно библиотека жила, дышала, и сама заботилась о себе. Гермиона шагнула внутрь, и её взгляд заблестел. Ковры тёплого бордо, мягкие под ногами, лестницы, ведущие на вторые и третьи ярусы, висячие мостики, соединяющие башни из полок. Где-то вдали шелестел магический глобус, вращающийся медленно, на нём — звёздные карты и старинные заклинания, вспыхивающие золотом на поверхности. — Мерлин… — прошептала Гермиона. — Это… невозможно. Беллатрикс смотрела на неё с лёгкой ухмылкой, прищурившись. Видя, как глаза девушки заблестели, как она сделала ещё шаг — и ещё один, будто не веря себе — она вдруг весело фыркнула: — Ты точно книжный червь. Я всегда подозревала, но сейчас — не осталось сомнений. — Ты не посмеешь меня отсюда забрать — не отрывая взгляда от полок, бросила Гермиона, уголки её губ дрогнули в насмешке. — Ах, вот как… — с удовольствием протянула Беллатрикс, подходя ближе. — Ещё немного — и я подумаю, что ты распускаешь руки перед моими книгами. Она понизила голос: — Осторожно, они ревнуют. Гермиона повернулась к ней — на щёках пылал лёгкий румянец, но в глазах уже не было страха. Только затаённый трепет и любопытство. — Мы вернёмся сюда, — пообещала Беллатрикс, голос её стал чуть мягче. — У нас будет время для экскурсии, если ты не свихнёшься от восторга раньше. Она протянула руку. — Но сейчас… мы пришли по другому поводу. Гермиона колебалась лишь миг — и вложила ладонь в её. В этот момент между ними пробежал слабый ток, как от заклинания, но это было не магия, а что-то глубже. Беллатрикс шагнула вперёд, увлекая её за собой. Они пошли по узкому проходу между полками, и пространство вокруг будто начало искривляться. Книжные стеллажи уходили в стороны, словно уступая им путь. Потолки становились выше, стены — шире, воздух — гуще. Гермиона поняла, что библиотека не может быть такой большой… и всё же она была. Под расширяющими чарами библиотека пульсировала живым знанием, древним, как сама магия. И с каждым шагом Гермиона чувствовала: они приближаются к чему-то, что изменит всё. В её груди билось только одно — необъяснимое, пьянящее предвкушение. Они шли всё глубже — мимо редких фолиантов в переплётах из драконьей шкуры, вдоль стеллажей, покрытых готической вязью на забытых языках. Пространство с каждой минутой становилось ещё более нереальным, будто сама библиотека подчинялась иной логике. Воздух уплотнялся, свет смягчался, шаги глушились коврами, и Гермиона почувствовала: они приближаются к чему-то, что долго спало. Наконец, они остановились. Перед ними был каменный выступ, как алтарь, вделанный в дальнюю стену. Над ним в воздухе парила сфера — примерно с голову ребёнка, мерцающая изнутри мягким серебристо-синим светом, будто наполненная туманом и звездной пылью. Она не просто светилась — она дышала. Внутри проносились образы, словно тени, невозможно различимые, но в то же время… знакомые. Гермиона сделала шаг вперёд, как во сне. Что-то в сфере зазывало её — не словами, не звуком, а каким-то тихим зовом, убаюкивающим, родным. Беллатрикс молчала, наблюдая за ней. Лицо её было полутенью, полуулыбкой. — Это она, — наконец сказала она негромко. — Сфера Эйквалиа. Один из древнейших артефактов семьи Блэк. Гермиона едва заметно качнула головой, не отрывая взгляда от сферы. — Что она делает? — прошептала она. Голос дрожал. Беллатрикс подошла ближе, встала рядом, её рука скользнула по краю постамента. — Она показывает родственную душу… Того, кто — вопреки крови, судьбе и даже здравому смыслу — должен быть с тобой. Она усмехнулась, но в этом не было насмешки — только воспоминание о боли. — Ещё со времён Мерлина и Морганы Блэки были связаны с этим артефактом. Считалось, что каждый истинный потомок должен увидеть в ней того, кто сделает его цельным. Связь не всегда романтическая — но всегда… неизбежная. Гермиона перевела на неё взгляд, нахмурившись: — Но… как? Это то о чем я думаю? Беллатрикс на секунду отвела глаза — и впервые за всё время в ней проскользнуло нечто уязвимое. — Это было… много лет назад. Волдеморт отправил нас с Лестрейнджами в Отдел тайн. Ему нужны были артефакты, что могли бы послужить делу. Мы должны были принести заклятые предметы, временные петли, изучить, что можно использовать против Аврората. Официально — операция. По факту — воровство. Она сделала паузу. Свет сферы мягко переливался на её щеках, бросая бледное, почти неземное свечение на высокие скулы. На миг Беллатрикс казалась не опасной, не безумной, а… чужой времени. И Гермиона не могла отвести взгляд. — Я… заблудилась. — Голос Беллатрикс стал ниже, хрипловатей. — Или… дверь сама меня нашла. Сейчас я уже не уверена. Это была старая створка, не отмеченная ни в одной схеме. Даже Пожиратели не знали о ней. Она сделала шаг к сфере, и Гермиона непроизвольно последовала за ней, словно невидимая нить тянула её вперёд. Близко. Опасно близко. Беллатрикс резко повернулась к ней — взгляд пронзал насквозь. — За ней… была она. — Она кивнула на артефакт. — Сфера Эйквалиа. Я подошла — и увидела тебя. Слова упали между ними, как заклинание, тяжелое и непоправимое. Воздух между их телами дрожал, как перед грозой. Гермиона ощутила, как по позвоночнику прошёл ток — холодный, настораживающий. Она взглянула на сферу: та мягко пульсировала, словно отзываясь на каждое произнесённое слово. — Ты была там, в этих видениях, — продолжила Беллатрикс чуть тише, её голос стал шелестом, будто признание, вырвавшееся вопреки воле. — Такая… живая. Такая яркая. Даже тогда. Она усмехнулась, но на губах её дрожала боль. — Это было безумием. Я не имела понятия, кто ты. Я не знала, что это за артефакт. Мне казалось, что он сошёл с ума — или я. Я лишь знала твое имя, интуитивно — Гермиона. Гермиона прижала ладонь к груди, ощущая, как сердце стучит слишком быстро. Она покачала головой, почти не дыша. — Но ты… — начала она, хрипло, едва ли понимая, что говорит. Беллатрикс подошла ближе. Глаза её светились каким-то тревожным огнём, пальцы невольно сжались на запястье Гермионы, как якорь. — …я не смогла, — прошептала она, голос почти сорвался. — Эта сфера сломала мою несчастную жизнь. Открыла взгляд на то… о чём я не смела даже мечтать. Её пальцы дрожали, но не отпускали. — Впервые за всё моё существование… я почувствовала, что кто-то может быть моим. Не оружием, не долгом, не фамильной обязанностью… А моим. — Она смотрела прямо в глаза Гермионе. — И этим кем-то была ты. Гермиона вздрогнула, как от удара. Всё внутри неё металось: страх, непонимание, тепло, любопытство, тихое, невыносимо опасное влечение. — Я твоя родственная душа? — прошептала она, глядя в лицо, которое когда-то вселяло ужас. Теперь же оно было почти… уязвимым, таким родным. Беллатрикс посмотрела на неё с неожиданной мягкостью и… какой-то щемящей честностью: — Да, — сказала она, почти шёпотом, но с такой уверенностью, будто эта истина была высечена в камне. — Да, Гермиона. Это… не может быть ошибкой. Гермиона смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Её дыхание стало прерывистым, сердце билось так громко, что, казалось, гул отдавался в зале. — Всё время, что я была в Азкабане… — Беллатрикс заговорила медленно, тихо, словно боялась разрушить тонкую ткань того, что уже сказала. — Не пытки. Не безмолвие. Не тьма… А ты. То видение. Оно — ты — спасало меня. Поддерживало рассудок, когда я не должна была уже быть живой. Когда я… не хотела быть живой. Голос её задрожал, но она продолжала, не отводя взгляда: — Я держалась за образ незнакомой девочки, её глаза, её свет. Я только знала твое имя, но всё внутри меня знало, что ты существуешь. Где-то. Она горько усмехнулась. — И именно поэтому я… выжила. Именно ты не дала мне сойти с ума. Не Волдеморт, не его обещания, не моя «преданность». Только ты. Гермиона сделала неуверенный шаг ближе. Рука её дрожала. Ей хотелось дотронуться до Беллатрикс, но она не могла понять — чтобы убедиться, что та реальна, или чтобы остановить дрожь в себе. — После побега из Азкабана, — продолжила Беллатрикс, её голос стал тверже, — я поняла, что всё изменилось. Я больше не могла жить ради его целей. Мне было… всё равно. О войне. О долге. Она опустила глаза, но только на миг. — Я хотела найти тебя. Только тебя. Она сделала шаг к сфере, коснулась её пальцами, и та мягко отозвалась лёгким пульсирующим светом. — Поиски привели меня обратно к ней. — Она кивнула на Сферу. — Я забрала её сюда, в библиотеку. Спрятала. Изучала всё, что могла найти. Перечитала десятки древних книг, старые манускрипты Блэков… и я поняла. Эта сфера — наша. Она всегда принадлежала нашей крови. — Но… — Гермиона сделала шаг вперёд, глядя на артефакт с новой тревогой. — Я читала всё, что только можно, о семье Блэков. В «Истории чистокровных династий», «Забытой магии Старого Дома», даже у Бэтильды Бэгшот… Там нет ни слова о Сфере Эйквалиа. Ни слова о родственных душах. — Конечно нет, — прошептала Беллатрикс, оборачиваясь. В её глазах загорелось что-то дикое, почти древнее. — Потому что они боялись этого. Боялись признать, что не всё можно контролировать родословными, браками и законами крови. Что существует нечто… большее. Что родственная душа может прийти не откуда надо, не в том облике, не в том теле. Она подошла к Гермионе вплотную. — Что она может быть — тобой. Гермиона резко вдохнула. В голове всё смешалось: логика, страх, влечение, сомнение. Но где-то в глубине — под всей рациональностью, под испугом — теплилось нечто горячее, почти зов. — Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — спросила она, голос её сорвался. — Почему не раньше? Беллатрикс посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что теперь… ты готова это услышать. Она дотронулась до её щеки. — Потому что теперь я не боюсь, что ты уйдёшь. Даже если уйдёшь. Она улыбнулась — как-то устало и… искренне. — Потому что я должна была сказать правду. Хотя бы один раз. Хотя бы тебе. И Сфера Эйквалиа за их спинами засветилась ярче — будто признавая: всё сказанное было истинным.  Беллатрикс ненадолго отвела взгляд, затем медленно отошла от сферы, её шаги почти беззвучны на ковре, устилающем пол. Она двинулась к одной из высоких книжных полок, покрытых старинной резьбой, и провела пальцами по корешкам — осторожно, будто касалась чего-то живого. Среди сотен книг, пергаментов и манускриптов она уверенно вытянула один — потёртый, массивный фолиант в кожаной обложке, цвета тёмной меди. Она вернулась к Гермионе, протягивая его обеими руками, почти с благоговением. — Здесь, — произнесла она спокойно, но в голосе её чувствовалась необычная серьёзность. — В этом дневнике описано всё. То, что я не могла тебе объяснить словами. То, что ты заслуживаешь узнать сама. Гермиона нерешительно взяла фолиант, ощутив под пальцами шероховатую поверхность обложки, прожилки в коже, запах древнего пергамента. Обложка была украшена затёртым гербом Блэков, а сбоку выцарапано имя — Caelum Black. — Кто это? — прошептала она, не поднимая глаз. — Каэлум Блэк, — сказала Беллатрикс мягко. — Один из самых забытых представителей рода. Его вычеркнули из всех генеалогий… за то, что он осмелился писать об этом. Она кивнула на фолиант. — Он нашёл свою родственную душу, как и я. И не побоялся оставить свидетельства. Всё, что ты хочешь знать — что это за связь, как она ощущается, как проявляется, даже как… она может изменить магию — всё там. Гермиона прижала книгу к груди. Она не знала, что чувствовать: волнение, тревогу, недоверие… но где-то внутри зарождалась некая… тяга. Как будто это действительно было важно. Лично для неё. — Это будет… слишком много, — сказала она с трудом, не поднимая глаз. — Да, — тихо согласилась Беллатрикс. — Это правда сложно. Она подошла ближе, её рука легко легла на щеку Гермионы, провела большим пальцем по скуле, лаская. — Поэтому у тебя будет время. Прочти всё, как тебе удобно. В своей башне. Здесь. Где угодно. Она чуть склонила голову, заглядывая в её глаза: — И если у тебя будут вопросы… Она улыбнулась — странно тепло, без тени насмешки. — Знай: ответы у тебя будут. Все. Я тебе их дам. Гермиона стояла в окружении мягкого света и запаха старых книг, с тяжёлым фолиантом в руках, и вдруг почувствовала — не столько страх, сколько… важность момента. Как будто что-то в ней, глубоко, уже давно знало, что всё это не случайно. И за её спиной, безмолвная, Сфера Эйквалиа продолжала светиться.