Ее имя

Пальцы дрожали. Гермиона уже не различала, сколько раз перечитала эти строчки. Столько, что чернила будто выцвели от слёз, которых она даже не заметила. «Я уже слышу твой ласковый голос, любимая жди. Твой Каэлум» Последняя запись. Почерк чуть сбивчивый, словно рука дрожала. И такой живой — будто он всё ещё здесь. Словно он только что вышел за дверь. Только что оставил для любимой последнее прощание. Дневник был тяжёлым. Не по весу — по содержанию. Она читала его украдкой между уроками. На переменах. За ужином, пряча страницы под учебником «О трансфигурации высшего уровня». Сначала — из жадного любопытства. Потом — с дрожью. А теперь — с тихим ужасом и болью, словно всё это происходило внутри неё. Каэлум. Один из них. Наследник рода, где любовь — не дар, а слабость, где долг перед фамилией выше, чем перед собственным сердцем. Он должен был быть холодным. Предсказуемым. Жестким, как мрамор фамильного герба. Но он оказался другим. В нём жила любовь. Глубокая. Пронзительная. Такая, от которой ломаются клятвы крови и умирает страх. Он полюбил не просто женщину — он полюбил свою родственную душу. Ту, кого его род проклял. Но с каждой строкой дневника, с каждым полустёртым словом, где пряталась нежность и отчаяние, — Каэлум не просто признавался в любви. Он медленно, страничка за страничкой, приближал Гермиону к Беллатрикс. Делал их связь явной, неоспоримой. И неизбежной. Словно сквозь тонкие трещины текста, она слышала её голос, слышала, как Беллатрикс смеётся на ветру, как затаённо шепчет, как смотрит — и на этом всё. Хватало взгляда, чтобы обжечь. Каэлум полюбил ту, кого называли недостойной. Полюбил до конца. До гибели. До последнего дыхания. И когда её отняли у него, когда она рухнула под заклятием в холле фамильного особняка — он не захотел жить в мире, где её больше нет. Он выбрал путь за ней. Не самоубийство. Преданность. Последний шаг навстречу. Он умер ради вечной встречи. Он поверил, что любовь сильнее смерти. А Гермиона… Гермиона осталась. Теперь библиотека была пуста. Слишком тихо. Даже часы на стене — как будто затаили ход. Тени от книжных полок легли на столы, вытянувшись, как призраки. Лучи света от висящих ламп казались блеклыми, будто тускнели вместе с ней. Она сидела, обхватив дневник так, будто могла удержать в нём чью-то душу. Словно, если отпустит — он исчезнет окончательно. Как будто его сердце бьётся между страниц, и пока они в её руках — он всё ещё рядом. Но он ушёл. И никто не удержал. В груди — пустота. Не одиночество. Не страх. А зияющая дыра от вырванной напополам души. Половина — мертва. А вторая — не знает, как дышать. Каэлум писал не просто о любви. Он строил будущее. Он мечтал. Он выбирал. Он надеялся. А теперь… Теперь его нет. Ни надежды. Ни рук, что хотели согреть. Ни глаз, что смотрели с безмолвным “я здесь”. Гермиона закрыла глаза — и увидела. Как он стоял над её телом. Как заклятие пронзает грудь. Как отец говорит “Toujours pur” — и убивает. И как он, с обездвиженным телом и криком, разрывающим душу, всё ещё пытался дотянуться. Пытался спасти. Не успел. Она дрожала. Каждая клеточка дрожала. Она ненавидела этот конец. Он не должен был быть таким.       Они должны были жить. Вдвоём. Против мира. Вместе. Навсегда.  Теперь, дочитав всё до последнего слова, до последней подписи — Гермиона поняла. Она осталась в мире, где может погибнуть Беллатрикс. Так же. Одна. Проклятая. Оставленная. Умершая в тишине. Без неё. И что-то сорвалось. В груди. В мыслях. В самой ткани мира. Она вскочила. — Мне нужно её увидеть… — прошептала, но голос сорвался, стал хриплым, будто не её. — Мне нужно… сейчас. Пока не поздно. Пока… Руки сжались в кулаки, дневник чуть не порвался под пальцами. В животе — ледяной ком. Сердце било тревогу. Внутренний голос бился об сознание, как птица в клетке.  Скоро. Скоро может быть слишком поздно.

***

Гермиона почти бежала — коридоры расплывались перед глазами, дневник Каэлума всё ещё лежал в её сумке, будто гудел внутри, как пульс. Ей нужно было наверх. К себе. К кровати. К тишине, в которой можно будет уснуть и найти её. Беллатрикс. Хоть на мгновение. Проходная в общую гостиную Гриффиндора открылась, и привычное тепло встретило её мягким светом, треском поленьев в камине и редкими голосами у дальнего окна. Но когда она сделала шаг вперёд, её взгляд зацепился за фигуру у огня. Гарри. Он сидел в полумраке, чуть наклонившись вперёд, локти — на коленях, лицо — неподвижное, словно вытесанное. Перед ним на столике — открытый, исписанный, но так и не законченный свиток по ЗОТИ. Перо давно высохло, кончик скручен. Пахло дымом, старым пергаментом и чем-то усталым. Гарри просто смотрел в огонь, как будто в нём можно было найти ответ. Гермиона уже почти прошла мимо, одной ногой на ступеньке к спальням. Но остановилась. В груди щемануло. Не то чтобы вина — но знание. Он тоже тонет. Просто молчит. — Гарри? — мягко. Не как в классе. А тихо. Почти неслышно. Он не вздрогнул, но глаза медленно повернулись к ней. Тусклые, уставшие. — Всё в порядке? — спросила она, приближаясь на шаг. Он чуть повёл плечами, будто хотел пожать их, но не довёл движение. — Нужно помочь с ЗОТИ? — села на подлокотник кресла. Попробовала предложить с обычной интонацией. Без давления. — Я могу пробежать по основным тезисам за минут десять. Профессор Снейп всё равно будет придираться, но… Гарри слабо усмехнулся. — Да он всё равно выше «У» не поставит. Гермиона вздохнула. — Ну, «удовлетворительно» — не катастрофа. Если только это не сочинение на ТРИТОН. — Не в этом дело. — Он отложил перо, устало откинулся на спинку кресла. — Просто… Мы в тупике. Она чуть наклонилась к нему, хмурясь. — Что ты имеешь в виду? — Всё. С Драко, со Слизнортом, с этой… — он замолчал, не договорив. — Никто не слушает. Даже Дамблдор. Я знаю, что Малфой что-то замышляет. Знаю, Гермиона. Я это чувствую. Он стал другим. Закрытым, нервным. Но все думают, что я… — он усмехнулся. — Что я застрял в прошлом. И всё мерещится. Она смотрела на него внимательно, сжав пальцы у коленей. В камине потрескивало. — А Слизнорт… — продолжал Гарри. — Он что-то скрывает. Уходит от прямых вопросов, отмахивается. И когда на нас напали… В Норе… — голос его понизился, стал почти шёпотом. — Тогда. Там была она. Я знаю это, Гермиона. Она спасла меня в последний момент. Я все видел — ее лицо, ее глаза. Чёрные. Этот ее маниакальный смех. И я подумал: этого не может быть. Гермиона замерла. — Она… — он мотнул головой. — Она же враг. Не могла. Значит, я схожу с ума. Правда? Он не смотрел на неё. Только в огонь. Гермиона, не сказав ни слова, тихо пересела с подлокотника на диван рядом. Накрыла его плечо рукой, мягко, без давления. Он вздрогнул от непривычности. Но не отодвинулся. И когда она чуть ближе наклонилась, обняла его — он будто растаял. Гарри положил голову ей на плечо. Как ребёнок. Как младший брат. Она запустила пальцы в его волосы — тихо, как делала бы с чем-то хрупким. — Гарри, ты не сходишь с ума. Он не ответил, но дыхание его стало медленнее. — Я знаю, что ты чувствуешь себя один. Что всё вокруг рушится, и никто не даёт ответа. Что тебе нужно держать на себе весь мир. Но, — она чуть крепче обняла его, — ты не один. У тебя есть мы. Есть я. Он молчал, прижавшись лбом к её плечу. — Я верю тебе, — прошептала Гермиона. — Если ты говоришь, что Драко что-то скрывает — значит, он что-то скрывает. Если Слизнорт увиливает — значит, найдём, почему. Если ты говоришь, что Беллатрикс тогда спасла тебя… — она выдохнула, сердце толкнулось в горле, — значит, спасла. Гарри чуть всхлипнул. Не плач — просто звук от облегчения, как будто кто-то сжал горло и отпустил. — Мы обычные студенты, — продолжила она, — но живём в мире, который от нас требует невозможного. И всё равно… мы справимся. Но вместе. Не один. Никогда. Он чуть кивнул. — Спасибо, Мион. Она прижалась щекой к его волосам. — Всегда, Гарри. Всегда. И в эту минуту, в каминном свете, среди ночного покоя, Гермиона вдруг поняла: пусть её душа рвётся к Беллатрикс, пусть боль Каэлума не даёт ей спать, но прямо сейчас — она нужнее здесь. Ему. И это тоже — любовь. Та, что не просит. Не требует. Просто остаётся.  Гарри всё ещё тихо опирался щекой на её плечо, а Гермиона гладила его волосы медленными, успокаивающими движениями. Тёмные пряди чуть щекотали её запястье, но она не отдёрнула руки. В этом почти детском жесте поддержки было что-то, чего им обоим сейчас не хватало — простое, человеческое утешение. И, к её удивлению, именно в этот момент её собственная душа затихла. Не исчезла тревога, не рассеялись страхи, не ослабла боль от прочитанного… но то неумолимое, звенящее чувство — умолкло. Он был рядом. Один из немногих, кому она безоговорочно могла доверять в этом шатком мире. Она вздохнула, легко опершись головой о его. На миг даже мелькнула мысль: “А если сказать ему сейчас? Всё. Про Беллатрикс. Про слова Андромеды — что она двойной агент, и на нашей стороне…” Но затем — пугающая реальность: Если Волдеморт снова проберётся в мысли Гарри, если увидит, если поймёт, — Беллатрикс погибнет. Нет. Пока нельзя. «Позже. Совсем скоро. Но позже…» — тихо сказала она себе. И крепче обняла Гарри, словно от этого могла спрятать и его, и себя. Он, кажется, задремал — на мгновение. А потом, будто очнувшись, отстранился чуть неловко и пробормотал: — Прости… Ты, наверное, устала. — Всё в порядке, — слабо улыбнулась она. — Думаю, нам обоим давно пора спать. Они встали и направились по тёплому коридору, Гарри свернул в сторону мужского крыла, и на прощание пробормотал: — Спасибо, Гермиона. Правда. — Всегда, — сказала она.

***

Когда она поднялась в спальню, было уже заполночь. Комната с высоким потолком и круглыми окнами была полутёмной — только свет от луны проникал сквозь тонкие гардины. В своей кровати возилась Лаванда, что-то тихо шепча Парвати. Кровати были занавешены алыми шторами с золотой бахромой. Гермиона сбросила туфли, потянулась, уставшая и тревожная. И всё же — внутри появилась лёгкость. Ощущение, что скоро она снова её увидит. Беллатрикс. Она аккуратно расчесала волосы, отложила палочку и на миг посмотрела в зеркало. Усталая. Взрослая. Слишком взрослая для своих семнадцати. «Ты скоро будешь рядом…» — подумала она, уже в полусне. Подойдя к своей кровати, она задёрнула шторку, подняла палочку и прошептала: — «Muffliato». Шёпот заклинания рассеялся в воздухе — и теперь никакие звуки снаружи не проникнут внутрь, а её слова не выйдут наружу. Как встреча. Как признание. Как прыжок в бездну. Гермиона улеглась, укрылась пледом, прижала ладонь к сердцу. Там было не пусто. — Жди меня, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста, жди. И провалилась в сон.

***

Я просыпаюсь. Медленно, как будто из-под воды. Плотная пелена сна отступает, и я чувствую мягкую обивку под спиной — диван. Здесь тепло. Тихо. Словно весь мир за гранью этого мгновения остановился. Открываю глаза. И первое, что вижу — её. Беллатрикс. Сижу, не дыша. Просто смотрю. Каждый раз, когда я вижу её — как сейчас, вот так просто, в тишине — меня пронзает это необъяснимое, странное, почти болезненное чувство. Она прекрасна. Не как в книжках, не как на портретах. Не в том, как её глаза — цвета густой темноты — отражают тусклый свет. А в том, как всё внутри меня тянется к ней. Словно мы сделаны из одного. Когда-то это пугало. Это притяжение казалось неправильным, опасным. Но теперь — я понимаю. Это не только любовь. Это узнавание. Это — дом. Я не могу не улыбнуться. Я приподнимаюсь на локтях и сажусь, мои пальцы впиваются в ткань дивана, дыхание — неровное. Беллатрикс замечает движение и смотрит на меня — её глаза чуть расширяются. В них — облегчение. И испуг. На миг. Едва заметный, но он там — она волновалась. И вдруг она говорит с кривоватой полуулыбкой: — Ты заставляешь ждать меня, львёнок. Её голос звучит лениво, игриво — почти насмешливо. Почти. Но я уже знаю её. Я вижу под словами дрожь. Она боялась, что я не приду. Что я прочту всё — и отвернусь. Что я уйду, как все. И я не выдерживаю. Я поднимаюсь — нет, почти вскакиваю. Сердце стучит как бешеное. Подхожу — и просто бросаюсь к ней. Обнимаю. С силой. Как будто пытаюсь затормозить собственную душу, чтобы она не выпрыгнула из груди. Мои руки обвивают её шею, пальцы скользят в тёмные локоны, и я, не стесняясь, утыкаюсь лицом в изгиб между её плечом и шеей. Вдыхаю. Глубоко. Запах — древесный, горьковатый, пряный. Он её. Она на миг замирает. Я чувствую, как её тело сначала чуть напрягается — и затем, секунду спустя, она обнимает меня в ответ. Крепко. Надёжно. Её руки ложатся на мою талию — так бережно, будто я — стеклянная. Или слишком важная, чтобы просто держать. Я ощущаю, как её губы шевелятся где-то у моего виска, и она произносит почти шёпотом: — Ты дочитала дневник… Я киваю. Медленно. Не в силах заговорить. Потому что если я скажу хоть слово — я расплачусь. Я снова увижу Каэлума. И её. Ту, ради которой он умер. Увижу себя. И страх, что всё это может повториться. Я лишь сильнее прижимаюсь к ней. А Беллатрикс — гладит меня по волосам. Теми самыми движениями, которыми я утешала Гарри всего час назад. И вдруг — я понимаю, как это работает. Какое это чувство. Быть в чьих-то руках и знать — тебя держат. Не отпустят. Не забудут. «Ты здесь… Ты здесь…» — повторяю мысленно. И впервые за всё это время — мне не страшно. Она чуть отстраняется от меня. Не отталкивает. Нет. Только чуть — чтобы посмотреть. Пальцы её скользят по моим щекам, ладони ложатся с обеих сторон моего лица — горячие, живые, дрожащие почти так же, как я. Я не двигаюсь. Замерла. Мир сжался до её рук. До её взгляда. Она смотрит мне прямо в глаза. В них целый мир — расколотый, израненный, но всё ещё пылающий жизнью. Сколько боли можно спрятать в одном взгляде? Сколько бессонных ночей, сколько несказанных слов, сколько отчаянных молитв, брошенных в пустоту, чтобы мы стояли вот так? Её зрачки темнеют, когда она вглядывается в меня. Они словно бездна — но не та, что пугает, а та, что всасывает душу, уносит в себя, в глубину настоящего. Я вижу страх. Не за себя — за меня. Я вижу её вину — клеймом, выжженным где-то в уголках её памяти. Я вижу боль — давнюю, въевшуюся, чужую и её одновременно. Я вижу силу — ту, которая не нуждается в магии. Та, что готова умереть ради другого. И я вижу всё. Всю её боль. Вину. Страх. Преданность. Жажду спасти. И что-то, что я так долго не решалась называть. Но теперь — это ясно, как пламя. Это — любовь. В её взгляде нет ни безумия, ни горечи, ни тени той Беллатрикс, что шептала заклятия в темноте. Только чистое чувство. Глубокое, непоколебимое, почти святое. Она проводит большим пальцем по моей скуле, нежно, будто стирая что-то невидимое — страх, сомнение, след от слёз. Её голос звучит тихо, но в нём — железо: — Я не позволю истории повториться. Я обещаю. Клянусь всей своей душой… и всей моей любовью к тебе. Ты будешь жить, Гермиона. Ты должна жить. Слова проникают в меня глубже любого заклинания. Любовь… Она сказала это вслух. И что-то во мне ломается. Не больно — нет. Словно запертая дверь наконец открывается, пропуская свет. Я дрожу. Вся. С головы до пяток. Словно от прикосновения её пальцев по щеке пульс побежал по коже. Я верю ей. Целиком. Без остатка. В её силу. В её боль. В её обещание. И в нас. Мои пальцы дрожат, сердце гремит в груди. Но я наклоняюсь вперёд. Вижу, как она вдыхает — резкий, тихий вдох, полный неожиданности и затаённого ожидания. Я почти касаюсь её губ — и чувствую, как её дыхание смешивается с моим. Мягкое. Тёплое. Реальное. И я целую её. Нежно. Осторожно. Трепетно. Как будто касаюсь чуда. Её губы — мягкие, чуть приоткрытые. Она не двигается вначале. А потом — откликается. Сначала несмело — как будто не верит, что это правда. Потом — увереннее. Она тянется ко мне. Пальцы скользят в мои волосы, одна рука всё ещё держит моё лицо. И она целует меня в ответ. В этом поцелуе — всё. Жажда. Обещание. Боль прожитых лет. Жажда утешения. И та нежность, о которой я не знала, что она способна. Я чувствую, как дрожу, но не от страха — от силы этого чувства. Как мои пальцы обвивают её запястья. Как я не хочу дышать, не хочу, чтобы это закончилось. Как будто всё моё существо наконец нашло дом. Когда мы отстраняемся — едва на сантиметр — наши лбы касаются друг друга. Губы всё ещё близко. Дыхание сплетается. Я слышу, как Беллатрикс шепчет: — Я ждала этого дольше, чем ты можешь себе представить. А я прошептала: — Я тоже. Просто… не знала. И в этот миг я понимаю — больше нет одиночества. Я — с ней. Она — со мной. Беллатрикс будто на мгновение замирает. В её взгляде вспыхивает нечто тёмное, яркое, почти священное. Она тяжело дышит, словно борется сама с собой — и эта борьба внезапно прерывается. — К чёрту, — шепчет она с хрипотцой, и прежде чем я успеваю что-либо осмыслить, её руки тянут меня ближе. И она целует меня. На этот раз — по-настоящему. Страстно. С жадностью, словно мир рушится, а я — её единственное спасение. Она сжимает меня за талию, почти приподнимая, прижимая к себе так, что между нами не остаётся и тени. Её губы — горячие, требовательные, полные жизни и боли, любви и тоски, и я отвечаю ей так же — всем, что накопилось во мне за месяцы. За сны. За ожидание. У меня кружится голова — и не только от поцелуя, а от того, что это — она. Беллатрикс. И она целует меня, как будто я — воздух, после утопления. Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, я чувствую, как дрожат колени. Щёки горят, губы пульсируют, сердце стучит неестественно громко. Беллатрикс смотрит на меня, дышит тяжело. — Нам… — она хрипло усмехается, проводя рукой по волосам. — Нам лучше присесть. Она тянет меня за руку и мягко усаживает на диван, сама опускаясь рядом, немного откинувшись назад. Глаза всё ещё блестят. — Ещё один такой поцелуй, и… — Она скосила на меня взгляд с лёгкой, лукавой полуулыбкой. — …после стольких лет целомудрия, боюсь, я не отвечаю за последствия. Я вздёргиваю бровь. — Целомудрия? — переспрашиваю с искренним удивлением. — Но… ты же… ты замужем, Беллатрикс. Она усмехается, но во взгляде появляется странная горечь. — По документам, да. Блэки больше не верили в родственные души. Они забыли про их существование. Мы были слишком горды, слишком слепы. У нас не спрашивали — кого мы любим. Нас просто обменивали. Она поворачивает голову ко мне, её голос звучит спокойно, но с острыми, сухими нотками. — Я была обещана семье Лестрейндж в возрасте… трёх месяцев. — Трёх?! — вырывается у меня. — Да, — кивает она. — Это было обычным делом. Закончила Хогвартс — и сразу под венец. Брак по соглашению, политика и кровь. Только… Она на секунду замолкает и смотрит мне в глаза. — Это никогда не было настоящим. Никогда не было… консуммированным, как бы пафосно это ни звучало. Она делает небольшой жест рукой — как будто стряхивает с плеч невидимую пыль. — Родольфус знал. Его это выбешивало, но он был бессилен. Он был был лишь пешкой. Никакой близости. Никакой любви. Только… фамилии, проклятые фамилии. Беллатрикс слегка морщится, будто имя мужа даже во сне ей противно. — Я не была верной женой, Гермиона. Я была заключённой. Только без решёток. И пользовалась этим в свое удовольствие до…твоего появления. — произносит она последние слова шепотом. Я молчу. Всё внутри переворачивается. В голове — путаются мысли. Я смотрю на неё, такую сильную, независимую, опасную… и представляю ребёнка, которому заранее предначертали судьбу. Беллатрикс замечает моё выражение и хмурится. — Ты разочарована? Я качаю головой и, не раздумывая, беру её за руку. — Нет, — тихо говорю. — Наоборот. Я провожу пальцами по её ладони, по костяшкам. Она почти не дышит. — Я… не знала, что ты прошла через это. Беллатрикс отвечает едва заметной, благодарной улыбкой. — Теперь знаешь. — Её голос становится тише. — И всё, что между нами… настоящее. Первое настоящее, что было у меня в жизни. Мы замолкаем. Только тепло её ладони в моей, её запах, её взгляд, в котором больше нет тайн. И в этом молчании — мир, которого мне так не хватало. Беллатрикс снова смотрит на меня, но теперь — по-другому. В её взгляде появляется что-то уязвимое, почти застенчивое. Она отводит глаза на секунду, будто борется с собой, а затем бросает мне чуть небрежный, наигранно лёгкий тон: — А ты… что насчёт тебя, львёнок? — она сжимает мою ладонь чуть крепче. — Кто жил в твоём сердце до меня? Я застываю. Меня это выбивает из равновесия — такой простой вопрос, но заданный с едва скрытым страхом в голосе. Словно она ждёт удара. Я чувствую, как щеки предательски начинают теплеть. — Ну… — тяну я неловко, отворачивая взгляд. — Я… не то чтобы…была так популярна для парней. Беллатрикс приподнимает бровь. — Не начинай. — Она улыбается мягко, с искренним любопытством. — Ты хоть раз смотрела на себя в зеркало, Грейнджер? Она наклоняется ближе, изучая моё лицо. — Ты прекрасна. — Я… — я хмыкаю и пожимаю плечами. — Я ведь… книжный червь, перфекционистка, вечно в библиотеке. Никто особо… Беллатрикс качает головой. — Драко, к слову, намекал, что ты была… близка с Поттером. Или с Уизли. Не просто как друг. В её голосе проскальзывает неуверенность. Она будто боится услышать ответ и одновременно вынуждает себя задать этот вопрос. В глазах вспыхивает тревога — настоящая. Я спешу развеять её сомнения. — Гарри… Гарри для меня — брат. Правда. Мы многое пережили вместе, и я его безмерно люблю. Но не так. Я сжимаю губы. — А Рон… мы стали немного отдаляться. Он всё усложняет. Он добрый, но… — Он хотел тебя? — Беллатрикс хмурит брови, сдерживая раздражение. Но не от ревности — скорее, от самой мысли, что кто-то мог требовать от меня чего-то, чего я не могла дать. Я вздыхаю. — Было странное притяжение, да… Но, Белла, это… никогда не было настоящим. Мы — такие разные. И у нас всё… спуталось. Вся эта война. Смерти. Мы друзья. — Но кто-то всё-таки поцеловал тебя, — тон Беллатрикс становится осторожным, почти игривым. — Кто? — Виктор Крам, — признаюсь я и даже смеюсь тихо. — На Рождественском балу. Один поцелуй. Он хотел чего-то большего, писал письма, звал к себе. Но… — Но ты выбрала войну, — заканчивает за меня Беллатрикс с лёгким вздохом. — Вы с Поттером, сражающиеся дети света. Всю юность прожгли в битвах. Я киваю. — Я не могла себе позволить быть с кем-то. Не тогда. На мгновение наступает тишина. Беллатрикс изучает меня. Её пальцы легко касаются моей щеки, как будто проверяя — настоящая ли я здесь, перед ней. — А теперь? — спрашивает она негромко. — Что изменилось? Я смотрю на неё, в глаза, в которых столько боли и света, и шепчу: — Теперь… я с тобой. Она замирает. В её лице что-то мягко ломается, как лёд под солнцем. — Ты понимаешь, что это… настоящие отношения, Гермиона? Что я… я не просто женщина из твоих снов? Я улыбаюсь, робко, но уверенно. — Я знаю. Я склоняю голову, чуть касаясь её плеча. — Я долго боролась с этим. Со своими чувствами, со страхом. Но с тобой… всё не могло быть иначе. Я смотрю на неё с дрожью в голосе: — Мы — родственные души. Это ведь… было неизбежно, правда? Беллатрикс смотрит на меня, и в её глазах — слёзы, которые она не выпускает. Только улыбается. — Честно? — её голос хрипловат. — Я жила этой надеждой четырнадцать лет. Мы просто сидим рядом. Рядом, но так тесно, как будто между нами больше не будет пустоты. Я рядом с ней. А она — со мной.

***

Гермиона сидела за гриффиндорским столом в Большом зале, окружённая привычным шумом и суетой утреннего завтрака. Рядом Джинни с увлечением спорила с Гарри, а Рон жевал тост, периодически бросая раздражённые взгляды на своего друга и сестру. Склонившись над тарелкой, Гермиона лишь делала вид, что ест — в действительности её мысли были где-то совсем в другом месте. С тем поцелуем. Она невольно подняла глаза к столу слизеринцев и снова поймала на себе взгляд Драко Малфоя. Он не выглядел враждебным, как раньше. Нет. Этот взгляд был другим — подозрительным, изучающим, почти настороженным. Словно он пытался разгадать в ней некую загадку, которой сам не хотел поверить. С тех пор как он заметил у неё на шее кольцо семьи Блэк — старинное, тяжелое, с вырезанным гербом — Драко будто держал её в поле зрения. И что ещё страннее — ни один слизеринец с тех пор не пытался её задеть. Даже Паркинсон теперь молча отводила глаза, если проходила мимо. Гермиона слегка коснулась цепочки у себя на груди, и по её спине пробежал холодок. Она бы многое отдала, чтобы понять, что именно Драко узнал или заподозрил. И почему молчит. Но её размышления резко прервал голос. Нежный. Бархатный. До ужаса знакомый. — Доброе утро, львёнок. Голос прозвучал прямо в её голове. Без блокнота. Без сна. Без предварительных предупреждений. Это была Беллатрикс. Словно вынырнув из подводного мира, Гермиона вздрогнула, глаза расширились, и её рука, дрогнув, опрокинула стакан тыквенного сока. Ярко-оранжевая жидкость пролилась на стол и на её тарелку. Джинни обернулась, прервав рассказ. — Гермиона? Всё в порядке? — спросила она с беспокойством, заметив, как побледнела подруга. — У тебя вид… будто ты призрака увидела. Гермиона сглотнула, лихорадочно подбирая сумку. — Я… просто вспомнила, что не сделала домашнюю работу Снейпа! Срочно! Я… я побежала! — проговорила она на выдохе и, даже не попрощавшись, вскочила и почти бегом покинула зал.

***

Библиотека была почти пуста — утренние часы не способствовали спешке к знаниям. Гермиона влетела внутрь, чуть не сбив с ног мадам Пинс, и бросилась к своему привычному месту между высоким стеллажом и окном. Она с шумом поставила сумку на стол, вытащила блокнот с бархатной обложкой и дрожащей рукой развернула его, выхватив перо. Почерк побежал по странице сам собой, строчка за строчкой, как будто её эмоции сами находили слова: «Как ты это сделала? Белла, ты была в моей голове. Ты говорила со мной… Я… это возможно? Уже? Ведь поцелуй был только вчера…» На секунду она замерла, глядя на слова. Сердце колотилось в груди, будто рвалось наружу. Она вспомнила запись в дневнике Каэлума: “После первого поцелуя родственные души начинают слышать друг друга. Не сразу, не громко. Но однажды ты просто услышишь, как она смеётся. Или шепчет твоё имя. И поймёшь — вы соединены.” И теперь она знала — это не теория. Это реальность. С её губ сорвался нервный смешок — короткий, облегчённый и почти испуганный. Она положила перо и прикрыла глаза, прислонившись лбом к переплету. — Ты слышишь меня, Белла? — прошептала она в пустоту, почти не надеясь. Но где-то глубоко внутри она почувствовала тепло. Мягкий отклик. Словно дуновение ветерка, треплющее невидимую нить между двумя душами. Но ответа пока не было, связь была хрупкой, едва ощутимой, но она знала что она будет сильнее. Скоро.  Гермиона бережно закрыла блокнот, быстро спрятала его в сумку и вытерла влажные от волнения ладони о мантию. Сердце стучало всё ещё слишком громко — так, будто Беллатрикс всё ещё стояла рядом, касалась её мысли, чувств, дыхания. Но впереди был первый урок, и Гермиона решительно встала, перекинув сумку через плечо. Вздохнув, она направилась между стеллажами к выходу из библиотеки. Тонкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражи, бросали причудливые тени на полки. И вдруг — шаг, ещё шаг — и из-за поворота возник Драко Малфой. Он будто ждал её. Стоял прямо посреди прохода, загораживая выход. Гермиона замерла — не из страха, но от неожиданности. Он выглядел хуже, чем обычно: лицо бледное, как пергамент, под глазами тени бессонных ночей. Он нервно сжал руки за спиной и смотрел прямо на неё — слишком прямо, слишком пристально. — Грейнджер, — голос его прозвучал резко, почти сорвался в начале, но он взял себя в руки. — Откуда оно у тебя? Гермиона нахмурилась. — Что? — Кольцо, — процедил он, шагнув ближе. — На шее. Не думай, что я не заметил. Гермиона невольно дотронулась до цепочки у горла, будто хотела скрыть кольцо под мантией — но уже было поздно. Драко прищурился, его голос стал тише, но напряжённей: — Это помолвочное кольцо. Реликвия дома моей матери. С заклинанием инкрустированным внутри — для защиты от лжи. Оно… принадлежит дому Блэк. Он замолчал, прищурился, будто подбирая слова. — Кто дал тебе его, Грейнджер? Она открыла рот — и тут же закрыла. В этот момент в голову не приходило ни одно ложное объяснение. Сделала шаг вперед, словно собираясь уйти, но он преградил путь. Его лицо стало ещё бледнее. — Ты же не могла его украсть. Фамильная магия не позволила бы тебе даже прикоснуться к нему. Если бы ты просто сняла его с чьей-то шеи… он сжёг бы тебя, ты бы потеряла сознание. А ты — носишь его спокойно. Это значит… — он осёкся, затем с усилием продолжил: — Это значит, его тебе подарили. Он смотрел на неё в упор. И в его глазах не было презрения. Там была тревога. Сомнение. И страх. — Есть только один Блэк, который мог это сделать. И это… — он усмехнулся, но без удовольствия. — Уж точно не Сириус. Гермиона сжала ремень сумки. — Я не понимаю, о чём ты, Малфой. — произнесла она максимально уверенно. Он склонил голову, глаза сузились. — О, неужели? — проговорил он холодно. — А я думаю, ты всё прекрасно понимаешь. Если мои догадки верны, то этот Блэк… в большой опасности. — Он понизил голос. — И если ты хоть немного соображаешь, тебе лучше скрывать кольцо. И то, что оно значит. На мгновение в библиотеке воцарилась напряжённая тишина. Где-то вдалеке шелестела страница. Солнце пробежалось по полу и погасло в тени стеллажей. — Малфой… — начала она, но он уже повернулся. — Просто будь осторожна, Грейнджер, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И лучше держи это в секрете. Или ты поставишь под угрозу не только себя. Он ушёл. Остался только слабый запах древесного дыма и зельеварни, тянущийся за ним, и гул в ушах Гермионы. Она стояла посреди прохода, ошеломлённая. Пальцы снова сжали кольцо на цепочке. Он знал. Или почти знал. И впервые с тех пор, как Беллатрикс подарила ей его, Гермионе стало по-настоящему страшно.