He does the gaze, I’m a victim

Снег не прекращался. Он падал будто в никуда — мелкий, тусклый, рассеянный, как мысли, что роились в голове Серёжи. Он сидел на бетонном полу балкона, притулившись к стене, руки зябко сжимали колени, в пальцах — почти догоревшая сигарета, дрожащая, как и всё остальное тело. Костлявые плечи он спрятал в чужую, серую кофту, которую ещё вечером скинул ему Артём. Но она не грела. Вообще ничто не грело. Где-то под ребрами будто сорвался и застрял ком — плотный, острый. Хочется выдохнуть — не выходит. Хочется выматериться, закричать, разорвать горло голосом, который сам себе противен, — но он молчит. И снег падает. Он не знал, сколько сидел. Могло пройти пятнадцать минут, могло — полтора часа. Просто смотрел в серый, вымерший двор. Несколько раз во дворе вспыхивали огни фар и глохли, таяли в белом тумане. Машины приезжали, уезжали, кто-то спешил домой, в тепло, к своим. А он — вот. В чужой квартире, в чужой одежде, с чужой болью внутри. Сзади поскрипывает пол, еле слышно — и он не сразу догадывается, что кто-то стоит в дверях балкона. — Ты чё, сдохнуть решил? — глухо бросил Артём. Голос без особого сочувствия, но с таким оттенком раздражённой заботы, который у него бывал только в очень редкие, почти братские моменты. — Пол снежный, ебать, ты весь синий, как утопленник. Серёжа не ответил. Даже не обернулся. — Блять… — Артём щёлкнул пальцами, тяжело вздохнул, — зайди в комнату. Холодный, как лёд. И когда тот всё так же не пошевелился, подошёл сам, схватил за локоть — не сильно, но настойчиво. Ткнул в плечо: — Ну ёб твою… зайдёшь ты, нет? Серёжа медленно поднялся. Ноги дрожали, будто ватные, будто он не просто замёрз, а умер где-то посередине этой ночи, между первым и последним сообщением. Он прошёл внутрь, за ним захлопнулась дверь балкона. И снег продолжил падать — на пустой стул, на боль, что осталась снаружи… или всё же осталась внутри? Квартира снова окуталась тишиной, только половицы поскрипывали под ногами, да в чайнике тихо булькала вода. Артём, вопреки ожиданиям, не спал. Он сидел за столом, в старой футболке с облезшей надписью и с привычным кислым выражением лица, будто Серёжа — очередная головная боль, от которой не отделаться. На столе перед ним — пепельница, уже почти полная, и запотевшая кружка с чаем, в которую он лениво кидал сахар, не глядя. А позже поставил кружку перед Дмитриевым. — Садись, — буркнул он, не поднимая взгляда. Серёжа сел. Прислонился спиной к спинке стула, вытянул ноги, опустил голову. Пальцы мерзли. Всё тело ломило от переохлаждения, но он ничего не сказал. — Я думал, ты уже вырубился, — сказал Артём спустя несколько долгих секунд. — А ты сидишь там, как… — он запнулся, — как будто у тебя и крыши уже нет совсем. Ответа не было. Артём пару раз постучал ложкой о край кружки, потом наконец взглянул на него. Взгляд тяжёлый, прямой. Без лукавства — но и без сочувствия. Настоящий. — Так ты мне скажешь, что произошло, или я сам додумывать буду? Серёжа молчит. — Ну что? — голос уже чуть злее. — Он тебя кинул? Обманул? Надругался, может? Или ты сам что-то себе придумал?  Серёжа сжал пальцы в кулаки на коленях. Он чувствовал, как щемит в груди. Не от слов — от того, что эти слова звучат вслух. Что даже Артём, самый далёкий от тонких материй, начал понимать. Или хотя бы подозревать. — Он… — начал он, и голос его срезался на полуслове. Горло сжало. Слова не шли. Не то чтобы он не хотел говорить — просто не знал, как. Что именно сказать? Что он влюблён? Что поцеловал его первым? Что не может теперь вычеркнуть из памяти ту ночь, и то, как Дима смотрел? Или то, как потом, спустя сутки, его глаза уже искали кого-то другого? Артём склонился вперёд. — Серый. Блядь. Ты хотя бы скажи… ты реально был с ним, да? Серёжа кивнул. Почти незаметно. Но Артём увидел. — Вот сука… — выдохнул тот, откинувшись на спинку. — Он чё, тебя трахнул, что ли?.. Или ты сам хотел?.. Он говорил с отвращением. Словно каждое слово отдавалось во рту горечью. Серёжа опустил взгляд. Зрачки бегали, как у испуганного зверя. Он не знал, что хуже — молчать или подтвердить. В груди снова возникло то мерзкое ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку. — Я не знаю, — хрипло сказал он. — Не знаешь? — Артём скривился. — Чё тут знать-то? Он что, тебя обрабатывал?  Что на ушко шептал одно, а потом все не так как ты хотел оказалось? или че? Серёжа резко поднялся со стула. Стул заскрипел. — Всё, хватит, — бросил он. — Что хватит? — в голосе Артёма зазвенело. — Ты чё, блять, думал, у вас любовь?  Дмитриев не выдержал. — Я не знаю, что это было! — вырвалось. — Понял?! Я сам не знаю! И не надо мне сейчас твоего “я же говорил”. Артём молчал. Только смотрел. И в этой тишине — такой странной, тяжёлой — Серёжа опустился обратно на стул. Выдохнул. Закрыл лицо ладонями. — Я просто хотел, чтобы… — он замолчал. Чтобы что? Чтобы он остался? Чтобы не целовал других? Чтобы не лез в него, если ничего не чувствует?.. Он сам не знал, чего хотел. Просто чтобы не так. Голубоглазый молча вытер запястьем влажные глаза и встал. Резко. Даже не стукнув стулом — просто оттолкнул его так, что тот чуть не перевернулся. Друг поднял взгляд. — Куда ты собрался? — резко, но без особого интереса. Почти на автомате. — Домой, — коротко бросил парень, уже в коридоре. Дёрнул куртку с вешалки. Молния дрожала в пальцах, то не попадала, то цеплялась. — Щас? В два часа ночи? — донеслось из кухни. — Ты чё, ебнулся? Серёжа не ответил. Он уже натягивал ботинки, хотя руки всё ещё дрожали. — Ну стой, блять, — донеслось уже ближе: Артём появился в дверном проёме, опираясь о косяк. В темноте коридора его лицо было почти не видно — только очертания. — Ты чё хочешь сделать? Дмитриев с трудом проглотил ком в горле. — Поговорить, — сказал. — А может, выкинуть его к хуям. Пусть валит, куда хотел. Мне хватит. — А ты уверен, что он вообще дома? — тихо, но с нажимом спросил Артём. — С таким видом, будто ты сейчас не поговорить хочешь, а руку сломать. — Уверен или нет — не важно. Я туда пойду. Я не могу больше здесь. Парень на против смотрел пару секунд, потом фыркнул. — Ну иди. Только я с тобой. — Артём, блять… — Не “блять”. Я тебя одного не пущу. Щас ты весь на нервах. Щас ты врежешься в первую же дверь, разнесёшь там полквартиры, а потом об этом пожалеешь. И не говори мне, что нет — ты сам на себя посмотри. Серёжа хотел было снова возразить, но замолчал. Просто опустил глаза. Плечи дёрнулись от сдержанного дыхания. — Окей, — сдался он. — Тогда пошли. Они вышли, не обменявшись больше ни словом. Подъезд был пустой, воняло пылью и старым пластиком. Ветер подвывал в щелях. Шли они быстро, почти сбегая по лестнице. Где‑то в груди снова вскипала злость — не на Диму даже, а на самого себя. На всё. На тени под фонарями, на дыхание Артёма рядом, на то, что он до сих пор надеется что Дима вообще будет дома. Подошли молча. Ни слова — даже дыхание казалось неуместным. Серёжа вставил ключ в замок и сразу почувствовал, как пальцы стали ледяными. Щёлк — поворот. Дверь поддалась слишком легко, как будто изнутри её никто не закрывал. Он замер в проёме. Темно. Холодно. Тихо. Никакого света, никакого шороха, никаких шагов. Квартира, которая за последние недели перестала быть «просто квартирой», вдруг снова стала чужой. — Ну чё? — негромко, но почти с вызовом спросил Артём, за его спиной. — Где твой красавец? Серёжа не ответил. Он медленно вошёл в коридор. Прошёлся взглядом по ботинкам в прихожей — нет. Куртки Димы не было. Ни рюкзака, ни даже привычной табачной вони. Пусто. Как будто и не было. Как будто все эти вечера, разговоры, прикосновения, даже… даже то, что между ними произошло, — всё это он выдумал сам. Выдумал. С нуля. Из нехватки тепла и своей вечной ебаной тяги к зависимости. Артём что-то буркнул за спиной, но Дмитриев уже не слышал. Он медленно дошёл до кухни, провёл пальцами по краю стола — пыль. Даже кружки его не было. Заглянул в комнату Димы — постель не смята, плед аккуратно сложен, как будто никто и не ложился туда. Пусто. — Ну, — голос Артёма снова за спиной, уже тише. — И чего теперь? Серёжа опёрся руками о дверной косяк и закрыл глаза. Не знал, чего. Не знал, зачем пришёл. Не знал, на что надеялся. Он чувствовал, как по спине ползёт медленный холод. Не от воздуха — изнутри. Из груди, где всё сжималось и сжималось, как будто сердце пытались свернуть в узел. — Я просто… — выдохнул он. — Хотел понять, осталась ли хоть капля честности в этой всей ситуации блять.. Артём молчал. Видимо, впервые не знал, что сказать. Серёжа повернулся и прошёл вглубь своей комнаты. Присел на край кровати. Сел, как будто ничего не случилось. Как будто он просто вернулся домой. Но взгляд его остался на двери, за которой ещё пару дней назад дымили сигареты, звучал низкий голос, и зелёные глаза смотрели в него с чем-то, от чего дрожали колени. Сейчас там не было ни голоса. Ни взгляда. Ничего. Друг продолжал стоять у дверей, будто ждал чего-то. Может, надеялся, что Серёжа скажет: «Останься», или хотя бы признает, что нуждается в нём. Но Серёжа молчал. Он поднял глаза на друга — и в этом взгляде было столько усталости, будто тот не спал ни то что сутки, а где-то неделю. — Слушай, — начал он тихо. Голос чуть охрип, как будто сломался внутри. — Спасибо… что пошёл со мной. Реально. Артём кивнул, немного сжав губы. — Но… — Серёжа отвёл взгляд. — Я хочу побыть один. Тишина. Густая, вязкая, как патока. Артём скривился, усмехнулся как-то зло, но больше себе, чем ему. — Как знаешь, — буркнул. — Только не вздумай снова куда-то свалить посреди ночи, понял? — Понял. — А если этот мудак ещё раз появится… — Артём.  Серёжа посмотрел прямо. Жёстче, чем минуту назад. — Иди. Парень постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Слишком громко. Слишком резко. Как будто хотел оставить за собой след, как будто демонстративно. Серёжа остался один. Наконец-то. В коридоре разом стало тише, будто выдохнула сама квартира. И стало страшно — не от одиночества, а от того, что в голове осталось только он, его мысли и запах, ещё еле-еле витавший в воздухе. Он опустился спиной к стене и закрыл глаза. Теперь можно было не держаться. Голубоглазый стоял посреди чужой — уже не чужой — квартиры, а внутри было так пусто, будто всё, что держало его на плаву, растворилось между кирпичей. Словно тишина сама обнимала стены, заставляя воздух звенеть. Пошёл, медленно. Как будто шаг за шагом пересекал что-то запретное. Дверь в комнату Димы была прикрыта. Ему не нужно было включать свет — он знал, где всё стоит, с какой стороны кровать, куда обычно старший бросал свои куртки, как пахло в этой комнате, даже если никто в ней не жил. Он толкнул дверь плечом. Здесь всё будто застыло. Бинты, бутылка из-под воды, кружка с засохшим чаем. Серёжа подошёл к комоду. Выдвинул ящик. Аккуратно, почти с благоговением перебирал вещи: свёрнутые в грубые квадраты футболки, блокнот с вырванными страницами, пустой пузырёк от успокоительного. На самом дне он нашёл худи. Тёмно-серое, уже немного затёртое, на вороте — маленькое пятно, будто краска. Серёжа узнал его. Он видел, как Дима носил его почти каждый день раньше. Тогда, когда между ними не было ничего, кроме неловкого молчания и вопросов в глазах. Он поднёс ткань к лицу и вдохнул. Запах сигарет, парфюма, чего-то смолистого. Чужого и… родного. Ноги сами подвели его к кровати. Он сел. Потом лёг, зажав кофту в руках, как будто это могло вернуть дыхание. В голове всплывали размытые сцены: Как они стояли у окна. Как Дима клал руку ему на затылок. Как смотрел. Как целовал. Как молчал. Запах Димы снова ударил в нос. Не отпуская. Словно его зависимость приобрела форму ткани, и теперь просила ещё дозу. Он сжал худи крепче, закрыл глаза, и в груди стало так больно, что захотелось взвыть. Почему всё ушло? Почему всё стало вот так? Он не знал. И ответов не было. Была только ночь, комната, запах. И он, лежащий в чужой футболке, прижимающий к лицу чужое прошлое, которое стало для него — единственным настоящим. Уже не хотел плакать. Слёзы давно должны были закончиться — он выжал их ещё вечером, сидя на балконе под снегом, под чужими словами, под чужими ошибками. Но сейчас, когда его лицо утонуло в мягкой ткани, пропитанной запахом, который уже почти стёрся, но всё ещё щекотал память — глаза снова предали. Скатилось что-то горячее. Впиталось в ворот. Он не вытирал. Кофта была немного большой — как будто спрятаться в ней можно было целиком. Он свернулся на кровати старшего, на заправленной, чужой, и в то же время — той самой, где дышалось иначе. На губах — солёный вкус. Света в комнате не было. Только от фонаря за окном ложилась жёлтая тень на потолок, чуть дрожащая. Как дыхание. Он не знал, что Дима когда-либо действительно вернётся. И не знал, захочет ли снова прикасаться к тому, что между ними было. Но сейчас Серёже было всё равно. Хоть ненадолго, на один вечер, он мог прижаться к призраку. Притвориться, что это — не вещь. Что это — он. Вздохнул. Сквозь шум в голове, сквозь тяжесть в груди — будто на морском дне — пробрался хриплый выдох. И только тогда веки начали тяжелеть. Он обнял худи крепче. Прижал его к груди, словно от этого зависело что-то важное. Как будто, если держать достаточно сильно — оно не исчезнет. Сон накрыл его не резко, не сразу. Он шёл мягко, как тихая вода. И Серёжа, впервые за последние сутки, захотел уснуть. И проснулся от того, что стало слишком светло. Обычно это раздражало — солнце било прямо в глаза, протискивалось сквозь грязное окно, будто специально. Но сейчас — он не злился. Просто моргнул, с трудом отлепляя веки, и несколько секунд лежал так, не двигаясь. Мышцы затекли, как после плохого падения. Всё тело будто ныло от внутренней тяжести. Рука всё ещё сжимала ткань кофты. Сначала он не понял, что держит. Только потом, медленно вспомнив, где оказался, с кем связан был запах в воздухе и чьё это всё — его передернуло. Не резко. Не как от пощёчины. Просто всё внутри снова провалилось — в то же самое место, откуда вчера так хотелось сбежать. Разжал пальцы. Ткань была тёплой — или ему казалось? — и немного влажной. Он не сразу понял, что просто вспотел во сне. Возможно, от тревоги. Возможно, от того, что приснилось. Он не помнил сна, но грудь колотилась гулко и нервно, как будто что-то там точно было. Он провёл руками по лицу, потом посмотрел на ладони — будто надеялся найти там ответ. Комната казалась слишком тихой. Пугающе тихой. Слишком живой, чтобы быть пустой. Слишком пустой, чтобы быть живой. Он поднялся, почти машинально — пошёл на кухню. Пол холодил ступни. Было ощущение, будто весь воздух в квартире выдуло за ночь. Словно здесь не жил никто. На столе не было записки. В коридоре — всё так же не висела его куртка. И ботинок старшего тоже не было. Серёжа задержался в проёме, и сердце сжалось. «Плевать», — подумал он. Но не вышло. Не получилось даже поверить в это. Тело знало, что не плевать. Оно отвечало слабостью в коленях, горечью в горле и стянутым дыханием. Дмитриев сел за стол. Не ел. Не пил. Просто сидел, глядя в одну точку. Снаружи снова валил снег. Он падал медленно, неуверенно. Будто не знал — оставаться или таять.

***

Прошла почти неделя. Дима не вернулся. И сначала — это было, как тишина после крика. Как будто кто‑то закрыл за собой дверь, и с той стороны больше никто не дышал. Ни стука, ни скрипа пола, ни запаха дешёвых сигарет, что впивались в подушки. Всё… исчезло. Серёжа просыпался позже, чем обычно. Не потому что высыпался. А потому что нечего было ждать по утрам. Он ел — впервые за долгое время — не в комке напряжения. Смотрел в окно, пока снег ложился на карниз. Стирал вещи. Читал. Иногда даже включал музыку — ту, что не слушал при Диме. И сам себе говорил: ну вот, всё нормально, легче ведь стало, да? И в чём‑то, правда, стало. Комната не пахла кровью. Полотенце на ванной висело ровно. Свет не горел ночами. Только… каждый раз, когда хлопала дверь подъезда внизу, сердце невольно подпрыгивало. Каждое шуршание в коридоре — выпрямляло спину. Каждый звук лифта — делал паузу в дыхании. Он сам себе не признавался, что ждал. Не признавался даже перед зеркалом. Особенно перед зеркалом. Но однажды, проходя мимо комнаты Димы, он всё же заглянул — и что‑то внутри сжалось: запах всё ещё был там. Лёгкий, будто выветривающийся след. Так пахнут воспоминания, которые ты старался выбросить, но они всё равно застревают между страниц. Он сел на краешек кровати и не знал, зачем. Просто… сел. Вроде стало легче. Правда. Только вот ночь снова тянулась медленно, как тогда. И под утро, когда город будто замирал в синеве, Серёжа ловил себя на мысли: ну почему тишина снова громче всего?

***

                                Седьмой день. На кухне пахло чаем с бергамотом и чем‑то тёплым, домашним — то ли от старой скатерти, то ли от дыхания Артёма, который сидел напротив, устало потягивая чай из кружки. Вечер опускался за окнами мягко, почти сонно. Снег ложился крупными, тяжёлыми хлопьями, будто небесам наконец тоже надоело держать внутри. — Я тебе сыр принёс, ну еще там..— хмуро сказал Артём, протягивая пакет. — И хлеб нормальный, не этот ваш серый кирпич. Серёжа кивнул, не улыбнулся, но взгляд был мягче, чем обычно. Он налил чай и себе, в тишине убрал продукты на места. Казалось, всё налаживается. Он стал чаще выходить из комнаты. Больше ел. Даже иногда смотрел фильмы. Спал — как‑то странно спокойно, по несколько часов подряд. Иногда он думал: вот же. легче стало. Иногда — или я просто стал пустым? Внутри что‑то притупилось. Острые углы сгладились. Словно его чувства — как камни на дне воды: всё ещё там, просто покрыты холодной толщей. — Ты, если чё, приходи к нам на Новый, — буркнул Артём, отхлёбывая чай. Точно, послезавтра декабрь. — Мать там собирается салаты мутить, ну, сам знаешь… Он не договорил. Телефон Серёжи завибрировал на подоконнике, экран загорелся холодным светом. Мама. Сердце сжалось в старой, знакомой судороге. Он не хотел брать. Но взял. — Алло?.. — Серёженька, ну здравствуй… — голос был тянучий, хмельной, с протяжными гласными, в которых чувствовался не столько интерес, сколько вина, приправленная саможалостью. — Ты как? Ну, расскажи… ты ведь не забыл про маму? Серёжа молчал секунду. Потом выдохнул: — Всё нормально. Он слышал, как она глотает воздух между словами — пьяно, судорожно, будто вот‑вот заплачет, но слёз не хватит. — Я тут думала, может… может тебе денег скинуть? А то мало ли, ну… вдруг… — за этим «вдруг» было много. И всё лишнее. — Пока не надо. У меня еще есть, — тихо. — Ну и хорошо… ты ведь молодец, сынок. Сам всё можешь. Сам справляешься. Умница… ты у меня такой. Голос чужой. Как будто женщина с того конца — просто актриса, читающая роль матери, которую никогда не знала по-настоящему. — Ладно. Мне пора, — сказал он, когда пауза затянулась. — Целую тебя, малыш… правда… прости, если что. Он нажал отбой. Долго смотрел в затемнённое стекло, где отражались две фигуры: его и Артёма. — Всё нормально? — спросил тот, не поднимая глаз от чашки. — Да, — привычно, автоматически. Наверное, правда всё нормально. Почти. Просто… не хватает одного голоса. Одного взгляда. Одного человека, который исчез, как будто его никогда и не было. Друг на против поднялся первым, чуть потянулся и бросил: — Ладно, я поскакал. Там мать названивает, видимо помочь надо с чем-то. — Угу, — кивнул Серёжа и поднялся следом. Они в молчании прошли к двери. На секунду воцарилась пауза — не та, в которой прощаются, а та, где не знают, стоит ли что-то сказать. Но никто не сказал. — Спасибо, за продукты, — всё же выдавил Дмитриев. — Не парься, — Артём пожал плечами и застегнул куртку. — Ну, увидимся. Щелчок замка, лёгкий сквозняк от подъездного холода, шаги вниз — и снова тишина. Такая, что даже лампа на кухне гудела навязчиво, будто напоминая: теперь ты снова один. Серёжа провёл ладонью по лицу, как бы смахивая остатки чужого присутствия, и поплёлся в ванную. Теплая вода долго лилась по плечам, по затылку, по шее, смывая усталость не столько физическую, сколько ту, что осела где-то между рёбрами. Он не торопился — в такие моменты время словно замирало. Только ритм капель, стекающих со щёк, сбивался — не от слёз, просто… просто капли. После душа он натянул своё старое домашнее худи и штаны, накинул одеяло на плечи и лёг на диван, взяв ноут. Экран загорелся ярким светом, музыка заставки сериала раздалась по комнате слишком громко, и он тут же сбавил звук почти до нуля. Пусть будет просто фоном. Просто что-то, что двигается, когда сам ты не можешь. Он лёг боком, подложив под голову руку. На экране кто-то смеялся, кто-то кого-то обнимал, кто-то снова страдал. Всё это было далеко, не про него. Не про тех, кто целую неделю каждую ночь засыпал, надеясь — вдруг завтра он вернётся? А потом просыпался — и ничего. Свет от экрана отбрасывал блики на его щеки, глаза — как будто тусклое, холодное солнце светило изнутри телевизора, но не могло согреть. Он почти заснул, когда зазвонил телефон. Экран мигнул в полумраке. Дима. Серёжа вгляделся в буквы, будто пытаясь понять: правда ли это? Или он выдумал всё опять, как привык выдумывать в этом доме — образы, чувства, диалоги, которых не было. Нет, звонок настоящий. 00:12. Он взял трубку. — Где ты был?! — сорвалось почти сразу, до того, как тот успел выдохнуть хоть одно слово. В этот момент он вряд ли контролировал то что говорит. — Где ты, блять, неделю, нахуй, был?! На другом конце — тишина, а потом скомканное: — Я… — Нет, не я! — голос сорвался, дрогнул. — Ты просто взял и исчез?! А я, блять, сижу, жду..  Думаю, что случилось! Думаю, может, умер где-то, может… что угодно короче.. — Я хотел… — Хотел?! Ты всегда только хочешь. А что с другими, похуй? — Серёжа сжал кулак, другой рукой вцепился в одеяло. — Я тебе… я слишком сильно тебе поверил. А ты даже не объяснил ничего! — Я не хотел, чтобы… — Заткнись, Дима. Просто заткнись. Он почти прошептал это, но в тоне была та же ярость. Усталость. Боль. На том конце провода тишина. Секунды тянулись. Потом — короткий вдох. — Я вернусь. Сейчас. Связь прервалась. Серёжа остался сидеть в полной тишине. Просто смотрел на экран, на который снова легли тени от телевизора. Больше ничего не происходило, только сердце стучало глухо в груди. Дмитриев встал и подошёл к двери. Там, снаружи, было слышно: шаги. Не спешные. Будто кто-то точно знал, куда идёт. Он не сразу понял, что уже стоит у двери. То ли потому что не мог отойти от экрана, где мигал последний вызов. То ли потому что сердце снова сжалось в кулак, знакомый, мерзкий, болезненный. На лестничной площадке все еще было слышно — шаги. Они звучали тяжело, будто с каждым ударом каблука о бетонный пол вместе с ботинками шёл гнев. Или вина. Или то и другое сразу. Серёжа сделал шаг назад, задел плечом стену. Словно не хотел, чтобы его видели. Или не хотел видеть сам. Щелчок ключа. Он не запирал. Почему? Сам не знал. Наверное, всё равно ждал. Дверь распахнулась резко — и в проёме появился он. Дима. На нём та же куртка, что была в день, когда он ушёл. Чёрная, с оторванной молнией на кармане. Волосы растрёпаны, глаза воспалены — или от ветра, или от чего-то другого. А может, просто выглядел так, как должен выглядеть человек, который неделю не знал, куда себя деть. Он сделал шаг внутрь. Замер. Серёжа стоял прямо посреди коридора, в старой футболке, босиком, с мокрой после душа, головой. Лицо было уставшим, но на нём не было ни капли растерянности — только злость. Сдержанная, почти ледяная. — Ушёл, да? — произнёс он, медленно. — И решил, что можно просто вот так вернуться? Дима прикрыл за собой дверь. Медленно, не отвечая. — А чё молчишь? Тебе ж, блять, слова не давали. Вот теперь говори. Чё надо? Он не ожидал, что голос сорвётся, что в последней фразе дрогнет нотка чего-то… почти отчаянного. Но она сорвалась, проскользнула — и повисла в воздухе, между ними. — Я не хотел, — выдохнул Дима. — Не хотел? — Серёжа усмехнулся. — Чего не хотел? Исчезнуть? Или трахаться с первой, кто залезет тебе на колени? Пауза. Дима посмотрел на него — и впервые взгляд не был острым, цепким, давящим. Он был… уставшим. — Ты сам хотел, чтобы я ушёл. — Нихуя подобного. — голос сорвался. — Я хотел, чтобы ты остался и понял. — Что? — Что мне больно, блять. Что я не просто… — он махнул рукой, — какой-то пацан, с которым ты можешь покурить, поцеловать, а потом оставить. Тишина. И вот тут — напряжение, на грани. Дима выдохнул, поднял взгляд. — Почему ты вообще, блядь, смотрел? — спросил, тихо, почти упрёком. — Это не твоё дело было, с кем я там… Он не успел договорить. Серёжа шагнул вперёд, резко, будто это «не твоё дело» вспыхнуло в груди керосином. —Ах не моё? — голос уже сорвался. — Ты мне, блять, говорил не уходить! Целовал, смотрел так, будто я вообще нахуй тебе нужен! А потом что? Он замолчал. Но дыхание — частое, рваное. Как будто с каждым словом вырывал из себя гвоздь. Дима сделал полшага ближе, протянул руку. — Я хотел объяснить. Там… — Не трогай меня, — выдохнул Серёжа. — Это не то, что ты думаешь, — продолжил Дима. — ну конечно блять, я не настолько тупой! — заорал Серёжа. И в следующее мгновение его кулак резко поднялся в воздухе и направился куда-то в районе челюсти Димы. Не сильно. Не так, чтобы выбить зуб или кровь. Но с той злостью, которая копилась семь дней — в груди, в горле, в ладонях, дрожащих каждую ночь в темноте. Удар пришёлся в скулу. Дима отшатнулся. Не упал. Только поднял руку к лицу и резко выдохнул сквозь зубы. — Охуел? — прорычал он. — Но не ударил в ответ. И это разозлило Серёжу ещё сильнее. — Чё, герой, да? Умнее, сильнее, взрослый? Хочешь, чтобы я себя виноватым почувствовал, да? — Ты сам себе это сделал, — бросил Дима. Голос уже не был спокойным. — Сам себе? — Серёжа снова шагнул ближе. — Я себе, блядь, придумал, что я тебе не безразличен, да? Что ты вообще не хотел, чтобы я остался? Дима молчал. Он будто сжимался в себе, но не от страха — от того, что хотел ответить, но знал, что любые слова сейчас будут бензином. — Говори, сука, — прошипел Серёжа. — Зачем? — тихо, но отчётливо. — Ты всё равно слышишь только то, что хочешь. И тогда Серёжа хотел ударить снова. Сильнее. На этот раз Дима поймал его за запястье — резко, крепко, и уже сжав челюсть. В глазах что-то сверкнуло — ярость, обида, всё сразу. Он развернул Серёжу, прижал к стене, слишком близко, слишком быстро. — Не делай вид, что ты не знал, что это всё сложнее, — прошипел он ему в лицо. Тишина. Только дыхание — резкое, рваное, обоюдное. Запястье пульсировало — слишком сильно, слишком крепко. Дима всё ещё не отпускал. Его пальцы сжимали так, что косточки у Серёжи побелели, а где‑то внутри уже не злость — страх. Примитивный, как у животного, которое загнали в угол, и оно само не знает, хочет ли бежать или укусить. — Отпусти, — выдохнул он, почти хрипло. — Ты сам начал, — голос Димы был хриплый, низкий, и будто срывался. — И теперь хочешь, чтобы я просто ушёл? Кровь с его губы стекала тонкой линией. Он провёл языком, будто не замечая, и снова посмотрел в глаза Серёже. Близко. Слишком. Тот уже чувствовал каждое дыхание, каждый сдвиг бровей, и даже запах табака, перемешанного с его духами. — Я… — Серёжа хотел выдохнуть что‑то, но не смог. Мысли метались внутри. — Ты сам всё сломал. — Да? — Дима наклонил голову ближе, и голос стал ниже. — А кто ушёл, а? Кто решил, что лучше поверить в хуйню, чем спросить? — Я видел. Этого хватило, — прошептал младший, отводя взгляд. — Ты не видел. Ты придумал. Потому что тебе проще так. Проще злиться, чем разбираться. Дима чуть ослабил хватку, но не отпустил. Кровь с губы уже запачкала подбородок, и на фоне его взгляда это выглядело почти дико — неестественно живо. — Больно? — спросил он тихо. Серёжа чуть кивнул. Но не сказал, где — в запястье или внутри. — Знаешь, что самое тупое? — продолжил Дима. — Я хотел поговорить. До того, как ты решил меня ударить. Хотел сказать, что с той бабой… Я даже не знаю, кто она, просто подсела, начала что‑то нести. А я просто сидел. Всё. Серёжа не отвечал. Глаза его начали поблёскивать. Секунда молчания. Две. И потом Дима отпустил его руку. Медленно. Осторожно. Но не отступил.