Ее имя

15 июля 1496 года Вечер, библиотека Блэкхолла Завтра исполняется мне семнадцать лет, и в соответствии с древними традициями Дома Блэков, я должен буду коснуться Сферы Эйквалиа, коей столетиями владеет наша кровь. Я слышал о ней с младенчества — сначала как о священном реликте, позже — как об испытании, которому не каждый наследник оказывается готов. О, как велика ответственность, возложенная на меня, как тяжка мысль, что Сфера явит мне мою родственную душу… быть может, не ту, что я жажду увидеть. С тех пор как лорд Мориэн Блэк обнародовал существование Сферы в семейном кругу, каждый из нас, перворождённых, приближался к ней в возрасте перехода к зрелости. Сказано — тот, кто отважится прикоснуться, узрит своего истинного спутника, половинку души, предназначенную свыше. Сказано — Сфера не лжёт. Я — Каэлум Арктурус Блэк, восьмой в своём имени. И, право сказать, я боюсь. Боюсь, ибо всё чаще в последние десятилетия Сфера выбирает для нас спутников… с нечистой кровью. Мой троюродный брат Эдриан связался с маглорожденной — и был отлучён от семьи. Сестра Августа узрела в Сфере девушку с ирландскими корнями, без рода, без линии, без имени — и сгорела в своём горьком выборе. Дядя Теренс так и не смог примириться с тем, что его родственная душа — маггл. Сей бич последнего поколения не даёт мне покоя. Почему Сфера указывает нам на тех, кого мы веками презирали? Или это мы ошибались всё это время? Неужто кровь более не есть мера достоинства? И если завтра Сфера покажет мне… не ту, кого бы пожелал мой отец — что тогда? Подчиниться? Или последовать велению сердца, что выше всех правил? О, пусть она будет из нашего круга, пусть будет благородна, тиха, начитанна, как леди Элоди Розье, о которой мечтает семья. Но если нет… Я не знаю, кем стану утром следующего дня. Скоро всё изменится. Скоро я взгляну в неё. Скоро — увижу свою душу. К. А. Блэк 18 июля 1496 года Два дня спустя… кажется. Или три? Время скользит, как вода. Не могу поверить, что я только сейчас вновь беру в руки перо. Простишь мне, дневник, эту заминку — но если бы ты видел то, что видел я… Скажу прямо: я был выбит из равновесия, смят, повергнут в изумление и страх. Не из страха перед Сферой, нет, но перед тем, что она открыла. Все мои опасения… подтвердились. Моя родственная душа — маглорожденная. Девица с грязной кровью. И не просто маглорожденная, но… еще и пуффендуйка, студентка четвёртого курса, на два года младше меня. Я не разглядел её всю — видение было зыбким, будто утренний пар, но черты лица, голос… её свет. Свет, который не принадлежал ни одной из дочерей чистокровных домов. О Салазар… что теперь? Как смотреть в глаза отцу, что на обедне вещал о «превосходстве линии Блэков»? Как говорить с матерью, что уже велела шить мне свадебный сюртук, уверенная, будто видел я благородную француженку, леди Мариэтту де Шевиньи? Да, я солгал. Прости меня, звёздная мать наша Волантея. Я выдумал леди, дал ей имя, акцент, даже нарисовал её портрет — чтобы никто не узнал, что я увидел… её. Что теперь? Сфера не может лгать. Значит, та девица — моя судьба. И всё моё воспитание, честь крови, слова старших — ложь? Я снова и снова прокручиваю тот миг: её лицо, волосы, распущенные и солнечные, пальцы в чернильных пятнах, взгляд — не испуганный, а искренний. Пуффендуйка. Маглорожденная. Слишком юна. Но в ней — моё отражение. И я не знаю, что мне делать. О, что мне делать… К. А. Блэк 1 сентября 1496 года Платформа 9¾, в ожидании поезда Поезд всё не приходит. А я… стою, будто ослепший. Сегодня начинается мой последний учебный год в Хогвартсе. И я впервые увижу её. Настоящую. Не в видении, не в переливах Сферы, не в мимолётных очертаниях памяти… а живую, дышащую, настоящую. Она будет там, в толпе. С рюкзаком, книгами и, возможно, с приятелями. Пуффендуйка. Теперь уж пятый курс. Грязнокровка. Моя родственная душа. Что я должен чувствовать? Волнение? Стыд? Восторг? Омерзение? Желание? Все чувства — сразу. Они рвутся изнутри, как сорвавшийся ворон из клетки. Я не знаю, что скажу, если она посмотрит на меня. Не знаю, увижу ли я её взгляд. Вдруг она почувствует тоже? Или, быть может, у маглорожденных всё иначе, и я — единственный, кого мучает это проклятое, благословенное притяжение? Мать возиться с братом. Отец остался в особняке, чтобы «проследить за ремонтом восточной башни» — что означает «перебрать фамильные родословные, пока я не женюсь на де Шевиньи». Как лгать дальше, дневник? Каждый раз, когда я упоминаю «Мариэтту», внутри всё стынет. Она не существует. А та, что существует, даже не знает моего имени. Знаешь, я час назад едва не развернулся, не ушёл обратно. Хотел исчезнуть. Но нет. Я должен ехать. Должен увидеть её. Вдруг, если взгляну ещё раз, пойму, что всё это ошибка? Что Сфера сбилась? Что во мне ошиблись звёзды? …но боюсь, что не ошиблись. Если я подойду к ней — она отвернётся. Если я заговорю — засмеётся. Если коснусь — отшатнётся. Но если я не сделаю ничего… то не узнаю, как звучит её голос, когда она зовет меня по имени. Я… боюсь. Прости меня за это, дневник. Блэки не боятся. Но я боюсь. К. А. Блэк 1 сентября 1496 года, поздний вечер Общежитие Слизерина Пир закончился. Зал опустел, свечи гаснут, а я всё ещё чувствую привкус меда и яда на языке. Слишком много думал. Слишком мало ел. Впрочем, кто может есть, когда душу рвёт на части? Я видел её. Сидела за пуффендуйским столом, ближе к преподавательскому. Волосы тёмные, глаза огромные, с невообразимой — почти болезненной — добротой в них. Она смеялась. Говорила. Жила. Я не смог оторвать от неё взгляда. Каждый раз, когда она поворачивалась — будто бы по случаю, будто бы случайно — моё сердце спотыкалось. Дурной танец под ребрами. Душа будто вырывалась из груди, желая одного: быть рядом. Это притяжение не оставляет меня. Оно не имеет ни логики, ни чести. Ни границ. Она — не та, кто достойна фамилии Блэк. Грязнокровка. Из ничтожной семьи. Без связей, без крови, без прошлого. Мама бы брезгливо скривилась, если бы я только произнёс её имя. Но… она настоящая. Я весь вечер надеялся, что она встретится со мной взглядом. Хоть раз. Хоть на миг. Но она не заметила меня. И, может быть, это даже к лучшему. Я сидел высоко, среди прочих Слизеринцев, рядом с Эвандой и Бестром — а чувствовал, будто на краю. На грани. Всё казалось иллюзией, пустым. Лишь её голос — тихий, неразборчивый, но живой — эхом отзывался в груди. Что мне делать, дневник? Как остановить душу, если она тянется к ней? Как объяснить себе, что я — Блэк, наследник, воспитан быть гордым, холодным, чистым, — и не могу вычеркнуть из сердца ту, что не должна была родиться моей судьбой? Я не заговорил с ней. Не подошёл. Но я запомнил всё. Завтра будут занятия. Завтра… я опять её увижу. А значит — мучения только начинаются. К. А. Блэк 4 сентября 1496 года, вечер Ожог в груди Солнечное утро, свежее дыхание осени в листьях, пыльца на ветру. Всё это я бы счёл красивым, если бы не хотелось выть от стыда. Сегодня я увидел её. Пуффендуйцы шли к оранжереям, когда мы, слизеринцы, только заканчивали урок Травологии. Я шёл с Бестром, Эвандой и Нотом. Мы высыпали наружу — надменной толпой, смеясь, как и подобает чистокровным юношам, уверенным в своей правоте, происхождении и вечной неприкосновенности. Воздух ещё хранил влажную прохладу земли, и запах волчьих ягод въедался в мантию. Они приближались. Их группа — рассыпчатая, доброжелательная, мягкая. И в центре — она. Я почувствовал это сразу. Будто струна во мне натянулась и зазвенела. Бестр первым подал голос. — “О, смотрите, клуб любителей грязной почвы и грязной крови.” — “Берегись, Кай,” — хмыкнула Эванда, — “а то заразишься сородичами своих кузенов.” Смех. Ехидство. Всё как всегда. Она лишь слегка приподняла бровь, не останавливаясь, и прошла мимо, будто они были сквозняком в пустом коридоре. Даже не посмотрела на них. И на меня. А я — ничего не сказал. Я — Каэлум Блэк, наследник древнего рода, воспитанный в традициях, которые старше самой Англии, — промолчал. Потому что если бы я раскрыл рот — всё бы рухнуло. Потому что если бы я сказал хоть слово, Бестр бы первым донёс отцу. А отец… Отец бы сжёг всё до основания. Но я чувствовал, как что-то ломается во мне. Словно ткань, на которой выткана фамилия Блэк, треснула в шве. Я стоял, окружённый друзьями, которые стали бы глумиться над ней, если бы не знали, что я — молчу. Я был одним из них. Нет. Я всё ещё есть один из них. Но, боги, если бы не Сфера, если бы я не увидел её, если бы сердце не зазвенело её именем… Я бы и сегодня, как и вчера, насмехался. Плевал бы в её сторону, как в сторону всех “нечистых”. Не замечал бы света. А теперь он ослепляет. Как мне быть? К. А. Блэк 17 октября 1496 года Молчаливое прикосновение Сегодня я едва не прошёл мимо. Я шёл по коридору у Третьей западной лестницы — там, где днём свет пробивается сквозь высокие окна, а вечером темно, как в подземелье. Было уже поздно, учеников не должно было быть в этом крыле, но я услышал… звук. Нет — всхлипы. Тихие, сдавленные. Те, что не предназначены для чьих-то ушей. Я ускорил шаг, хотел пройти — у старосты дела, доклад, патруль… Но потом я услышал её голос. Даже не голос — дрожь в нём. Ту, что не спутать ни с чьей другой. Это была она. Я свернул за угол и увидел: двое слизеринцев пятого курса — Маккензи Флетч и Арвид Кнотт — и она. Они усмехались, играя палочками, и швыряли в неё “Acutum puncta” — мелкие колючие заклятия, те, что оставляют ожоги, но не следов. Излюбленная забава трусов. Она стояла в углу, сползшая по стене. Плакала. Одна. И я… Я не прошёл мимо. — “Минус двадцать очков Слизерину. Немедленно покиньте коридор,” — мой голос был ровным, без эмоций, как учили. Флетч уже открыл рот для возражения, но увидев значок старосты — и моё лицо — замолчал и сдался. Они ушли, бормоча. А потом… я остался. Я не знал, зачем это делаю. Всё тело было чужим, каждое движение казалось запретным. Но я подошёл. Присел рядом. И — протянул ей руку. На секунду она посмотрела на неё, как на змею. Как на ловушку. Как на врага. Но всё же — взяла её. Легко, почти мимолётно. Но её пальцы коснулись моих. Тёплые, дрожащие, живые. И прежде чем я успел что-то сказать, она поднялась и, не сказав ни слова, убежала. А я остался стоять. Наедине с этим коротким, невозможным прикосновением. С тем, как сердце моё билось не подчиняясь разуму. С тем, как я, Каэлум Блэк, начал рушить сам себя — ради неё. Без имени. Без родословной. Но с душой, которая отозвалась на мою. К. А. Блэк 18 октября 1496 года Сон или другое? Прошлой ночью мне снился сон. Не обычный, не смутный, не тот, что распадается на утро. Нет. Это был она. Мы были на берегу какого-то озера, не похожего на Хогвартс. Туман клубился у воды, мягкий, серебристый. Я узнал её сразу. Ни одной ошибки. Её глаза. Её жесты. Её дыхание. И вот что странно — Я знал, что могу говорить с ней, как хочу. Что могу прикасаться к ней, и она не убегает. Я шёл к ней, говорил слова, которых не смею произносить наяву. Она улыбалась — так ясно, будто всё это было правдой. Я коснулся её руки, и она держала мою. Не испуганно. Не с настороженностью. А так, как будто это — правильно. Я не помню, проснулся ли я от восхода или от сердцебиения. Но утро было чужим. Пальцы помнили её кожу. Губы — её имя, которое я не смею ещё произносить вслух. Что это было? Просто сон? Эхо сферы? Или… Реальность, доступная только в темноте? Если это безумие — пусть оно будет моим до конца дней. Я… не хочу просыпаться. К. А. Блэк 18 октября 1496 года Вечер. Её взгляд Сегодняшний день… оставил меня в раздумьях куда более глубоких, чем любые заклинания и древние руны. Я проснулся — если это можно назвать пробуждением — с ощущением, будто душа моя всё ещё в том озере, в том сне. Весь завтрак прошёл под гнетущей тяжестью невысказанных слов и неразделённых взглядов. Хотя… взглядов всё же было. Она смотрела. Тихо. Настороженно. Как будто пыталась понять, что я знаю. Будто пыталась решить — узнаю ли я её, или нет. Когда я поднял глаза от тарелки — она уже смотрела. Наши взгляды столкнулись — и она тут же отвернулась, как будто уличена в чём-то. Щёки её порозовели, и я заметил, как она поспешно принялась за чай, будто в этом напитке можно спрятаться от судьбы. А вечером — снова. Я специально сел за крайним столом, ближе к преподавательскому возвышению, откуда мог видеть весь Большой Зал. И она снова поймала мой взгляд. На этот раз — дольше. Может, на миг, может, на два — но достаточно, чтобы сердце моё пропустило удар. Почему ты смотришь, если не хочешь, чтобы я знал? Или ты тоже… что-то чувствуешь? Может быть… она тоже видела меня во сне? Я схожу с ума. И в этом безумии — всё больше порядка, чем во всей моей жизни до этого. Слишком много мыслей. Слишком мало воздуха. А её глаза — как будто знают ответы, которых я ещё боюсь услышать. 27 октября 1496 года Ночь в подземелье. О ней. О сне. О безумии. Прошла неделя. Неделя, в которой я каждую ночь вновь и вновь входил в тот сон, как в зал с витражами, чьи окна рисует не волшебство, но сердце. И в этих снах — она была смелее, чем в реальности. Сначала слова были скупыми — “ты ли это?”, “ты видишь меня тоже?” А потом мы стали говорить… говорить по-настоящему. Про уроки, про мечты, про страхи. Про одиночество. Я… стал ждать ночи. Ждать её. Но сегодня всё изменилось. После вечернего обхода — когда я направлялся в сторону библиотеки, в пустом коридоре, у поворота, она перехватила меня. Не как растерянная Хаффлпаффка. Нет. Она была яростью. Она была бурей. — Ты! — прошипела она, став между мной и проходом — Ты знаешь, что это за сны. Я не безумна. Это не просто сны, и ты там такой же настоящий, как и я. Что ты сделал? Какое это проклятие? Что ты хочешь от меня? Я… замер. Слова не пришли. Голос исчез. Я видел только её глаза. Те самые, что ночами смотрели на меня в темноте снов, а теперь — полны страха, гнева… и непонимания. Я не знаю, что случилось. Клянусь сферой Эйквалиа, клянусь всем, что осталось чистого во мне… я не знал, зачем это сделал. Я поцеловал её. Резко. Почти грубо. Не по-джентльменски. Не как сын древнего рода. А как человек, потерянный между миром сна и яви, между чувством и долгом, между сердцем и фамильным гербом. Она отпрянула, как будто я ударил её. Глаза её расширились от ужаса — или… предательства? И она убежала. А я… остался. Стоял, как статуя у гобелена, и слушал собственное дыхание, неровное, будто преступное. Что я наделал? Как я мог коснуться её — без объяснений, без права, без согласия? Как я мог — в своём безумии — подумать, что этого можно было желать? Я проклят. Я трус. Я Блэк. И я не знаю, что делать. Если бы не эти сны… я бы поклялся, что всё это лишь плод больного рассудка. Но теперь… Теперь я лишь боюсь, что она больше не придёт. К. А. Блэк 2 ноября 1496 года Утро. О прощении, которого я не достоин. Прошло пятеро ночей. И в каждой из них — она избегала меня. В том странном мире, где стены коридоров были сотканы из наших мыслей, где леса сменялись библиотеками, где всё подчинялось нашему сну — она больше не подходила. Она видела меня. Но проходила мимо, как будто я был пустотой. Смотрела сквозь. Не отвечала. Я умер для неё. На шестую ночь я решился. Нашёл её в том лесу — где когда-то мы впервые говорили по душам, и, не приближаясь, склонил голову. — Прости меня, — сказал я. Голос сорвался. Грудь будто горела. — То, что я сделал… не имело права случиться. Это неуважительно. Это было… позорно. Она долго молчала. И тогда, впервые, снова посмотрела в мою сторону. С болью. С недоверием. — Ты не такой, каким кажешься, — произнесла она. — Но если хочешь хоть крупицу прощения — объясни. Всё. — Что это за сны? Почему я… вижу их с тобой? — Это ты меня привязал? Какой магией? Какой ценой? Я не уклонялся. Впервые — сказал правду. Рассказал про Сферу Эйквалиа. Про семейный ритуал Блэков. О том, как в ней — в её сиянии — я увидел её. Смущённую, молодую, храбрую пуффендуйку… Как она стала моей родственной душой. Я говорил осторожно, тихо, будто боясь, что слова разобьются об её логику. Она не перебивала. Когда я закончил, она отступила на шаг. Её руки дрожали. — Это… — выдохнула она. — Это не может быть правдой. — Родственные души — это сказки. Это… это не должна была быть я. — Я не чистокровка. Я даже не… Она осеклась. В её взгляде было всё — страх, растерянность, гнев и что-то ещё… тонкое, ранящее — вера, что она недостойна. Я хотел сказать, что это неважно. Что кровь — ничто. Что я сам теперь не знаю, кто я есть. Но она исчезла. Сон оборвался, как нить в заклятии. И я проснулся — с привкусом её слов на губах. Снова один. С надеждой, что, быть может, завтра она придёт вновь К. А. Блэк 17 ноября 1496 года Дни и ночи. О перемене, что крадётся, как весна в замёрзшее сердце. Дни и ночи текут, как мягкий шёпот времени. Хогвартс живёт своей неизменной суетой — уроки, беседы у камина, дежурства старост, пронзительный смех слизеринцев в коридорах. Но во мне — всё иначе. Каждый рассвет я встречаю с нетерпением, лишь бы дождаться ночи. А ночь… она стала для меня настоящей жизнью. Во снах мы всё ближе. Первые слова были коротки, сдержанны. Потом — вопросы. Потом — смех. Иногда — тишина, такая простая, домашняя. Теперь — целые часы разговоров: о её семье, о друзьях, о книгах, что она любит. О вещах, о которых я и не знал, что могу говорить с кем-то так. Я смотрю на неё и всё чаще думаю: Вот зачем сфера показала её. Вот почему. Она… необузданная, как ветер над озером в октябре. Честная. Живая. Не носит масок, как наши «дочери великих домов». Она не боится думать, не боится быть смешной, не боится смотреть в глаза. В её душе — свет. Не холодное благородство, а тепло. Плотное, как шерстяной плед, пахнущий домом. И с каждым сном я понимаю: Я влюблён. Не с той трескучей страстью, о которой шепчутся мальчишки в спальнях. А с чем-то глубже. Я чувствую её даже днём. В библиотеке — ищу глазами её макушку. На уроках — ловлю себя на том, что слушаю профессора, но думаю: а как бы она ответила? В толпе — ищу взгляд. Я, Каэлум А. Блэк, воспитанный в гордости и законах крови, начинаю понимать, что всё, что я знал — ошибка. Пустая оболочка. Она — правда. И если кто-то скажет, что союз с ней — предательство крови… Что ж. Пусть. Я бы предал весь род ради ещё одной ночи с её голосом. К. А. Блэк 17 декабря 1496 года Встреча под звёздами. О сердце, что осмелилось биться свободно. Сегодня… Сегодня я жил. Мы договорились с ней встретиться в Астрономической башне, за несколько дней до отъезда на зимние каникулы. Я не знал, что жду больше — Рождества в поместье или этого часа наедине с нею. Пожалуй, теперь знаю. Я поднялся раньше — принёс плед, свернул еду из кухни, попросил эльфов быть немыми, как тень. Спрятал всё под чарой невидимости, сидел, прокручивая в голове каждую возможную реплику. Ладони были влажны, сердце — где-то в горле. Когда она появилась — в тёплом, смешном, вязаном шарфе, с чуть покрасневшим от холода носом — я встал, как перед королевой. Но она лишь улыбнулась — так… как будто всё это ей по-настоящему дорого. И я выдохнул. Мы сели, ели пирожки с тыквой и пили горячий шоколад, смеялись. Я, кажется, впервые смеялся по-настоящему. Не потому что должен, не потому что это уместно, а просто… потому что был счастлив. И вот тогда — под звёздами, наедине с ней — я не выдержал. Я сказал ей всё. Про то, что чувствую. Про страх быть отвергнутым собственной семьёй. Про то, что если она скажет, что ничего не чувствует — я исчезну. Но если хотя бы часть её… если хотя бы крупица сердца отзовется — я буду бороться. За нас. Против всех. Она долго молчала. Я боялся взглянуть. Я думал: всё. Конец. Но потом — тёплая ладонь коснулась моей. Потом — мягкое, робкое касание губ. Она поцеловала меня. Тихо. Просто. Без слов. А я… Я будто бы воскрес. Этот миг — он был коротким, но вечным. Нежный, полный ответа, за который я бы отдал всё, чем был. И в том поцелуе была надежда. Может, не всё потеряно. Может, родственные души — это дар, а не проклятие. К. А. Блэк 31 декабря 1496 года Вечер перед Новым Годом, усадьба Блэков Переживания. Как же всё это пошло и ложно. Вечеринка, устроенная в честь старинного благородства рода Блэк, будто фарс, тонущий в свете хрустальных люстр, в звоне бокалов и затхлом запахе политических улыбок. Мне полных семнадцать лет, и я стою в зале, полном людей, но чувствую себя один, как никогда прежде. Все гости жмут руки, говорят тосты, а я — тень в углу, держащая бокал, чтоб не выглядела пустой рука. Они спрашивают о “француженке” с идеальным происхождением, о том, когда же назначена встреча, и неужели свататься будут уже этим летом. Все эти имена, звания, поместья… Всё звучит, как цепи на шее. Я молчу, вру, киваю, ухмыляюсь. И думаю только об одном лице. Ее кожа, простые мягкие черты, глаза, полные жизни. Легкие пальцы, что зажаты в кулаки, когда она злится. Моя родственная душа. Пятнадцатилетняя пуффендуйка. Та, кого бы прокляли, едва бы её имя прозвучало в этих стенах. Чуть позже, ближе к полуночи, я вышел на балкон, надеясь избежать новых вопросов и пустых разговоров. Легкий морозец обжигал щеки, и снежинки ловились в ресницы. Там стоял Риганус, мой троюродный брат по линии Гектории Блэк. Он был пьян. Нет, не просто навеселе — пропитан до костей той болью, что лишь алкоголь на время усыпляет. Он повернулся ко мне и, чуть спотыкаясь, улыбнулся: — Каэлум… тебе повезло. Все в восторге от твоей пары. Настоящее спасение рода… — он хрипло рассмеялся и махнул рукой в сторону зала. — Угадал, видимо, шар. Я выдавил из себя: — А твоя? — слова сорвались прежде, чем я осознал. — Твоя ведь тоже понравилась семье? Улыбка на его лице умерла, как умирает свеча на сквозняке. Он долго смотрел на меня. Его глаза стали вдруг трезвыми, пустыми. — Моя?.. — прошептал он. — Моя была полукровкой. Ровена Сеттон. Шестёрка из Когтеврана, с волосами цвета старого золота и вечно чернильными пальцами. Мы… мы начали говорить после снов. Ты ведь знаешь о них, да? Я кивнул. Он продолжил, не дожидаясь. — Они появились после прикосновения, со временем стали яснее, крепче. После первого поцелуя я просыпался с её дыханием в ушах. А после той ночи… — он осёкся, сжал перила балкона, будто те могли удержать его. — Мы не могли жить порознь. Душа звала. Это не было прихотью. Это было… вызовом судьбы. Я молчал. Слова он произносил не в слух — в крик сердца. — Мы хотели сбежать, — прошептал он. — Но они узнали. Они сказали, что она погибла случайно. Пожар в библиотеке, глупая девчонка. Но я знаю… я знаю. И тут — он заплакал. Настоящими, полными слезами мужчины. Он не пытался их скрыть. Просто смотрел в снег, и плакал. — После этого сны стали кошмаром. Я больше не вижу её. Только пустота. Душа будто умирает каждый день. Дементор бы был добрее… У меня свело живот. Он вдруг сказал: — С каждым поколением всё больше таких, как мы. Родственная душа с нечистой кровью. Раньше это было даром… теперь — проклятием. Я — позор рода, Каэлум. Но никто не понимает, что это не выбор. Это судьба. Они все замяли, заставили жениться на чистокровной, что противна мне. Он покачнулся, и я едва подхватил его. Всё внутри меня кричало. Я не мог ни говорить, ни дышать. Что, если и нас ждёт то же? Что, если… я потеряю её, лишь за то, что полюбил? Что, если выбор — это не наша привилегия, а их кара? Я возвращался в свою комнату с дрожью в руках. И впервые за много недель боялся заснуть. Потому что вдруг и мои сны… скоро станут безликой тьмой. К. А. Блэк 2 февраля 1497 года Хогвартс. Моя комната в подземелье. Наши мысли. Новый год наступил… а будто не начинался вовсе. Время скользит, как капля воды  по стеклу — медленно, бесшумно, и всё равно оставляя след. Февраль. Холодный, тусклый, с низким серым небом, будто сам замок стянут заклятием молчания. И мы — с ней — стали частью этой тишины. Ночи по-прежнему принадлежат нам. Во снах мы вместе. Словно никакой пропасти между нами нет, ни фамилий, ни древних обетов. Там — мы свободны. Я могу прикасаться к её руке, могу зарываться лицом в её шею, могу слушать её дыхание, когда она сидит рядом. Эти сны стали такими ясными, что я чувствую её тепло, её волнение… её страх. Она обнимает меня, зная, что я не исчезну. И я обещаю себе, что не исчезну. Но каждый рассвет возвращает нас в реальность. Там, где мы — никто друг другу. Где я прохожу мимо неё в коридоре, не бросив и взгляда, потому что за стенами снов — это опасно. Потому что стоит хоть одному чистокровному старейшине догадаться… и я стану причиной её гибели. Я боюсь. Не за себя. За неё. Порой, когда я за обеденным столом, я чувствую её взгляд на себе. Уловка, доля секунды — и я вижу, как она отводит глаза, делает вид, будто внимательно слушает свою подругу. А потом — её голос в моей голове. «Ты забыл застегнуть мантию. Все видят твою небрежность, Блэк». И я улыбаюсь. Внутри. Потому что она права. Потому что она рядом. Да, наша связь изменилась. Теперь — это больше, чем просто сны. Мы можем говорить друг с другом в мыслях, словно родились с талантом легилименции. И, быть может, это не обычная магия. Быть может, так и бывает, когда души действительно связаны. Мы — не просто видим друг друга. Мы чувствуем. Она знает, когда я в ярости. Я знаю, когда у неё поднимается тревога. Я посылаю ей образы, она отвечает словами. Она говорит — «Ты не прячешься. Ты сражаешься молча». Она думает, что я силён. А я знаю: без неё я давно бы выбрал путь удобный, не правильный. С каждым днём мне всё труднее держаться от неё подальше. С каждым сном — я всё больше её люблю. Не влюбляюсь. Люблю. Уже. И знаешь что самое страшное? Я готов отдать всё — имя, наследство, дом, даже магию, — лишь бы она жила. Лишь бы её не коснулась та боль, о которой мне поведал Риганус в ту зимнюю ночь. Я не позволю повториться его судьбе. А пока… Пока мы с ней — это ночь. Тишина. Мгновение. Тайна. Но в каждом сне я надеюсь: однажды мир станет местом, где я смогу держать её за руку и днём. К. А. Блэк 16 марта 1497 года Астрономическая башня. Наша ночь. Сегодня ей исполнилось шестнадцать. Моя родственная душа. Моя любовь. Моя. Я ждал этого дня, как ждут первой весны после особенно жестокой зимы. Ждал, дрожа от страха и надежды. Думал, как бы сделать его не просто особенным, а — достойным её. И всё равно, когда увидел её шаги в лунном свете — сердце забилось, будто в первый раз. Она пришла на наш чердак — в ту самую башню, где каждый наш встречный взгляд, каждый шёпот, каждый украденный поцелуй стал бесценной вехой в этой запретной сказке. Пришла в своём простом пальто и с тем самым взглядом, что ломает меня изнутри — смесь дерзости и нежности, страха и упрямства. Я накрыл старый телескоп пледом, расстелил всё для позднего ужина: тёплый чай с кардамоном, её любимое вишнёвое печенье, эльфийское вино из дома — чтобы согреться. Она рассмеялась, увидев, как я старался, и прижалась ко мне, как будто это было самое безопасное место на земле. Может, так и есть. И тогда я достал кольцо. Серебро, тёмный оникс, древняя вязь на внутренней стороне — Toujours pur. Кольцо, которое носил мой отец, и отец его отца. — Это не просто дар, — сказал я, голос дрожал, — это обещание. Я не ждал от неё ни согласия, ни ответа. Я просто… должен был отдать. Показать, что я выбрал. Осознанно. Навсегда. Она смотрела на кольцо так, будто оно весит больше, чем весь замок. — Я не достойна, — прошептала она. — Ты — единственная, кто достоин, — ответил я. Она надела его. Не на безымянный. Пока — на цепочке. Но это было её. И я знал: всё, что было прежде — больше не имеет власти. Ни фамилия. Ни кровь. Ни страх. Мы остались в башне, пока звёзды не потускнели. Мы говорили, и молчали, и целовались долго, не спеша. А потом… она дотронулась до моей щеки, посмотрела мне в глаза. Ни стыда. Ни сомнений. Только чистое, хрупкое доверие. И я был бережен. Каждое движение — не для себя. Для неё. Чтобы показать, что она любима. Что я — её, телом и душой. Что я не хочу ничего, кроме того, чтобы запомнить этот миг навсегда. И когда она сжала мою руку, когда её глаза закрылись от волнения — я понял: больше нет “грязной крови”, нет “позора”, нет “преступления”. Есть только она. Моя любовь. Моя сила. Моя судьба. Мы лежали под звёздами, укрывшись мантией, и я клялся себе: Я защищу её. Я уйду от семьи. Я стану другим, если надо. Я стану её. — Ты будешь моей женой, — прошептал я в её волосы. — Что бы ни случилось. — Обещай, — ответила она. — Клянусь, — сказал я. — Перед звёздами. Перед магией. Перед тобой. И пусть мир рухнет — я не отступлю. К. А. Блэк 2 июня 1497 года Период экзаменов. Тяжело. И светло. Время сжимается, словно ладонь, что не желает отпустить последний теплый луч. Всё клонится к финалу моего пути в Хогвартсе — и, странным образом, я не испытываю облегчения. Только тревогу. Тревогу за неё. За нас. Наша связь теперь — как дыхание. Не просто чувство, не просто магия, не просто узы. Мы одно. Во снах мы можем обнять друг друга. Во снах мы можем говорить без слов. Но если проходит больше двух-трёх дней без реальной встречи — начинается что-то странное. Не просто тоска. Не просто пустота. А настоящая, физическая боль. Боль в груди. Слабость. Сны становятся беспокойными, насыщенными тревожной магией. Однажды я чуть не потерял сознание прямо на экзамене по Защите. Просто потому, что не видел её уже четвёртый день. Я понял, насколько глубоко это всё. Насколько — необратимо. И я не боюсь. Только злюсь, что должен прятать её. Прятать нас. Мы решили, что до её окончания Хогвартса мы будем скрываться. Осторожно. Действовать, как призраки. Ни одного взгляда лишнего в коридорах. Ни одной улыбки на публике. Всё, что у нас есть — это наша связь, наши мысли, наши сны и редкие встречи. Но в этих встречах — целая жизнь. Мы строим планы. Мы мечтаем. Мы не говорим «если». Мы говорим «когда». Недавно я получил сразу три предложения: — одно — в Департамент международного магического сотрудничества  — второе — в Отдел тайн  — третье — от Гринготтса, как редкого специалиста по древнеартефактной магии. Раньше бы я колебался. Искал престиж, власть, фамильную гордость. Теперь я ищу только одно — будущее для неё. Для нас. Я обдумываю, что даст нам больше свободы, что позволит построить дом, где никто не посмеет назвать её грязнокровкой. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Я хочу, чтобы она училась, жила, дышала, не оглядываясь. Я хочу, чтобы она знала: я не сын своей семьи. Я — мужчина, который выбрал её. Она смеётся, когда я говорю, что найду работу, чтобы прокормить нас обоих. Она говорит, что сама справится. Что не просит золота и замков. Но я вижу в её глазах, как важна для неё эта забота. Как страшно ей, что я могу сдаться под давлением рода. И потому я клянусь снова. Каждый вечер. Даже когда она не слышит: Я не отступлю. Не брошу. Не отдам. Скоро мои экзамены подойдут к концу. Скоро я уйду из Хогвартса. Но я оставлю здесь самое дорогое — и заберу её, когда придёт время. Я уже начал искать место. Маленький домик, вдали от фамильных глаз. Я уже чувствую, как каждый мой шаг теперь — для неё. Скоро мы будем вместе не только ночью. Скоро — навсегда. К. А. Блэк 30 июня 1497 года Последняя запись. Я не знаю, как удержать перо. Оно дрожит в пальцах, как и всё моё тело. Я едва вижу строчки — не из-за тусклого света, а потому что всё перед глазами плывёт. Мир. Разбит. Сожжён. Уничтожен. Его больше нет. Сегодня должен был быть началом. Новым рассветом. Мы простились в тени перрона, где прощаются влюблённые. Я касался её руки сквозь тени стен, в последний раз ощущая её тепло и взгляд, полный веры в наше будущее. Она не плакала. Она держалась — ради нас обоих. Я пообещал, что напишу завтра. Что приеду. Что мы всё только начинаем. Что всё будет иначе. Как же я тогда врал. Я сдал экзамены лучше всех, получил предложенные должности, был уверен — я вырвался из клеток рода Блэк. Я должен был вернуться домой, но не для того, чтобы остаться. В последний раз переступить порог родового особняка, взять своё наследие — только чтобы сжечь мосты и построить своё. Я должен был вернуться за ней. Но я опоздал. Я открыл двери холла с лёгкой улыбкой, с мыслями о завтрашнем письме для неё, о кольце, которое я хотел надеть ей на палец в другой, мирной жизни. И увидел её. Её. На коленях. В крови. Со связанными руками. Перед моим отцом. Моя любовь. Моя душа. Моя судьба. Я не сразу понял. Я застыл, как от Обливиэйта. В висках гремело. Я будто смотрел сон наяву. Моя мать стояла чуть позади, ровная, как статуя — в её глазах не было ни сожаления, ни отвращения. Только холодное «как должно быть». Я бросился к ней, я закричал её имя, но в тот миг палочка моей матери вспыхнула, и меня сковало — я упал на колени, парализованный, обездвиженный. Сердце билось в груди, но я не мог шевельнуться. Я кричал внутри. И тогда — мой отец, лорд Блэк, достал свою палочку. Он смотрел на неё не с ненавистью — с презрением, с надменной безжалостностью. Будто она — ошибка. Пятно. Пыль на гербе рода. Он даже не произнёс её имени. Он сказал: «Ты посмела коснуться крови Блэков. Это недопустимо». И произнёс “Авада Кедавра”. Я слышал этот звук раньше. Но сейчас… Сейчас он не просто прорезал воздух. Он разорвал меня. Растянул на части, как если бы жилы были струнами, и кто-то варварски сдёрнул их с грифa. Мир сломался со звуком её падения. Я не почувствовал, как слёзы катились по лицу — потому что тело уже не принадлежало мне. Не услышал, как закричал — потому что крик вырвался не из горла, а из сердца, рвущегося в клочья. Он не был звуком — он был беззвучным воплем души, расколовшейся пополам. Я лишь видел. Как её тело, ещё секунду назад — живое, тёплое, моё — оседает на холодный мрамор, словно статуя, у которой вырезали жизнь. Как прядь её волос, та, что пахла медом и книгами, медленно ложится на лоб, уже никогда не поправится рукой. Как из глаз, ещё недавно полных любви, уходит свет, и остаётся лишь тишина. Это не был просто момент. Это была вечность. И каждый её удар о камень — грохот, отзывающийся эхом в грудной клетке, где уже не билось сердце. Я пытался дышать, но воздух резал, как стекло. Я пытался двинуться, но тело словно заросло камнями. Я пытался не верить, но вера захлебнулась в боли. Мой отец обернулся ко мне. Он подошёл, глядя сверху вниз. И сказал: «Toujours pur. Запомни, Каэлум. Это — выше всего, выше любви. Выше тебя». Голос отца звучал, как плевок в рану. Чистота крови — выше любви. Выше неё. Выше всего, что делало меня живым. Я не кричал. Я умирал, оставаясь стоять. И в эту секунду я понял не умом — душой: если родственная душа умирает, то не просто сердце рвётся — внутри что-то ломается навсегда. Без заклинаний. Без надежды. Без обратного пути. Будто мир содрал с тебя кожу и оставил живым. Будто что-то древнее, священное — порвалось. И то, что было светом в тебе, превратилось в пепел. Без прощания. Без последнего взгляда. Без её “прости” и моего “люблю”. Просто — тишина. И я. Опустошённый, опоздавший, живой — а значит проклятый. К. А. Блэк 1 июля 1497 года Моя любовь, моя душа, моё всегда. Я пишу тебе это письмо не в надежде, что ты прочтёшь его глазами, а в вере, что ты услышишь его сердцем. Ведь оно, как и твоё, когда-то билось не в груди, а в нас — в одном целом. С тобой всё началось. Ты была моим первым светом. Моим последним шансом. Моим будущим. Я пытался дышать, но вдох чужд мне без тебя. Вся жизнь лишь боль того мгновенья. И я не могу больше жить в тени того, чем мы были. Ты ушла. Забрали тебя из моих рук, словно у них было на это право. Но они не знали, что, убивая тебя, они уже убили и меня. Я не иду в смерть. Я иду домой. К тебе. Скоро… очень скоро… я коснусь тебя вновь. Не во сне. Не в мыслях. А наконец — по-настоящему. Твоя рука в моей. Твои глаза в моих. Навсегда. Без страха. Без семьи. Только мы. Я уже слышу твой ласковый голос, любимая жди. Твой Каэлум