He does the gaze, I’m a victim

Остался рядом, почти вплотную. Будто не хотел, чтобы Серёжа исчез снова, выскользнул, ушёл в обиду или в тишину. — Ты не веришь, — констатировал он, не спрашивая. — А ты дал повод, чтобы верить? — выдавил Серёжа, и голос предательски дрогнул. Дима только вздохнул. — Я понимаю, как это выглядело. Но ты сразу сделал выводы. Как будто хотел, чтобы всё оказалось именно так. — Потому что так и было! — почти выкрикнул младший. — Я стоял в дверях, и ты даже не посмотрел. Не понял, что это я. Просто лапал её дальше. Он резко отвернулся, сделал шаг к окну. Воздух в квартире казался спёртым. — Ты думаешь, мне это было приятно? — Дима говорил сдержанно, почти ровно, но в голосе резонировала внутренняя тяжесть. — Видеть, как ты убегаешь от меня. Как будто я… ошибка. Как будто я грязь, которую надо отмыть. Серёжа сжал руки в кулаки. — А может, так и есть? Пауза. Тишина, в которой даже дыхание звучало слишком громко. И в этой тишине — шаг. Один. Дима подошёл ближе. Серёжа почувствовал, как от его тела исходит тепло. Или это просто он сам дрожал. — Скажи это ещё раз. — Голос Димы был спокойным, слишком спокойным. — Глядя мне в глаза. Серёжа медленно повернулся. И не сказал. Губы дрогнули, но ни одно слово не прорвалось сквозь ком в горле. Внутри было пульсирующее, тупое, горячее. Как будто от злости остался только пепел — и под ним, глубже, боль, к которой он не хотел прикасаться. — Тебе больно, — Дима говорил чуть тише. — Но и мне больно. — Да что ты знаешь, блять… — Я знаю, что скучал по тебе как по воздуху. Семь дней. А ты теперь смотришь на меня, будто я враг — Враг? — усмехнулся Серёжа, уголком рта, почти криво. — Ты сам им стал. Просто пришёл и развалил всё. Он отступил. Не испугался — возненавидел то, как хотелось снова сделать шаг вперёд. — Я задолбался ждать. Ходить по кругу. Придёшь, уйдёшь. Скажешь, замолчишь. Появляешься, когда хочешь. Исчезаешь, как призрак. А я всё думаю — может, сегодня. У Димы мёртво дёрнулась скула. — Серьёзно? А ты, значит, весь такой стабильный, да? Ты не бежишь к первым, кто тепло даст, а потом делаешь вид, что ты святой? — Я хотя бы не делаю вид, что мне плевать! — срывается Дмитриев, и в голосе — ярость. — Я тут один всё это тащу, понимаешь?! Один! А ты просто… живёшь. Как будто меня вообще нет. — Ты орёшь потому что не можешь признать — ты сам не знаешь, чего тебе нужно, — рвёт Ицков резко. — Ты хочешь, чтобы я был рядом? Или чтобы я ушёл? Тогда скажи. Скажи прямо. — Хочу, чтобы ты сдох, — выплёвывает Серёжа, не веря, что сказал это. И сразу всё застыло. Дима двинулся. Не раздумывая. Резко. Рука сорвалась сама, будто его всего перехлестнуло. Пощёчина. Звонкая. Не унизительная — яростная. Ответ на всё, что накопилось. — Ну, раз так, — выдохнул он. — Раз ты этого хочешь. Пауза. Обоим стало не по себе от тишины. Серёжа отшатнулся, лицо пульсировало, но не это болело. — Ты ударил меня, — хрипло. Дима стоял. Накатившее — не сползало. — Не должен был. Да. Но он не отводил взгляда. Не извинялся. Просто дышал тяжело, сжав пальцы. — Но ты, блять, тоже не святой. Серёжа дёрнулся, как только тишина зависла между ними. Развернулся и пошёл. Не хлопнул дверью, просто — ушёл. Плечи подняты, руки сжаты в кулаки, будто это — вся защита, что осталась. Он шагнул в свою комнату, и там, в полутьме, вдруг ощутил, что просто не может больше держать лицо. Всё будто вывалилось с костей. Но он не успел даже опереться о стену — дверь за спиной приоткрылась. Тишина. Потом шаг. — Не уходи, — тихо. Голос Димы уже не звучал как раньше. Ни раздражения, ни гнева. Только… усталость. Серёжа не повернулся. — Я не ухожу. Я просто хочу, чтоб ты не смотрел. Секунда. Две. Дима не двинулся с места. — Я не смотрю. — Всё равно чувствуешь. Он сел на пол у кровати. Просто сел — как есть, как будто всё обрушилось. — Мне больно, понял? — сказал Дмитриев. Слова вываливались, как будто сам не знал, что именно скажет. — Мне так, блять, больно, что даже дышать тяжело. Потому что ты можешь просто сделать шаг — и всё рушится. Потому что мне хочется тебя ненавидеть, но не выходит. Потому что я сам не знаю, кто я теперь, если ты не рядом. Он поднял голову, и в темноте глаза блестели. — Я не сильный. Я не справляюсь. Провёл ладонью по лицу, будто стирая всё, что ещё держалось. — Я думал, если выгоню тебя, станет легче. Если забуду, станет легче. А стало только хуже. И тогда тишина заполнила всё. И только дыхание — в два такта. Секунда. Другая. — Всё, — прошептал он. — Я просто устал. Дима не сказал ничего. Просто медленно подошёл и сел рядом, прямо на пол, рядом с голубоглазым. Тот почувствовал это сразу — чужое тепло, которое будто врезалось в ледяной кокон, что он успел выстроить вокруг себя за эти дни. И тогда Серёжа всё‑таки посмотрел. В тусклом полумраке, при свете, что просачивался из коридора, глаза Ицкова казались особенно зелёными. Но не в том своём вызывающе-ядовитом оттенке, каким они часто горели. А каким‑то тихим. Настоящим. В них не было ни упрёка, ни злости, ни притворной мягкости. Только тишина. И что‑то, что можно было принять за понимание. Или надежду. Серёжа не выдержал. Его плечи дрогнули, и он чуть опустил голову — будто сломался где‑то посередине движения. Он не плакал. Уже нет. Просто дыхание было тяжёлым, губы подрагивали, и внутри всё звенело. Просто медленно, почти неосознанно, опёрся на Диму плечом. И тот не сдвинулся. Не сделал ни одного лишнего жеста. Он просто остался сидеть рядом, позволяя ему быть. Позволяя себе — тоже. — Не уходи больше, — глухо прошептал Серёжа. Едва слышно, будто самому себе. И даже не ждал ответа. Но почувствовал, как рядом разжались пальцы, как-то осторожно, медленно — будто сам Дима пытался не сорваться. Будто тоже не знал, что сказать, чтобы не разбить то, что ещё можно было сохранить. Младший не сразу оторвался от взгляда старшего. В этом молчании было что-то, что нельзя было выразить словами — смесь боли и надежды, которая постепенно оттаивала внутри. Он всё ещё ощущал тяжесть прошлых дней, но рядом с Димой казалось, что эта тяжесть становится чуть легче, как будто можно перевести дыхание. Он почувствовал, как плечи расслабляются, будто позволил себе наконец опустить барьеры. Взгляд Димы оставался неподвижным, но в нём теперь сквозила не только настороженность или раздражение, а что-то гораздо глубже — понимание, и что-то почти нежное. Серёжа думал о том, как давно он перестал доверять кому-либо. Как многие годы он учился скрывать настоящие чувства за маской равнодушия и цинизма. И вот сейчас, сиживая рядом, в тишине, он позволял себе быть другим — уязвимым, настоящим. Рука Димы не спешила отводить прикосновение, а наоборот, чуть крепче сжала его ладонь. Это не было давлением, скорее — тихой поддержкой, которую сложно было отвергнуть. Он подумал, что Ицков не такой, каким он его представлял раньше — не только холодный и резкий, но и способный понять, принять. Взгляд его был простым, без лжи и масок, и в этот момент Серёжа захотел, чтобы так было всегда. Внутри сжималось что-то тонкое и болезненное — страх, что это может сломаться, что раны откроются снова. Но сейчас было слишком много настоящего, чтобы отступать. Он позволил себе улыбнуться — небольшой, почти несмелый, но искренний. Этот момент стал точкой, когда всё, что было между ними, перестало быть только обрывками и недосказанностью. Дмитриев тихо сказал: — Спасибо, что остался. Слова прозвучали чуть ли не впервые с такой силой и искренностью. И в ответ Дима кивнул, не отрывая от него взгляда. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена смыслом, который не нуждался в объяснениях. Серёжа чувствовал, как тревога постепенно отступает, оставляя место чему-то новому — и пусть пока неясному, но живому. Было непонятно сколько прошло времени — минуты, может, полчаса. В комнате всё так же горел тусклый свет, неяркий, словно и он понимал, что вмешиваться в эту тишину было бы неправильно. Серёжа чуть сдвинулся, прислушиваясь к дыханию рядом. Удивительно, как даже это — ровное, спокойное — начало успокаивать его самого. Он не смотрел в лицо Диме, но ощущал его присутствие слишком отчётливо: как тепло через ткань рукава, как прерывистые колебания в воздухе от почти неслышимого выдоха. Младший еще больше облокотился на него, сначала просто чуть наклонился, а потом как будто не выдержал — позволил себе. Голова легла на плечо Димы, и тот не отстранился. Даже наоборот — будто бы чуть наклонился к нему в ответ, едва уловимо, почти неощутимо, но Серёжа заметил. Почувствовал. Хотелось сказать что‑то, объяснить, но вместо слов вышел только выдох, немного дрожащий. Пальцы слегка задели колено старшего, не специально — просто так вышло. Тот чуть шевельнулся, но не убрал руки, не встал. Только спросил негромко, с обычной своей прямотой: — Ты сейчас в порядке? Голос был чуть хриплый. Без пафоса, без жалости. Просто ровный, немного осторожный. И в этом спокойствии было то, чего Серёже катастрофически не хватало. Он не ответил. Только кивнул, но задержался. Всё внутри ещё вибрировало от ссоры, от слов, сказанных сгоряча, но теперь эта вибрация уходила куда‑то вглубь, в затихающую волну. А на поверхности оставалось только тепло, почти неуверенное. Сидящий рядом Дима не двигался. Только находился рядом. И от этого Серёже вдруг стало так странно спокойно, что внутри защемило. Он поднял взгляд. Луна отражалась на Диминой щеке, блекло серебрилась в уголке глаза. Лицо — сосредоточенное, уставшее, немного угловатое. И всё же… красивое. Чересчур. Слишком для того, чтобы он мог не смотреть. — Не смотри так, — пробормотал вдруг Дима, не поворачиваясь. Серёжа вздрогнул. — Как? — Как будто я… не знаю, особенный. Не надо. — Но ты… — начал было Серёжа и осёкся. А что дальше? Что он вообще собирался сказать? Слишком откровенно. Слишком рано. Он зажмурился. Он почти готов был снова отодвинуться — но рука Димы коснулась его затылка. — Не надо ничего говорить, — произнёс он почти шепотом. — Просто посиди так. Хоть немного. И Серёжа остался. Не отодвинулся. Не убежал. Не спрятался, как бы наверняка сделал раньше. Потому что впервые за долгое время чувствовал, что быть рядом — это не стыдно. Что его не судят, не ломают, не пользуются. За окном лениво шел снег, и каждый хлопья, казалось, нёс с собой часть вымотавшегося за день воздуха. Холод оставался за стеклом, внутри было тепло — странное, почти неуместное после всего, что случилось между ними. Спустя какое-то время, они лежали на старом, скрипучем диване, каждый на своей половине, но между ними всё равно не оставалось места. Колени почти касались, плечи — тем более. Серёжа чувствовал, как бьётся сердце у Димы — тихо, ровно, но будто слишком близко, будто под его кожей. Молчали долго. Даже взглядов почти не было. Только дыхание. Только внутреннее гудение под рёбрами. — Ты спишь? — вдруг спросил Серёжа, сам не зная, зачем. — Нет, — глухо ответил Дима. — Думаешь, я мог бы? Серёжа чуть улыбнулся. Слишком горько. — Я просто… не знаю. Всё кажется неправильным. И правильным одновременно. Он не думал, что это скажет. Просто выскользнуло — как правда, которую больше нельзя держать внутри. Дима молчал. Потом повернулся к нему лицом. Медленно, но решительно. И в его взгляде было что-то совсем не знакомое. Не снисходительное. Не грубое. Не маска. Просто — настоящее. — Я тоже не понимаю, что мы делаем. — Но тебе хочется этого? Дмитриев не ответил. Но кивнул. Один раз. Точно. И замер. А потом — сам потянулся. Поцелуй вышел неожиданным. Мягким. Неспешным. Но слишком настоящим, чтобы остаться просто поцелуем. Дима вздрогнул, но не отстранился. Его ладонь скользнула к шее Серёжи — неуверенно, почти с осторожностью. И всё-таки он задавал темп. Как в ту ночь, как на кухне, где молчал, но смотрел. Так и сейчас — он будто не приказывал, но всё решал. Дмитриев сдался. Распахнулся, будто этот вечер — последнее, что ему подарили. Поцелуй стал жаднее. Глубже. Дима потянул его ближе, так, что между ними не осталось воздуха. Пальцы — на спине, под футболкой, горячие, почти требовательные. Младший задыхался — не от страсти даже, а от того, насколько он нужен. Нужен кому-то. Диме. Сейчас. Он поддался, отдался, растворился — в этом жаре, в чужом дыхании, в ощущении, что больше нет ни предательства, ни одиночества, ни боли. Только их двое. Чуть позже поцелуй был не спешный — вязкий, тягучий, как медленно растворяющаяся таблетка под языком. Не как в кино — с идеально выверенными движениями, а живой, с неточностями, с шумом дыхания, с нарастающим теплом где‑то в груди. Дима отстранился первый — на пару сантиметров, и посмотрел. Просто — посмотрел, с таким вниманием, будто пересчитывал каждый ресничный изгиб на лице Серёжи. — Ты уверен? — голос хриплый, низкий. Серёжа кивнул. Тихо. Он не смог бы сейчас произнести ни слова. Всё в теле было слишком горячим. Тонким. Хрупким. Ицков понял. Он подтянул его ближе. Руки — на спине, под тканью. Скользнули по позвоночнику, будто запоминали на ощупь. Дыхание тяжелело, как и воздух между ними. Их рты снова встретились. Глубже. Сильнее. Серёжа дрожал. Не от страха От близости. От того, что позволял себе быть рядом. Открытым. Нужным. Желанным. Он не знал, куда девать руки. Хотелось тронуть — везде. Погладить. Запомнить. Убедиться, что Дима здесь, что это не сон, не глюк. Не бред желания. — Дима… — выдохнул тихо. Едва слышно. Но тот откликнулся, как будто это имя включало в нём что‑то большее, чем просто реакцию. Он закрывал глаза, будто от света. Хотел раствориться, исчезнуть в этих прикосновениях. — Скажи, если не хочешь, — снова шёпот. Но Серёжа только зашептал в ответ, губами к его щеке: — Хочу. — Точно? — Замолчи. И Дима улыбнулся. Едва. Почти неразличимо. Но в этой улыбке было всё: обещание, боль, страсть. Пальцы Димы зависли на резинке штанов — будто не мог решить, сделать следующий шаг или остаться в этом касании. Давление было почти невесомым, но внутри Серёжи всё застонало — нервы, дыхание, сердце. Как будто одно только это движение рвало границу, тонкую, но заметную, между просто быть рядом и быть ближе всех. Он не отстранился. Не сказал «нет». Просто поднял взгляд. И Дима посмотрел на него. Долго. Словно читал, по глазам, по щекам, по дрожащей линии губ. Не спрашивал, но спрашивал. Не настаивал, но знал, что ещё чуть‑чуть — и границы исчезнут. Серёжа кивнул. Почти незаметно. Он не мог больше ничего сказать. Горло жгло. Губы были тёплыми от поцелуев, а в голове — гулкий звон. Дима медленно стянул с него штаны вместе с бельем. Не спеша, без суеты. Словно каждое движение — разрешение. Пальцы оставляли следы, лёгкие, будто огоньком. Он гладил по бедру, по животу — коротко, честно. Серёжа лёг, развернувшись к нему. Весь в напряжении. В ожидании. В этом не было ни спешки, ни животной страсти — только что‑то пугающе интимное. Дима наклонился, провёл губами по ключице. Затем ниже. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра. Серёжа судорожно вдохнул. — Не бойся, — только и прошептал Дима, будто ветером в ухо. — Я всё понимаю. Губы оказались ниже. Прикосновения — нежные, вдумчивые, будто бы сам процесс важнее результата. Серёжа зажмурился. Он не знал, что думать. Тело будто не его. Он ощущал всё — от тяжести дыхания до странной щекотки, до жара, до трепета, до… мурашек на шее. И самое пугающее — он не хотел, чтобы это заканчивалось. Каждое движение, каждый вдох, каждая секунда этого странного единства вымывала из него весь мусор, все сомнения, всё прошлое. Оставалась только правда. Ощущение чужого тепла. Ладони, сжимающей его запястье, будто держит, не даёт упасть. Он издал тихий, глухой звук — то ли вздох, то ли стон, сам не понял. Голова опрокинута назад, веки тяжёлые. Под рёбрами — будто кто-то свернулся, пушистый, дрожащий комок тепла. Руки сжались в простыню. Он ощущал дыхание Димы — влажное, горячее, обжигающее кожу так, что почти щекотно. От этих касаний хотелось дёрнуться, убежать — но и остаться. До конца. Язык Димы скользнул где-то ниже живота — медленно, влажно, чуть дерзко. Серёжа вздрогнул. Губы немного приоткрылись. Он не мог видеть ничего, только чувствовать — каждую точку на теле, к которой прикасались пальцы, тянущиеся выше, мягко, как ветер. Он не говорил ни слова. Даже не дышал по‑настоящему. Каждое движение — будто на грани. Пальцы Димы прошлись по внутренней стороне бедра, затем приподняли его ногу — и всё затрепетало ещё сильнее. Простыня шуршала под телом, будто дышала вместе с ним. Губы коснулись еще ниже — не сразу, будто просили разрешения. Серёжа зажмурился, почти болезненно. Всё тело напряглось. Не от отвращения, не от страха — от весомости момента, от тишины между ударами сердца, от того, как глухо звучит собственное имя в чужом горле, не вслух. А потом… Контакт. Мягкий, тёплый, влажный. Старший коснулся языком головки, аккуратно. Не спешил. Двигался медленно, будто пробуя. То чуть глубже брал, то почти невесомо. Его ладони удерживали бёдра, пальцы вдавились в кожу. Иногда поглаживал, иногда только сжимал. Серёжа всхлипывал — не от боли, а от перенасыщения. Его спина выгнулась дугой, потом опала, он схватился за подушку, сжав её, будто это хоть что-то спасёт от того, что происходит внутри. Было так… странно. Так правильно. Так чуждо, и в то же время — будто это должно было случиться именно так. Без диалогов. Без объяснений. Без планов. Ицков дышал неровно, всё сильнее вжимаясь, задавая свой ритм. То останавливался, будто наблюдая за ним, то продолжал, будто слышал каждый его сбитый вдох. От этих взглядов Серёже становилось жарко — от того, как он на него смотрел, будто не просто тело, не просто момент, а что‑то важнее. Страшнее. Дима ловко поднимался вверх, к поясу, вжимая ладони в талию — тёплые, сильные, с чуть дрожащими подушечками пальцев. И вдруг — короткое, хищное движение. Он чуть прикусил кожу — не больно, но так, что Серёжа выдохнул и выгнулся от неожиданности. Потом снова нежность. Каждое движение — будто знал маршрут заранее. Он точно знал, где пройтись языком, где задержаться дольше. Одна рука — всё ещё на бедре, вторая — чуть выше, на груди, пальцы медленно прочерчивали линии, будто подготавливая его. Когда он коснулся самым кончиком языка — Серёжа выдохнул. Больше не сдерживался. Не мог. Губы Димы сомкнулись, медленно. С нажимом. Он двигался размеренно, глубоко, будто наслаждаясь этим. Иногда отстранялся, будто давая Серёже перевести дух, а потом снова возвращался — с ещё большей уверенностью. И каждый раз, ускоряя темп. Когда поднимал на него глаза — в них было нечто безумное. Не похоть. Не жажда. А почти… зависимость. Серёжа стиснул простыню. Его ноги дрожали. Пальцы цеплялись за ткань, за воздух, за самого себя. Он боялся издать хоть один громкий звук — но губы сами открывались. И когда он почувствовал, что уже почти не выдерживает — Дима усилил темп, сильнее сжимая бедра, будто не отпустит, пока не закончит всё до конца. — Посмотри на меня, — хрипло. Серёжа едва повернул голову. Зрачки дрожали, взгляд мутный. Он не отстранился. Всё закончилось — резко, тяжело, с шумным выдохом, сжимая бёдра Серёжи руками так, что тот почувствовал боль под кожей — Дима не отодвинулся, не отпрянул, не отвернулся. Сглотнул. Он остался, будто хотел удержать каждый остаток этого момента, будто это было не просто. Не только. Тёплое дыхание касалось всё ещё дрожащей кожи, а потом — медленное движение губ, не в спешке, не по нужде, а… с какой-то странной нежностью. Как будто он благодарил. Как будто каялся. Или понимал что-то, чего Серёжа сам себе не позволял осознать. Он чувствовал, как дрожат его ноги. Как всё внутри сжимается в бесформенный ком — от стыда, от боли, от острого желания прижаться, спрятаться, раствориться. — Зачем ты… — голос сорвался, но Дима даже не поднял головы. Только провёл пальцами по внутренней стороне бедра, будто успокаивал, будто забирал всё напряжение себе. — Хотел, — просто сказал он. Тихо. Глухо. Серёжа опустил взгляд. Его грудь поднималась резко, почти в панике. Не от самого акта. А от того, что он чувствовал после. Эта близость, эта зависимость, этот взгляд Димы — не оценивающий, не торжествующий, а странно… трепетный. Он не знал, куда деться от этого. И не хотел. — Не уходи, — выдохнул он слишком тихо. Дима наконец поднялся. Лёг рядом. Прикоснулся лбом к его плечу. Не обнял — просто был рядом. Этого было достаточно, чтобы Серёжа снова зажмурился, едва не задохнувшись от всего. От того, что происходит. Серёжа чувствовал, как кожа медленно остывает, будто воздух вокруг стал прохладнее. Но под ладонью — всё ещё тёплое плечо Димы. Тот лежал близко, так близко, что дыхание его щекотало шею. На лице было что‑то спокойное, отрешённое, почти детское. Странно видеть таким человека, который не отпускал тебя, не давал вздохнуть свободно ни словами, ни поступками. А теперь — вот он, почти беззащитный. И всё‑таки Дима не отстранился. Не ушёл в себя. Остался рядом, тихо выдохнул, положил руку на ребро Серёжи и чуть‑чуть прижал к себе, будто боялся, что он исчезнет. Дмитриев прижался лбом к его груди, вдыхая запах сигарет и знакомого шампуня. Было спокойно. Странно спокойно. Мысли замедлялись, усталость наваливалась. — Я… — начал было он, но слова так и не родились. И не было нужды. Ицков лишь тихо хмыкнул, почти ласково. Ладонь прошлась по его волосам, и от этого жеста по телу прошёл еле заметный озноб. Серёжа не сказал ничего. Просто остался так. Впервые за долгое время — позволив себе замолчать и не бояться тишины. Они уснули в обнимку. Спина к груди, дыхания почти совпали. Ночь больше не казалась враждебной.

***

Утро. Пусто. Прохладное место рядом. Скомканное одеяло. Ни дыхания. Ни веса чужого тела. Серёжа открыл глаза, не сразу понимая, что происходит. Тихо сел, поджав под себя ноги. Сердце, словно зная ответ, стучало тревожнее, чем нужно было. На тумбочке лежала зажигалка Димы. Но его самого — нигде. И всё, что отозвалось в груди — неприятное, давящее чувство: Он ушёл? Просто… так?