Ее имя

Сон был светлым. Невозможно ярким, но не от солнца — от прикосновений, от смеха, от искренности, к которой Беллатрикс не была готова. Где-то на краю её разума — в том месте, где раньше всегда обитали тени, страх и холод Азкабана — теперь обитала девушка с карамельными глазами и робкой улыбкой. Она подходила к ней ближе, делала шаг — и Беллатрикс цеплялась за эту связь всеми силами. Теперь Гермиона не уходила. Наоборот — приближалась, будто знала, что она таит в себе внутренние страхи, и отвечала только мягким, терпеливым взглядом. И потом — поцелуй. Такой неуверенный, неловкий, почти подростковый. Ладони дрожат. Пальцы касаются лица. Она чувствует запах её волос. Вкус на губах. Чуть сладкий, живой. Реальный. Она почти застонала во сне — от растерянности и желания. Беллатрикс проснулась, в темноте комнаты, с горячим выдохом, словно всплывшая из глубины. Простыня сбилась, лоб влажный. Сердце билось в груди — живое, настоящее. Как давно она не чувствовала себя такой… живой? Она долго лежала, уставившись в потолок, стараясь не моргать, не сдвинуться — будто боялась потерять ощущения сна. Редкое состояние покоя, будто целую ночь её укрывали руками. Гермиона… Имя родилось на губах почти молитвой. Она закрыла глаза и сделала вдох. Доброе утро, львёнок… Мысль отправилась — как послание в бутылке, брошенное в магическое море. И спустя мгновение, внутри, где-то между рёбрами и под кожей, пришёл ответ. Не словами — чувствами. Тёплая, золотистая волна радости, лёгкое удивление и что-то почти детское — будто Гермиона только-только понимала, как приятно быть услышанной не ушами, а душой. Беллатрикс села на постели и рассмеялась, тихо, прерывисто, будто сама себе не верила. Связь теперь была почти постоянной. Когда Беллатрикс думала о ней — сосредоточенно, с намерением — Гермиона ощущала это. С каждым днём яснее. Но ответить… пока не могла. Не умела. Или просто не получалось. И всё же — она не закрывалась. Не отдалялась. Иногда Беллатрикс слышала её смех — как отголосок, как эхо. Чувствовала, как Гермиона волнуется перед уроками. Как радуется, когда получает «Превосходно» по зельям. Как замирает, если их глаза встречаются в зеркале их снов. Они по-прежнему приходили к ней по ночам — сны, в которых они гуляли, сидели где-то в высоком кресле у камина… или просто целовались, долго, с замиранием, как те, кто боялся, что это слишком красиво, чтобы быть правдой. Это были сны без страха. Без войны. И без ролей. Только она и Гермиона. — Я не заслужила этого, — подумала Беллатрикс, не вслух, а глубоко, будто в признании самой себе. Она встала с кровати, зябко обернув плечи мягким шёлковым халатом, и подошла к окну. За стеклом серело утро — бледное, зимнее, почти ленивое. Через несколько дней будет день влюбленных. Ей приходилось притворяться, что она презирает этот «притворный праздник» — хотя в детстве, если быть честной, ей хотелось хоть раз получить шоколадку в форме сердца. Или письмо. Но тогда она ещё не знала, что такое родственная душа. — Я же даже не верила в это, — сказала она вслух. — А теперь ты живёшь у меня под кожей. И я не хочу, чтобы ты ушла. Она дотронулась до сердца — и снова ощутила тёплый отклик. Гермиона почувствовала её слова. Почувствовала эмоции. Пусть не ответила словами — но сжала эту мысль крепко, как ладонь в ответ на ладонь. Беллатрикс прижала пальцы к губам, будто целуя воздух. — Утро, львёнок, — повторила она шёпотом. — Не скучай по мне слишком сильно. А если скучаешь — напиши. Я всё читаю. Даже между строк. И, не отпуская ощущение её тепла, она пошла умываться — с тем странным, давно забытым ощущением… будто у неё теперь есть причина просыпаться.

***

Беллатрикс подбирала корсет с той же сосредоточенностью, с какой другие подбирают оружие. Он был чёрный, из тонкой, почти кожаной ткани, подогнанной так плотно, что казался второй кожей. Ленты тянулись вдоль спины, как змеи, готовые сжаться. Это был не просто предмет одежды — это был щит, напоминание, что она не просто женщина среди Пожирателей — она Беллатрикс Лестрейндж, и каждый, кто смотрел на неё, должен помнить: она опасна, смертоносна, и гордо одна в их стае. Пальцы ловко затягивали шнуровку, и в этой ритуальности было нечто почти интимное. Словно она каждое утро скрепляла себя заново, не давая миру разорвать остатки себя изнутри. Она уже начала закреплять прядь волос на шпильку, когда в комнате изменилось давление воздуха — как перед грозой, только чище, светлее. И вдруг — мягкий, мерцающий свет. Он появился словно из воздуха: струящийся, сияющий силуэт грациозной кошки. Она двигалась по полу с бесшумной грацией, хвост из света скользил за ней, голова была высоко поднята, глаза — чистое серебро. Патронус. Беллатрикс застывает. Зрачки расширены, рука замирает в воздухе. Легкое напряжение в плечах. — Беллатрикс, — раздался знакомый, ровный, собранный голос. — Я ожидаю вас сегодня в полдень в нашем месте. Это касается личного вопроса… вашего положения. И пожалуйста без сюрпризов. Кошка мягко обернулась, взглянув на неё как бы в упор, а затем растворилась в воздухе — плавно, без следа, словно никогда её и не было. Тишина. И только чувство счастья оставленное им. Беллатрикс медленно села на край постели. Пальцы сжались в ткани, и в глазах — непроизвольно — что-то дрогнуло. Серебро света до сих пор словно отражалось на внутренней стороне век. Как давно она не видела этого заклинания вживую? Сколько лет? Когда-то в молодости, в Хогвартсе, она пыталась его вызвать. Тогда она ещё не знала, что настоящий Патронус требует не силы, а светлой памяти. Истинной, искренней радости. Но у Беллатрикс все воспоминания были или ядовиты, или опасны. Она не умела помнить свет — лишь выживать в темноте. И всё же — сейчас, глядя, как исчезает образ кошки — у неё в груди зашевелилось что-то похожее на зависть. Горечь. Я могу убивать без палочки. Могу пройти сквозь Азкабан. Могу предать смерть сама. Но я не могу… вызвать зверя из света? Она закрыла глаза. Но… может, теперь — когда ты во мне — когда ты дышишь вместе со мной… может, однажды… Она не закончила мысль. Поднялась. Натянула корсет. Завязала ленты. Взгляд в зеркало — холодный, собранный. Стальной. Ей нужно решить все дела до полудня. 

***

Завтрак был подан, как всегда, безукоризненно — серебряные блюда, хрустальный кувшин с соком, пергамент с «Пророком», аккуратно разложенный у края стола. В комнате витал мягкий аромат жареного хлеба и апельсинов — уютное, домашнее утро. Почти нормальное. Беллатрикс вошла бесшумно, как свойственно ей. На губах ещё играла едва заметная, потаённая улыбка — отголосок сна. Во сне была Гермиона. Всё в этих снах было мучительно прекрасным. Но сейчас было утро. Холодный пол под ногами. Завтрак. И Нарцисса. — Ммм, как пахнет. Ты явно хочешь, чтобы я не доверяла тебе. Слишком идеально для этой семьи, — Беллатрикс бросила шутку, усаживаясь за стол. Нарцисса подняла на неё глаза. Выглядела безупречно, как всегда, но Беллатрикс тут же уловила — что-то в ней было не так. Что-то излишне собранное, чуть напряжённое. — Доброе утро, Белла. У тебя… приятный цвет лица. Сны были хорошие? — мягко, но с намёком. Беллатрикс хмыкнула. — Великолепные. Даже не хочу признаваться в чём. А ты, Цисса, что прячешь под этим материнским выражением? Письмо от любовника? Или… что-то более трагичное? Нарцисса не ответила сразу. Она отложила вилку, вытерла пальцы салфеткой и достала из внутреннего кармана мантий аккуратно свернутый пергамент, перевязанный серебряной лентой. Словно подарок. — Иногда забота — это просто забота, Белла, — сказала она с ласковой улыбкой, которая только подчеркнула холод в её глазах. — Я подумала, что ты заслужила… свободу. Беллатрикс с подозрением взяла свиток. Развязала ленту. Пробежала глазами первую строку… и замерла. “Заявление о расторжении брака между Беллатрикс Друэлла Блэк и Родольфусом Арктурусом Лестрейнджем…” Пальцы сжались на краю пергамента. — Это не шутка? — голос её чуть дрогнул, от изумления, от нежелания поверить. — Ты… ты правда оформила это? — Почти. — Нарцисса склонила голову. — Нужна лишь кровь обеих сторон. Твоя — разумеется. А его… ну, я полагаю, у тебя ещё есть доступ к семейному сейфу в Гринготтсе? Молчание. А потом Беллатрикс встала из-за стола, обошла его, и вдруг резко — почти пугающе резко — заключила сестру в объятия. Слишком крепко. Почти срываясь. Её пальцы вцепились в спину Нарциссы, как будто та могла исчезнуть. Как будто если отпустить — всё это окажется иллюзией, очередной насмешкой судьбы. Горло сжалось. Внутри что-то дрогнуло — то, что она годами забивала криками, пытками, тишиной Азкабана. Что-то, что она давно считала мёртвым. — Ты не представляешь, что это для меня значит… Цисса, — выдохнула она хрипло, почти срываясь на смешок, в котором звучала не радость, а отчаяние. — Я… Я столько лет не принадлежала себе. Ни семье. Ни даже смерти. Только его имени. Только этой цепи. Я была женой на бумаге, тенью в клетке, проклятием в теле. Я не жила — я отрабатывала приговор. Она отстранилась лишь на полшага, продолжая держать сестру за плечи. Глаза её блестели — не от слёз, нет. Слёзы были роскошью, которую она не позволяла себе даже в одиночестве. Но сейчас — на грани — даже Беллатрикс не смогла скрыть, как дрожит подбородок. — А теперь… конец. Почти. Почти свобода, — прошептала она. — И ты… ты дала мне это. Не он. Не Лорд. Не война. А ты. Нарцисса медленно положила ладони на руки сестры, чуть сжав их — крепко, но мягко. Глаза её были полны чего-то сложного — не жалости, нет, это было бы оскорбительно. Понимания. Принятия. Страха. — Я знала, что тебе это нужно. — голос её был тёплым, чуть приглушённым. Но в нём звучала выверенность, сдержанная точность, как у человека, заранее подготовившего речь. Беллатрикс ощутила это сразу. Как инстинкт, как лёгкий ток по коже. Она отступила. Медленно, будто с трудом возвращая себе дыхание. Сузила глаза. Взгляд стал острым, как нож, холодным, как вода в Северном море. — Но ты ведь не просто так решила помочь, не так ли, Цисса? — голос её стал низким, обманчиво спокойным. — Ты наблюдаешь. Слушаешь. Догадываешься. — Она шагнула к окну, её тень на полу вытянулась, исказилась в утреннем свете. — Сны. Кольцо. Мои… новые привычки. Ты думаешь, что я… на другой стороне. Нарцисса не ответила сразу. В помещении стало странно тихо, даже часы на стене казались слишком громкими. Потом она сказала почти с молитвенным вздохом: — Я думаю, — и голос её дрогнул, — что ты наконец-то нашла кого-то, кто для тебя — больше, чем мы. И я боюсь, Белла. Я мать. Беллатрикс застыла. Её губы чуть дрогнули. Она отвернулась к окну, чтобы сестра не видела, как её глаза ненадолго утратили былую твёрдость. Слово «мать» ударило в неё сильнее, чем могла бы она признаться. Потому что в этом — всё: тревога, отчаяние, надежда… и недоверие. Тишина легла между ними, как заклинание — Ты боишься за Драко, — сказала Беллатрикс. Нарцисса не ответила. Не было смысла. — И ты решила, что если дашь мне свободу — я отдам тебе его жизнь взамен? — Я не торгую, Белла. Я просто… делаю всё, чтобы у моего сына был шанс выжить. Беллатрикс медленно повернулась. Смотрела на сестру долго. Глубоко. Без злобы. Но с чем-то древним и хрупким в голосе. — Я на той стороне, где моя семья. И если ты думаешь, что я выберу Орден вместо вас — ты не знаешь меня. Я не сломалась. Я просто…осознала все. Она прошла к сестре, коснулась её плеча. — Но если придётся — я спасу его. Не потому что ты мне дала документы на развод недоступные мне. А потому что ты — моя кровь. А он — твоя. И в этой войне я не с Орденом, Цисса. Я с Блэками. Нарцисса опустила глаза. Что-то внутри неё дрогнуло. Была ли это горечь? Или облегчение? — Я надеялась, что ты скажешь это, — прошептала она. Беллатрикс чуть улыбнулась. Та самой темной, хищной, и в то же время необычайно живой улыбкой. — А теперь — будь добра, налей мне чашку кофе, мы должны это отпраздновать.

***

Беллатрикс стояла у окна в своей комнате, кончиками пальцев перебирая тонкие завязки корсета, но мысли были не здесь — не в шелесте ткани, не в запахе полированных досок под ногами, не в зеркале, отражающем гордо поднятый подбородок. Она чувствовала — почти физически — как внутри нее всё сжимается от напряжения. Слишком многое открылось. Слишком многое стало возможным. Расторжение брака. Свобода. Она даже позволила себе улыбнуться, тихо, искривлённо, как будто самой себе. Эта мысль жгла её, но не болью — сладкой, почти юношеской надеждой. Она могла бы быть свободна от этого грязного, омерзительного союза, заключённого ради политики, ради идеологии, ради крови. От фамилии, которую она носила, но никогда не принадлежала. От мужского дыхания, которое всегда казалось чужим. От цепи, вбитой в её запястье задолго до того, как она поняла, что такое собственная воля. Но. Лорд. Его Воля — выше желания. Его Слово — выше крови. Старая истина. И даже если он никогда не называл это так прямо, Беллатрикс знала, чувствовала: он считал этот брак символом чистоты. Союзом двух древних домов — Лестрейнджей и Блэков — союзом, который нельзя просто развязать. Разрушить. И если раньше, ещё до Азкабана, она поднимала эту тему, то каждый раз сталкивалась с его ледяным взглядом и словами, произнесёнными так, будто он давал ей приговор: — Твоя преданность выражается не только в крови, Беллатрикс, но в долге. Ты — лицо наследия. Ты — пример. Примеры не подают сомнений. Она тогда промолчала. И подчинилась. А потом — был Азкабан. А потом — бегство. А потом — Гермиона. Теперь всё изменилось. И в этом — опасность. Если я подам документы… если они активируют печать расторжения… он узнает. Узнает сразу. Потому что её муж — Родольфус — как и она, был связан древним обетом — обетом, наложенным через магию крови. Если один из супругов расторгнет союз, то другой об этом узнает, почувствует. Родольфус может и полоумный, но не идиот. Он пойдёт к Лорду. Сразу. И Лорд сделает… что? Всё, что угодно. От пытки до казни. Он непредсказуем, особенно сейчас, когда война подбирается всё ближе, когда каждая трещина в иерархии — как удар по щиту. Он не простит неповиновения. Нельзя медлить. Нужно решить это. Беллатрикс провела ладонью по волосам, сжала пальцы. Стук в висках стал громче. Расторжение. Свобода. Гермиона. Лорд. Родольфус. Смерть. Контраст был таким ярким, что она чуть не рассмеялась. Я расторгну этот брак, чего бы мне это не стоило.

***

Аппарировать на Маггловской улице — почти святотатство. Почти — потому что Беллатрикс сделала это без колебаний. С тихим, хрустальным щелчком она возникла в тени между двух домов — чуть в стороне, за аккуратно подстриженной изгородью, где кусты формировали зелёный забор высотой до плеч. Асфальт под ногами был покрыт ровным снегом. Над головой тянулось молочно-серое небо, и в воздухе висел февральский аромат: смесь прохлады, далёкого дыма и запаха снега. Район казался вырезанным из открытки: одинаковые кирпичные двухэтажные дома, выкрашенные в терракотовые, песочные и тёпло-серые тона. Все как на подбор — с белыми рамами окон, занавесками в цветочек, клумбами под фасадами. Никаких магических сигнатур. Только тишина, редкие прохожие в куртках, детский смех издалека. Беллатрикс стояла в укрытии, закрытая плащом, и в этой картине выглядела невозможным — инородным, чернильным пятном на акварельной бумаге. Она не двигалась, лишь переводила взгляд с дома на дом, пока не нашла нужный. Он ничем не выделялся. Красный кирпич. Два этажа. Белая дверь с овальным матовым стеклом и латунной ручкой. Клумбы по бокам, с бархатцами. Вход ограждали прямые живые изгороди, подстриженные под линейку. По правую сторону — дерево с крохотными листьями, как бусины. Окна чистые, ровные, от занавесок исходил аромат порядка. Она скользнула к двери, осторожно ступая по плитке, и только при ближайшем рассмотрении заметила: на косяке, прямо под глазком, — тонкая резьба. Почти незаметные руны, выгравированные с внутренней стороны древесины. Защита от проникновения. Вот это уже было знакомо. И отличало дом от остальных. — Apertum Veritas — шепнула Беллатрикс, проводя палочкой по воздуху. Слово отозвалось легким сиянием — и почти сразу исчезло. Замок со щелчком сдвинулся, дверь мягко открылась внутрь. Первое, что она почувствовала, переступив порог — запах. Дом пах чистотой и чем-то домашним. Не зельями, не книгами, не заклинанием. А — свежевымытым полом, слабо пахнущим мылом, пудрой, древесиной. Обыденностью. Здесь пахло безопасностью. Прихожая была небольшой, с вешалкой у стены, плетёной корзиной для обуви и фотографией на тумбочке — маггловская, неподвижная. В ней были трое: пожилая пара и мальчик с веснушками, который выглядел немного напуганным, на женщине были те самые очки, а мужчина излучал искреннюю радость. Беллатрикс задержала взгляд. Потом прошла дальше. Гостиная и кухня были объединены в одно просторное помещение. Пол — светлое дерево, выскобленное до шелковистости. По центру — ковёр в клетку. У окна — диван с вязаным пледом, аккуратно сложенным по спинке. В углу — книжный шкаф, уставленный академическими томами и сдержанными, серо-коричневыми корешками. Всё было… слишком мирным. На кухне — тонкий звон посуды. Чайник, едва слышно шумевший на плите. Занавески с цветочным узором. Стол у окна, накрытый скатертью. Четыре стула. Один — слегка отодвинут. Один — с подушкой на сидении. Беллатрикс молча подошла и опустилась на тот самый стул. Дерево было тёплым. Подушка — чуть продавленная, как будто кто-то недавно тут сидел. Она провела пальцами по краю стола. И вдруг — накатило. Память. Больше года назад. Это же место. Эти стены. Те же кружки, поставленные сушиться в стойку. Она снова в этом доме. На том же стуле. Только теперь — одежда сухая, тело не болит, руки не дрожат. Но воспоминание врезается, как кинжал под рёбра. Она стояла на том самом пороге, сквозь туман, словно привидение — мокрая от дождя, в рваном плаще, с запёкшейся кровью на губах и пустотой в глазах. Под глазами — тени Азкабана. На шее — след от ошейника, который снялся только в тот миг, когда она пересекла границу охранного чарма. Макгонагалл встретила её в дверях, как всегда — выпрямившись, как шпиль. В руках — палочка. В глазах — сталь. — Не делай ни одного движения, Лестрейндж. Даже не вздумай. Беллатрикс тогда улыбнулась. Слабо. Уголком рта. Криво. Смерть, казалось, стояла у неё за плечом — и почти касалась лопаток. — Поверь, если бы я хотела, ты уже бы лежала у порога. — голос её был хриплым, и каждая фраза звучала так, будто царапалась об горло изнутри. — Я не пришла за этим. — Ты сбежала из Азкабана, чтобы умереть от моей руки в гостиной? — Макгонагалл не двигалась. — Должна сказать, не самая умная стратегия. Беллатрикс не ответила. Только прошла внутрь, шатаясь, как будто каждый шаг стоил ей части воли, отдаваясь болью. И — села. На этот самый стул. Глаза её были тусклы, губы — бледны. Но взгляд — прямой. Упрямый. — Я пришла предложить помощь. — она сказала это так, будто предлагала яд. — Твоя помощь, — голос Макгонагалл был сдержан, но в нём дрожала ярость, — заключается в убийствах, пытках и сумасшествии? — Я пересмотрела свои взгляды. — Она выдавила это, глядя в пол. — С каких это пор ты знаешь, что такое взгляды, Лестрейндж? Тишина повисла между ними, как верёвка для повешения. — Я не прошу верить. — Беллатрикс подняла глаза. Они были тёмными, как ночь над Азкабаном. — Я не умею просить. И не буду. Но я… я больше не верю. Не как прежде. И если есть хоть один шанс… — Почему ты здесь? — резко. И тогда Беллатрикс сказала это. Просто. Без нажима. Без театра. — Потому что я знаю, что у него есть крестражи. Макгонагалл замерла. На долю секунды — она даже не моргнула. Как будто слова Беллатрикс рассекли воздух пополам. — Что ты сейчас сказала? — Крестражи, — повторила Беллатрикс, глядя ей прямо в глаза. — Не один. Не два. Их… больше. Тишина. Взрыв молчания. И впервые за всё время палочка в руке Макгонагалл чуть опустилась. Не из-за жалости. Из-за потрясения. Она знала, что такое крестраж. Теория. Запретная. Нечеловеческая. Но мысль о том, что Волдеморт… что Тот-Кого-Нельзя-Называть… — Это… невозможно. Это… — Он разрезал свою душу. Раз за разом. Я…знаю. — Голос Беллатрикс на мгновение дрогнул, как будто в нём шевельнулась что-то живое. — Я уверена в этом. Один из них лежит у меня в сейфе. Её пальцы медленно сжались на краю стола. Было страшно. Но ещё страшнее — говорить это вслух. И в эту секунду — что-то изменилось. Макгонагалл смотрела на неё уже иначе. Словно из бездны перед ней вдруг вынырнул человек. Не сразу. Но… возможно. И Беллатрикс это почувствовала. Резкий хлопок — короткий, грубый, как удар в ухо — вырвал Беллатрикс из воспоминаний. Она инстинктивно вскочила со стула, выхватывая палочку и оборачиваясь в сторону звука, словно волчица, почуявшая угрозу. Из задней двери — ещё не до конца закрывшейся — потянуло холодным уличным воздухом. А вместе с ним в кухню шагнул Северус Снейп. Он не спешил. Не из страха — скорее, из принципа. Мантию снял по пути, волосы влажные, губы сжаты в тонкую линию. — Ну, конечно, — процедила Беллатрикс, не опуская палочки. — Запах зелья, гнили и морали, подогретой до комнатной температуры. Прямо как я тебя запомнила, Северус. Снейп закатил глаза. — Беллатрикс. Какая… прелестная неожиданность. Ты, как всегда, входишь в дома, как призрак без приглашения. Только вот с тобой ещё и похуже, чем с банши. — Забавно. — Беллатрикс прищурилась. — Банши хотя бы не врут на каждом вдохе. Он остановился в нескольких шагах от неё. Палочку держал в руке, но по-снейповски лениво, почти небрежно. — Если ты хочешь выставить меня лжецом, тебе придётся постараться. Хотя… подозреваю, ты предпочитаешь другие методы. — О, я предпочитаю всё, что оставляет шрамы, — облизала губу Беллатрикс, и в глазах её сверкнул огонёк. — Но не на том, что ты называешь совестью. Там, кажется, уже давно ничего не осталось. Снейп медленно склонил голову набок, как сова, что разглядывает добычу. — Всё-таки интересно. Ты сбежала, прячешься, но даже сейчас играешь в эту дурацкую театральность. Кого ты пытаешься убедить? Себя? Меня? Или кого-то, кого ждешь здесь? Улыбка Беллатрикс поблекла, стала тоньше. — Я всегда знала, что ты двойной агент. — Вот как. — Снейп вздёрнул бровь. — С самого начала, — сказала она с ленцой, при этом пристально глядя на него, как ястреб, готовый к броску. — Ты был слишком скользким для Тёмного Лорда. Слишком…слабым. Он не ответил сразу. Его губы чуть поджались. Взгляд стал — на миг — напряжённым. Этот взгляд Беллатрикс уловила. И усмехнулась. — Нервничаешь, Северус? Боишься, что я теперь — могу раскрыть тебя? — Боюсь только одного, — холодно бросил Снейп. — Что мне придётся выслушивать твои монологи ещё несколько минут. — Можешь заварить чай. Я никуда не спешу. — Ты уже вломилась в дом. Присядь, раз уж устроила спектакль. — А тебя видимо ждали здесь с распростертыми объятиями? И в этот момент — что-то произошло. Тень. На границе кухни и прихожей, в проёме, где стены отбрасывали лёгкий полумрак, появилась фигура. Не шумно. Не врываясь. Просто была. Словно стояла там всё это время, и только сейчас — позволила себя увидеть. — Кто… — начала Беллатрикс, резко разворачиваясь, палочка наготове. Снейп одновременно с ней сделал шаг в сторону, палочку вытащив уже уверенно и твёрдо. Они вдвоём — как по команде — направили свои палочки на того, кто стоял в тени. И даже Беллатрикс, всегда готовая к угрозе, ощутила, как в воздухе что-то изменилось. Потяжелело. Словно комната сделалась тесной от чужого присутствия. Ни он, ни она — не произнесли имени. Пока. Но взгляд — сосредоточенный, острый — впился в тень. Молчание повисло. На грани дуэли. Кто-то только что вошёл в игру. Тень шагнула в свет. Альбус Дамблдор. В неизменной тёмно-синей мантии с серебряной вышивкой, посоха при нём не было — как и палочки в руке — но он держал спину прямо, взгляд его был спокоен, как будто он вошёл в гостиную к старым друзьям, а не в помещение, где на него нацелено две палочки. Снейп, встретившись с ним взглядом, не дрогнул. Он просто медленно, молча, опустил палочку и спрятал в рукав. Как будто ожидал этого появления. Беллатрикс, напротив, напряглась ещё сильнее. Губы сжались в тонкую кровавую линию, из-под ресниц — злобный прищур. Аура её словно потемнела, как надвигающаяся гроза. Рука с палочкой дрогнула — не от страха, а от злобы, от силы, которую она сдерживала в себе с момента появления старика. Презрение исказило её лицо. — Ну конечно, — прошипела она. — Ты. А Дамблдор… …улыбнулся. По-своему. С чуть насмешливой, почти рассеянной теплотой. — Прекрасный день для тайных встреч, разве нет? — сказал он легко, словно комментировал погоду. — Северус, рад, что ты вовремя. Он скользнул взглядом к Беллатрикс и добавил с мягкой иронией: — Мисс Лестрейндж, благодарю, что пришли.  Прошу пройдемте за стол, нас ожидает прекрасный разговор. — Ни за что в жизни, — отрезала Беллатрикс, — не сяду за один стол с чокнутым стариком. — Прекрасно, — ответил Дамблдор, даже не моргнув. — Обожаю стоячие приёмы. Правда, боюсь, пирожных не припас. Он прошёл мимо неё, бесцеремонно, будто бы её убийственная аура была не опаснее легкого сквозняка. Снейп, по-прежнему молча, занял место за столом. Беллатрикс осталась стоять. Палочка — опущена, но не спрятана. Её пальцы всё ещё держали рукоять с той же напряжённой готовностью, с какой хищник следит за движением травы. Дамблдор сел, скрестив руки на столе, и только тогда, позволив паузе повиснуть, заговорил спокойным голосом: — Мы здесь, чтобы решить общую проблему. Беллатрикс едва не расхохоталась. Но это был не смех — это был рык, в котором слышался яд. — «Мы»? У нас нет «мы». У меня нет дел с вами двумя вместе взятыми. Мои слова были и будут только для Макгонагалл, а не для вас. — Да, — признал он спокойно, наклоняя голову, словно признавая точку в шахматной партии. — Именно поэтому я и… воспользовался вашим доверием к ней, чтобы организовать эту встречу. Его голос был мягок, но в нём слышалась честность. Не извинение — нет. А констатация. Он знал, на что идёт. И всё же пошёл. Беллатрикс на секунду замерла. Рука с палочкой дрогнула — снова. Лицо её стало холодным, как ледяная вода. — Ты манипулятор.  — Виновен, — кивнул он с печальной улыбкой. — Ты думаешь, я буду слушать тебя, потому что ты старый, дряхлый и всё ещё считаешься  героем? — О, я давно перестал считать себя героем. И дряхлость, уверяю вас, никак не сказывается на слухе. Вы вполне можете не кричать, если вам так будет легче. Снейп склонил голову и саркастично бросил: — Мы здесь на долго. Беллатрикс хлестнула по нему взглядом, но затем снова уставилась на Дамблдора. В её глазах читалось бешенство, но и… осознание. Он перешёл границу. Но он не лгал. И именно это — бесило больше всего. Молчание длилось, пока в комнате не остался только хруст напряжённого воздуха. Дамблдор откинулся на спинку стула. В его лице не было ни тревоги, ни спешки — только усталость. Глубокая, неизбежная. — Видите ли… — начал он тихо, подбирая слова, — благодаря вам, мисс Лестрейндж, я подтвердил свои самые страшные догадки. Он взглянул на Беллатрикс, и в его глазах не было осуждения. Только внимание. Почти… признательность. — Крестражи, — проговорил он. — До недавнего времени я был не уверен. Но ваши слова переданные Минервой — помогли мне. Я знал, что Волдеморт боится смерти, но не знал, насколько далеко он зашёл. Он поднял левую руку. И медленно, с лёгким движением палочки, снял чары сокрытия. Кожа на пальцах обуглена, чернеющая по краям. Как будто пепел прирос к плоти. Костлявые суставы дрожат, будто ноют даже в покое. Следы проклятия — живые, пульсирующие, изуродовавшие великого волшебника. Беллатрикс молча сделала полшага назад. Не от страха — от ошеломления. Она видела смерть. Видела пытки. Видела чудовищ. Но это — было чем-то совсем иным. Это был след, оставленный магией, которая выходит за грань человеческого. — Что… это?.. — выдохнула она, и впервые в её голосе не было колючек. Только шок. — Это, — ответил Дамблдор мягко, — одно из проклятий, охранявших крестраж. Я… уже не успею разрушить все. Даже с вашей помощью. Он посмотрел на свою руку, как на старого друга, с которым пришлось пройти ад. — Теперь я готов.  — К чему? — резко бросила Беллатрикс. — К исходу. Снейп сжал губы. Его чёрные глаза чуть сузились, но он не вмешался. Он все знал. А Дамблдор повернулся к ним обоим. Его голос стал твёрже. — Мне нужна услуга. От вас обоих. Я не прошу прощения. Я не прошу понимания. Только — исполнения. Пауза. Он посмотрел на Снейпа: — Я знаю, какая миссия поручена Драко. — …Вы…? — голос Снейпа дрогнул, совсем чуть-чуть. — Да, Северус. Я знаю. И вы знаете. И… — он перевёл взгляд на Беллатрикс, — возможно, вы тоже догадываетесь, что он с ней не справиться. Глаза Беллатрикс сузились, губы изогнулись в насмешке: — Маленький Драко, с палочкой, дрожащей в руках? Вы хотите, чтобы я мешала ему выполнить приказ Лорда? Не смешите меня. — Нет, — тихо сказал Дамблдор. — Я прошу, чтобы вы или Северус выполнили это вместо него. Тишина. Оглушающая. Снейп резко обернулся к нему: — Что?! — Что ты сказал? — Беллатрикс не кричала. Её голос был опасно ровным, ледяным. — Ты… хочешь, чтобы я… убила тебя? — Чтобы кто-то из вас это сделал, — уточнил Дамблдор. — Когда придёт время. Когда Драко не сможет. А он не сможет. Снейп встал. Медленно, но резким движением. Его пальцы дрожали, кулаки сжаты. Он прошёлся по комнате, будто пытаясь отдышаться. — Вы с ума сошли. — Возможно, — мягко согласился Дамблдор. — Это не исключено. Но я всё же прав. Беллатрикс смотрела на него, как на наваждение. Её взгляд метался между ним и Снейпом, и в нём была борьба. Всё в ней противилось этой идее — исполнить просьбу Дамблдора. Его волю. Его… прощение. И вместе с тем — она понимала, что этот человек не лжёт. — Ты хочешь, чтобы я избавила тебя от боли? — прошипела она. — Я? Ты в своём уме? — Нет. Я хочу, чтобы вы избавили Драко от его будущей боли. — Я не избавлю тебя от мучений!  — Вы защищаете тех, кого любите, — тихо сказал он, и эта фраза ударила в точку. Беллатрикс замерла. — Я помню, как вы защитили Андромеду. Молчание. Плотное, как перед бурей. Уголок губ Беллатрикс дёрнулся. — Что ты сказал? Голос её прозвучал сдавленно. Будто в груди что-то надломилось. В ней больше не было ледяного сарказма — только потрясение, ярость, невыносимая память. — Ты… смеешь… вспоминать Андромеду? — Я лишь напомнил вам, — спокойно ответил Дамблдор. — Что однажды, вы уже сделали сложный выбор — против своей семьи. Во имя справедливости. И сейчас сможете сделать это ради семьи. И тогда Беллатрикс взорвалась. — Ты, ублюдок! — заорала она, и палочка в её руке ярко вспыхнула, будто отозвалась на боль хозяйки. — Ты ничего не понимаешь! НИ-ЧЕ-ГО! Она шагнула к нему, как буря, как нож. — Когда я была в Хогвартсе, ещё ребёнком, я пришла к тебе! Я — глупая, напуганная школьница! Я УМОЛЯЛА тебя помочь! Ты был директором, великим, светлым, справедливым! Все говорили, что ты защищаешь слабых, хранишь учеников! И знаешь, что ты сделал? Она вскинула руку, указав на него, как на преступника. — НИ-ЧЕ-ГО. Ты даже не взглянул на меня. Ты сказал, что «семейные дела Блэков — вне юрисдикции Хогвартса». Ты отвернулся! Снейп застыл. Он не знал этого. Никто не знал. Беллатрикс дрожала. Не от гнева. От боли. — Андромеда была беременна… Беременна, черт возьми! Её парень — маглорожденный! Отец… мать… они… — Я знаю, — тихо сказал Дамблдор. — Ты НИЧЕГО не знаешь! — заорала она, её голос сорвался в хрип. — Я своими руками выжгла её имя из родословной! Сожгла его на гобелене, разорвала законы крови! Знаешь, почему? Она шагнула ближе, её глаза блестели от — гнева, боли, ненависти. — Потому что только так по древним законам мои родители не могли её тронуть. Она больше не была частью нашей крови. Она была «мертвой» для рода — и потому осталась живой! А ты… ты сидел в своём кабинете, пил чай и играл в великого покровителя света. Она рассмеялась — зло, с надрывом. — И теперь ты говоришь мне, что помнишь, как я её защитила? Как ты СМЕЕШЬ?! Снейп впервые попытался что-то сказать: — Беллатрикс… Но она вспыхнула на него взглядом — и он отступил. — Я не прощу. Ни тебя, ни себя. Я не прошу пощады, не прошу смысла. Я живу с этим каждый день. С этим… выжженным именем в груди. С каждой каплей крови, что я тогда предала. Я потеряла её! И ты позволил этому случиться! Дамблдор молчал. И в этой тишине — не было оправданий. Только грусть. И сожаление. Настоящее. — Тогда не было другого выхода, — произнёс он тихо, опуская взгляд. — И мне жаль. — Жаль? — прошипела она. — Мне не нужно твоё «жаль». Мне нужно было действие тогда. А теперь… не жди от меня милости. Она сделала шаг назад. Рука с палочкой дрожала. Слёзы так и не упали — она сдержалась. Но лицо её было искажено. — Я не спасу тебя. Я не дам тебе лёгкой смерти. Не за то, кем ты был. Не за то, что не сделал. Если Драко упадёт — может, тогда я… Но только ради него. Не ради тебя. И отвернулась. Как от мёртвого. Снейп вернулся к столу и, глядя на Дамблдора с нескрываемым страхом и злобой, спросил: — Это… был ваш план? Всё это время? — Я не мог просить вас раньше. Ни тебя, Северус. Ни вас, Беллатрикс. — Он встал. — Но теперь — время пришло. Тишина. И в этой тишине Беллатрикс впервые опустила палочку полностью. Но не из согласия. А из внутреннего конфликта, в котором ей впервые… не хватало ярости. Палочка коснулась её бедра, но пальцы всё ещё сжимали её так, будто это была последняя опора. Она не смотрела на Дамблдора — только в пол, пытаясь удержать в себе всё, что рвалось наружу. — Я не буду, — резко произнёс Северус. Его голос, обычно вязкий и медленный, теперь был твёрд, почти груб. — Я не собираюсь становиться палачом… ещё раз. Он произнёс это так, что Беллатрикс на секунду подняла глаза. В его тоне было что-то… личное. Горечь, которую она узнала по себе. — Ах, — слишком легко, почти с улыбкой ответил Дамблдор, будто речь шла о школьных экзаменах, а не о чьей-то жизни. — Я понимаю, Северус. Именно поэтому сейчас здесь — вы оба. Он перевёл взгляд с одного на другую. — Вы оба способны убить… только ради того, кто действительно стоит этого. Беллатрикс — чтобы спасти Драко. Северус… чтобы спасти Гарри. Тишина. Только треск огня в камине. Беллатрикс непроизвольно моргнула, всматриваясь в профиль Снейпа. В её глазах проскользнуло недоумение, смешанное с… чем-то вроде уважения. — Всё это время… — медленно произнесла она, почти шёпотом. — Ты… играл роль? Ради него? Снейп скосил на неё взгляд — холодный, колючий, но уже без вражды. — Ради неё, — поправил он тихо. И этого было достаточно, чтобы Беллатрикс поняла, о ком он. Она кивнула едва заметно. Между ними, двумя закоренелыми игроками в чужую войну, на мгновение возникло невысказанное признание: ты тоже не просто чудовище. Дамблдор, конечно, заметил это и чуть приподнял уголки губ. — Вот почему вы оба здесь. Потому что я знаю: когда придёт момент… вы сделаете выбор. И этот выбор будет не о моей смерти, а о чьей-то жизни. Беллатрикс отпрянула от его слов, словно он слишком глубоко влез в её мысли. Снейп отвернулся, будто в них не было ни капли истины. Но каждый из них уже знал, что Дамблдор попал в цель.  Дамблдор вдруг вздохнул, как будто только что вспомнил о чём-то куда более важном, чем его собственная смерть. — Но, видимо, я так и не дождусь своего чая, — произнёс он с лёгкой, почти детской укоризной, оглядываясь на кухню. — Минерва всегда говорила, что я чересчур избалован в плане гостеприимства. А я-то думал, у неё хотя бы печенье припасено. Беллатрикс едва заметно напряглась. Она только что слышала, как этот человек спокойно попросил их убить его, и теперь он шутил о чае и печенье, словно речь шла о послеобеденной беседе. Это было… неестественно. И именно поэтому — тревожно. — Что ж, — Дамблдор поднялся, поправляя мантию, — я оставлю вас обдумать сказанное. Северус, не забудьте о тех зельях, что мы обсуждали. Мне они нужны будут… как можно скорее. Снейп кивнул, но прежде чем выйти, задержал взгляд на Беллатрикс. Долгий, неподвижный взгляд — в котором было больше смысла, чем в любом заклинании. В этом взгляде они оба прочитали одно и то же: когда придёт время… придётся решить, кто из нас оставит своё имя в истории, как убийца Альбуса Дамблдора. Ни один из них не отвёл глаз первым. Потом Северус медленно отвернулся и, не проронив ни слова, покинул дом. Беллатрикс осталась стоять одна посреди кухни. Палочка всё ещё была в её руке, но теперь она сжимала её не от готовности, а чтобы не дать пальцам дрогнуть. Мысли роились — о Драко, о Снейпе, о Дамблдоре и его нелепой улыбке, которую невозможно было выбить даже разговорами о смерти. И впервые за долгое время она не знала, что чувствует. Беллатрикс стояла, прислонившись к столу, когда лёгкий скрип ступеней вывел её из мыслей. Она подняла голову — на кухню спустилась Минерва. Без мантии, в простой тёмной юбке и шерстяном жилете, она выглядела почти домашне, но строгий взгляд выдавал, что эта женщина всегда в состоянии строить даже хаос в строгий порядок. — Я надеялась, что ты останешься, — тихо сказала она, проходя мимо и ставя чайник на плиту. Беллатрикс не двинулась. Она просто смотрела на Минерву, словно оценивая, стоит ли вообще начинать этот разговор. — Я должна извиниться, — произнесла Макгонагалл, поворачиваясь к ней. — За то, что позволила Альбусу прийти сюда без твоего согласия. Я знаю, ты ему не доверяешь… и, боюсь, теперь моё собственное доверие для тебя тоже может быть подорвано. В кухне повисла пауза. Беллатрикс, обычно быстрая на резкие ответы, молчала дольше, чем это было свойственно ей. Пальцы слабо постукивали по древку палочки, взгляд упёрся в пол. — Я… — наконец заговорила она, — не злюсь на тебя. — О? — бровь Минервы чуть поднялась. — Зная характер Дамблдора… я понимаю, почему ты пошла на эту хитрость. Он ведь умеет… обходить прямые ответы. И людей. Минерва чуть улыбнулась, но без тени насмешки — просто короткое, почти тёплое признание. — Иногда — слишком хорошо, — сказала она тихо. — И это порой злит меня сильнее, чем я готова признать. Беллатрикс на это коротко фыркнула. — Вижу, не только я считаю его манеру общения… раздражающей. Они обменялись быстрыми взглядами. В этих взглядах не было откровенной дружбы, но в них явно теплилось что-то большее, чем просто вынужденное сотрудничество. Чайник зашипел, и Минерва залила заварку в цветочный фарфоровый чайник. Пар тонкими клубами поднимался к потолку, а тишина в кухне казалась слишком плотной. — Что бы он ни просил тебя сделать, Беллатрикс, — сказала она негромко, но чётко, — ты не обязана это делать. Беллатрикс медленно моргнула, чуть оторвавшись от собственных мыслей. — Что? — в её голосе прозвучала настоящая, неподдельная удивлённость. — Я думала, ты начнёшь меня уговаривать. Минерва повернулась к ней, держа в руках две чашки, но одну так и не протянула. — Я не всегда согласна с решениями Альбуса, — сухо ответила она. — Даже если мы уже вторую войну стоим по одну сторону баррикад. Беллатрикс чуть склонила голову, изучая её. — Звучит… непривычно откровенно для тебя. — Я не знала, — продолжила Минерва, игнорируя укол, — что тогда, много лет назад, ты просила его о помощи. — Ага, — холодно хмыкнула Беллатрикс. Минерва опустила взгляд. — И всё это… привело к тому, что Андромеда теперь ненавидит тебя. Беллатрикс тихо выдохнула, и в её глазах мелькнуло что-то, что редко видели те, кто знал её как безжалостную Лестрейндж. — Я не верю, что она меня простит, — сказала она глухо. — Но… чёрт возьми, я очень на это надеюсь. Минерва посмотрела на неё долгим, грустным взглядом, будто пыталась взвесить каждое слово, прежде чем задать вопрос. Тишина длилась настолько, что Беллатрикс уже готова была спросить, в чём дело. — Скажи… — наконец произнесла Макгонагалл, чуть тише, чем раньше, — почему той ночью, когда ты сбежала из Азкабана… ты пришла именно ко мне? — Мы ведь никогда… не говорили об этом. Беллатрикс отвела взгляд, пальцы сильнее сжали палочку. В кухне снова стало слишком тихо, но это была тишина не враждебности — тишина признаний, к которым ещё не готовы. Она какое-то время молчала. Только тиканье старых кухонных часов нарушало паузу. Она всё ещё смотрела в сторону, будто искала слова в узорах на деревянной панели стены. — Знаешь… — начала она тихо, не с той холодной усмешкой, к которой привыкли, а с хрипотцой в голосе, словно каждое слово было вырвано из глубины. — В Азкабане… у тебя слишком много времени, чтобы копаться в том, кем ты была. Слишком много. И слишком мало шансов всё изменить. Она перевела взгляд на Минерву, и в её глазах не было привычного вызова — только усталость и какая-то честность, от которой становилось неуютно. — Когда я выбралась… — Беллатрикс чуть усмехнулась, но без веселья. — Я понимала, что пойти к кому-то из Орденa — значит, нарваться на заклятие в первый же миг. Им не нужна была бы моя правда. Она медленно покачала головой. — Они слышали обо мне только самое худшее. И поверили бы этому с радостью. Минерва нахмурилась, но не перебила. — А ты… — Беллатрикс на мгновение задержала взгляд на ней, — даже в школе… была справедливой. Иногда слишком, по моему тогдашнему мнению, — уголок её губ дёрнулся в почти-улыбке. — Но я знала, что ты хотя бы выслушаешь. И что если… если я попрошу, это будет не ради меня. В её голосе скользнул невысказанный смысл, тёплый и чужой для Лестрейндж — будто она говорила о ком-то, ради кого стоило рискнуть всем. Но имени она не назвала. — Поэтому, — она пожала плечами, будто это было самое простое объяснение на свете, — я пришла сюда. Минерва смотрела на неё пристально, и в этой тишине было ощущение, что она догадалась больше, чем Беллатрикс сказала вслух.  Профессор не отводила взгляда. В серых глазах читалось что-то большее, чем просто любопытство — как будто за все эти годы она научилась видеть сквозь броню даже самых закрытых людей. — Когда всё это закончится… — начала она медленно, почти взвешивая каждое слово. — Когда раскроется, что ты в своё время вступила в наши ряды … я выступлю твоим доверенным лицом. Скажу, что знала, что верила тебе. Беллатрикс чуть приподняла бровь, но не перебила. — Но… — Минерва слабо качнула головой, и в её голосе впервые за весь разговор проскользнула настоящая усталость. — Не уверена, что это спасёт тебя. Люди не забудут… и Министерство тоже. У них длинная память, когда речь идёт о крови. И слишком короткая, когда речь идёт о правде. Беллатрикс откинулась на спинку стула, чуть сжав пальцы на рукояти палочки. Улыбки в этот раз не было. — Я понимаю, — сказала она тихо, без бравады и без привычной насмешки. — Все риски. И цену. Пауза затянулась. Она посмотрела в сторону, в пространство между ними, где в воздухе будто висело то, что нельзя назвать. Пар все еще исходил от чашки, но женщины его не коснулись. Потом Беллатрикс добавила: — Но она того стоит. — тихо, будто говоря только себе. Слово она прозвучало особенно — чуть мягче, чуть теплее, чем всё остальное, что говорила Лестрейндж за весь вечер. И Минерва уловила это. Она не спросила имени. Не нужно было. Её губы чуть дрогнули в почти незаметной улыбке, но глаза потеплели — так, как будто она только что узнала ключ к разгадке, но решила хранить эту тайну так же бережно, как и Беллатрикс.