He does the gaze, I’m a victim

— Дима? — позвал он глухо, но в ответ — ничего. Встал. Под ногами холодный пол, в горле пересохло. На автомате пошёл по квартире, тихо, как будто боялся разбудить что-то невидимое. Заглянул в кухню — пусто. В коридор — пусто. Куртка Димы исчезла с вешалки. Серёжа вдруг почувствовал, как в груди пустеет. Он ушёл? Почему не сказал? Почему молча? Почему после всего?.. Ноги подвели, и он почти опустился на пол, сжав руками виски. Он знал, что не должен был ждать ничего — не должен был привязываться, не должен был надеяться, но всё внутри него жило этой надеждой, и теперь она медленно умирала, как костёр, залитый дождём. Его затошнило. От страха, от злости на себя, от этого предательства, которого, возможно, и не было — но ведь он уже однажды ушёл. Рука потянулась к телефону — пусто. Ни сообщения, ни звонка. Ни слова. Серёжа сидел так несколько минут, глядя в пол, пока не услышал слабый шум… почти неразличимый, будто вода. Резко поднялся. Шаги — осторожные, как будто подходил к бездне. Дмитриев замер у двери в ванную и прислушался. Слышался плеск. — …Дима? — голос дрожал, но на этот раз — со смесью облегчения и какого-то нарастающего стыда. Ответа не было. Только шум воды. Душ работал. Ицков не ушёл. Не бросил. Просто был здесь. Всё это время. Серёжа отступил на шаг назад, вдруг ощутив, как колени стали ватными. Его трясло. Хотелось плакать, хотелось смеяться, хотелось сжечь эту квартиру и спрятаться под пол. Он чуть не разрушил всё внутри себя, даже не проверив. Дверь в ванную приоткрылась с лёгким скрипом, и облако пара вырвалось в коридор. Младший замер, сжимая край своей футболки, которую даже не заметив накинув. Из-за пара почти ничего не было видно, только очертания худощавой фигуры, движения, шум воды стихал.  Потом — тишина. Дима вышел, вытирая волосы полотенцем, босой, с каплями воды, медленно стекающими по ключицам. Его лицо — уставшее, спокойное, будто он провёл обычную ночь. Будто всё было нормально. — Ты чего тут стоишь? — спросил он, глядя в упор, без насмешки, но с каким-то внутренним напряжением, будто чувствовал — что-то не так. Серёжа хотел сказать что-то. Хотел выдохнуть: «Ты ушёл», «Я думал…», «Ты снова…» — но язык не поворачивался. Вместо слов — только жалкий всхлип, который вырвался, как судорога. — Эй… — Дима шагнул ближе, не дотрагиваясь. — Ты чего? — Я думал, тебя нет, — выдавил он. — Просто… проснулся — и подумал, что ты… — он замолчал, закусил губу, отвёл глаза. — Прости. Старший молчал секунду-другую, потом бросил полотенце на плечо и тихо сказал: — А если бы я ушёл, ты бы что? Дмитриев сжал пальцы в кулаки. — Я бы… ничего. Просто… Не знаю. Зачем ты спрашиваешь? — Потому что ты так побледнел, будто мир рухнул. А я просто в душ пошёл. Серёжа отвёл взгляд и только кивнул. Мелко, сдержанно. Но грудь колотилась так, будто он пробежал марафон. — Я не ухожу, — вдруг сказал Ицков. Тихо. Почти шёпотом. — Не сегодня. Серёжа не ответил. Только посмотрел на него — быстро, мимо, чтобы тот не увидел, как дрожат веки. И, не сдержавшись, шагнул ближе. Чуть ближе, чем надо. Не обнял. Просто рядом. Просто чтобы почувствовать, что он тёплый. Настоящий. Оба стояли так, как будто всё, что между ними — тонкая трещина, по которой может пойти раскол. Но пока что она держалась. Никто не сделал шаг назад. Это было странно. Обычно все отступали. Или он сам отступал — как от огня. Но сейчас Дима остался на месте. Почти касаясь. Почти обнимая. Хотя не прикасался вовсе. — Ты дрожишь, — наконец тихо сказал он, глядя куда-то в сторону плеча Серёжи. — Опять плохо спал? Серёжа пожал плечами, еле заметно. Взгляд — на пол. На его ступни. На капли воды, которые скатывались с его ног и оставляли следы. Будто доказательства того, что он здесь. Что не ушёл. — Я просто… испугался, — почти беззвучно. И почему-то добавил: — Ты всегда уходишь. Ицков выдохнул, будто сжал зубы. Потом сказал, глядя прямо в него: — Я не знал, что это важно. Серёжа дернулся было ответить — колкость уже рвалась наружу, горела за грудной костью, но не смог. Только прошептал: — А ты теперь знаешь? Старший медленно протянул руку — так, будто боялся спугнуть. Коснулся плеча. Сначала осторожно. Потом сильнее. Ладонь легла на затылок, тёплая, тяжёлая. И вдруг он прижал его к себе. Тихо. Словно извинился этим жестом. Словно признал: да, я виноват. И да — мне важно. Серёжа в этот момент замер. Сжал пальцы в его футболке. Несильно. Но так, будто без этого касания снова развалится на части. — Можно я побуду так немного? — тихо, почти детски. — Будь сколько хочешь, — ответил Дима, не отпуская. Тишина между ними больше не казалась страшной. Она стала — мягкой. Тёплой. Как одеяло, под которым можно спрятаться от всего. Дмитриев чувствовал его дыхание — у самого виска. Влажную кожу, запах ягодного геля для душа, чуть слышный стук сердца. Всё это было настолько живым, настолько настоящим, что захотелось остановить момент. — Я не хочу, чтобы ты снова исчез, — шепнул он. И тут же добавил: — Даже если просто в душ. — Я постараюсь предупреждать, — мягко усмехнулся Дима, целуя его в висок. Настолько быстро, что Серёжа едва понял — это вообще было? Он прижался ближе. Всё сильнее. Наконец — обнял его по-настоящему.  — Пойдём ещё полежим? Я тебе расскажу кое что. — тихо, будто между делом, но с какой-то странной осторожностью спросил он, всё ещё не отпуская. Серёжа кивнул, не говоря ни слова. Просто вздохнул, уткнулся носом в его плечо. Всё внутри всё ещё дрожало, как бывает после дурного сна — но рядом с ним было немного теплее. Не спасительно, но чуть-чуть легче. *** Они вернулись в комнату после совместного ужина. Дима лёг первым, потянулся к одеялу, откинул угол, чтобы тот устроился рядом. Без слов. Не приказывая, не настаивая. Просто — ждал. И Серёжа лёг. Осторожно, как будто боялся разбудить что-то хрупкое, что только-только успокоилось внутри. Ткань простыней была тёплой от их тел. Ицков повернулся на бок, не торопясь. Взгляд — прямо в глаза. И в этих глазах — всё: извинения, усталость, попытка понять, как быть. Странная нежность. Почти щенячья. Такая, какую не ждёшь от него вообще. — Ты в порядке? — негромко. Младший промолчал. Просто придвинулся ближе, ткнулся лбом ему в подбородок. Рука скользнула под рубашку, едва касаясь — чтобы убедиться, что он здесь. Что остался. Что дышит. — Не уходи ночью, ладно? — выдохнул он. — Даже в туалет. Дима усмехнулся. Почти беззвучно. Его ладонь легла на затылок, потом — вниз, вдоль шеи, на спину. Там и осталась, не двигаясь. Как якорь. — Я с тобой. Пока хочешь. — А если всегда? — Тогда всегда. Они молчали ещё долго. Дышали в унисон. Иногда взгляд встречался — медленно, случайно. Иногда пальцы — случайно — касались, не уходя обратно. Потом Дмитриев, наконец, позволил себе расслабиться. Прилёг ближе, вжавшись в его грудь, склонившись почти как ребёнок. Дима положил подбородок ему в волосы. И всё. Ни одного лишнего слова. Так и уснули. В тихом, медленном, правильном касании. В хрупком почти-счастье, которое боялись спугнуть. *** А проснулся от запаха. Не резкого — нет — а тёплого, как бывает дома, если мама рано встаёт и жарит что-то хорошее, чтобы позвать потом с порога: “Проснись, солнышко, завтрак стынет”. Только это не был дом. Не мама. И не солнышко. Сначала голубоглазый не понял, где он. Ощущения были смазанные, будто после слишком мягкого сна. Простыня — чужая. Рубашка — тоже не его. И комната. Он медленно сел, огляделся. Тихо. За окном — серое утро, пасмурное, но без дождя или снега. В комнате было тепло, пахло чем-то жареным и почему-то… мёдом? Или это просто остаток от того, как вчерашний вечер всё ещё держался в воздухе. Одеяло сползло на пол, и Серёжа чуть дёрнулся, поднял его обратно. Потом встал. Ноги голые, пол прохладный. Он подошёл к двери, открыл чуть-чуть, чтобы не скрипнула, и выглянул. На кухне кто-то стоял спиной, слегка покачиваясь под музыку, которую он едва слышал — тихо, почти на уровне дыхания. Сначала Серёжа испугался — а вдруг кто-то чужой? А потом — понял. Это он. Точно. Старший был в той самой чёрной футболке, которую он вчера бросил на стул, и в домашних штанах, немного скомканных. Волосы — мокрые, значит, был в душе. Значит, не ушёл. Значит, рядом. Он жарил яичницу, одной рукой держал лопатку, другой — кружку. Ицков был почти умиротворённым, в этом утреннем свете казался старше, спокойнее. Он не сразу заметил, что тот вышел из комнаты. — Ты чего, — хрипло сказал Дима, оборачиваясь. — Я хотел принести. Тебя разбудить. — Я думал, ты ушёл. — Нет, — коротко, уверенно. Потом чуть тише: — Я просто проголодался. Младший молча подошёл ближе. Ицков протянул кружку. — Кофе? — А есть чай? — Сладкий. С мёдом. Твой. Он не стал спрашивать, откуда Дима вообще знает, что он любит чай с мёдом. Просто взял. Сел за стол. Смотрел, как тот выкладывает яичницу на две тарелки, нарезает хлеб, ставит маленькую баночку с вареньем, возможно, купленная давно. Серёжа почувствовал, как горло сжало что-то странное. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — За утро. Парень на против ничего не ответил. Просто сел рядом, начал есть, как будто они так делали всегда. Как будто всё это — нормально. Как будто не было вчера, и всех тех других дней. Как будто это не хрупкая пауза, а настоящее. Серёжа ел медленно. Запоминал. Как тот жуёт, как держит вилку. Как хмурится, когда закидывает волосы назад. Как щурится от дыма, когда подкуривает на кухне, не спрашивая, можно ли. — Тебе всё нормально? — спросил Дима после паузы. — Ага. Только будто не верится. — Вкусно? — Угу. Он съел почти всё, вытер губы, глядя на кружку, и вдруг сказал: — Мне не снилось, да? Что ты остался. Дима потянулся через стол, подцепил пальцем его запястье. Не сильно. Просто коснулся. — Не снилось. После завтрака они молчали. Но не потому, что нечего было сказать — просто не спешили. Слова мешали бы тишине, в которой не было ничего пугающего. Ицков так и остался на кухне, прислонился спиной к стене, курил в открытое окно, смотрел в пустоту. Серёжа мыл кружки, вытирал их аккуратно, будто это что-то важное. Потом принёс ему воды. Потом просто сел напротив. — Ты куда-то пойдёшь сегодня? — спросил он, тихо, почти неуверенно. — Нет, — ответил Дима. — Если ты не против. Он не был против. Он даже не понял сразу, насколько сильно не был. Просто кивнул. День проходил в медленном темпе, как будто время нарочно дышало реже. Ицков почти не выходил из комнаты. Иногда открывал окно нараспашку, иногда надевал наушники. Что-то писал от руки. Серёжа не спрашивал. Сам он пересматривал какие-то старые фото в телефоне, листал сообщения, не отвечал ни на одно. Пару раз мама звонила — он сбросил. В голове было глухо, как в пустой квартире без мебели. Только редкие фразы и ощущение, что всё, что нужно, сейчас здесь. После обеда они опять пересеклись на кухне — почти случайно. Разогревали еду молча. Ел Дима, Серёжа просто сидел рядом. В какой-то момент тот предложил: — Можем что-то посмотреть. Если хочешь. — Фильм? — Или сериал. Мне всё равно. Они посмотрели. Даже не весь — что-то лёгкое, с блеклыми цветами, непонятным сюжетом. Ни один из них не вникал. Просто сидели, иногда комментировали. Серёжа даже один раз засмеялся — тихо, будто сам испугался. Дима мельком на него глянул, с таким лицом, будто что-то вспомнил. Потом опять отвернулся. К вечеру за окном потемнело. Сначала слегка — как будто кто-то убавил яркость. Потом всерьёз. Дмитриев вышел на лестницу — на пару минут. Просто подышать. Холодный воздух был резким, но он остался, опираясь на перила. Смотрел вниз. Ни одного окна напротив не горело. Только их. — Ты там не замёрз? — раздался позади голос. Он обернулся. — Нет. Просто… не знаю. Ицков закурил рядом, молча. Они стояли рядом, не глядя друг на друга. Тишина была густой. Как перед чем-то. Или после. — Пойдём внутрь, — сказал Ицков. — Уже холодно. Сережа не понимал, с чего всё началось. Может, с того самого взгляда в коридоре, когда увидел его впервые. Или когда услышал голос через стену. Или с того, как он молчал в темноте, будто знал, как именно должна звучать тишина, чтобы не напугать. И теперь парень не мог провести границу. Где просто интерес, где страх, где зависимость. И что из этого важнее. Он знал, что Дима может уйти в любую секунду. Встать и исчезнуть — без причин, без объяснений. И именно это не давало дышать. Потому что он слишком быстро стал важным. Слишком рано стал своим. Даже не замеченным — просто необходимым. Младший чувствовал его в воздухе. Даже когда тот был в другой комнате. Особенно — когда не было. Он вспоминал, как держал его за руку, когда бинтовал рану. Как тряслась собственная ладонь. Как не мог отвести глаз от того, кто раньше пугал — а теперь пугал тем, насколько стал родным. Смешно. Он не знал, кто такой Дима на самом деле. Ни деталей, ни фактов. Только взгляд, голос, сигареты на кухне, порезанная рука, несмешные шутки, глаза, когда тот говорил о матери. Слишком мало. Но и слишком много. Всё остальное теряло контуры. Мир был неважен. Важен стал он — с его усталостью, с сухими губами, с вечной отстранённостью, которая иногда исчезала. Голубоглазый не знал, чего ждёт. Он просто хотел, чтобы тот остался. Чего он боится больше — потерять его или приблизиться ещё сильнее? Теперь он сидел на краю кровати. Смотрел в стену, слушал, как Ицков ходит по комнате. Пахло табаком, немного шампунем, чуть-чуть чем-то чужим, но уже не отталкивающим. *** В комнате было тихо. За окном темнота, растворяя очертания домов в сером мягком воздухе. Свет от уличного фонаря рассеянно падал на подоконник, скользил по полу, зацепив край матраса. На нём лежал Дима — с растрёпанными волосами, в чужой футболке и с тем же выражением, которое у него было после долгих разговоров: спокойным, но не закрытым. Он молчал, но не отдалялся. Серёжа стоял у двери, будто колебался — можно ли подойти. Всё внутри требовало быть ближе, но страх спугнуть эту хрупкую тишину мешал сделать шаг. — Будешь стоять там весь вечер? — тихо сказал старший, не открывая глаз. Голос у него был низкий, будто тёплый. От него немного защекотало внутри, и Дмитриев, чуть поёжившись, всё же подошёл. Сел рядом, сначала не касаясь. Лёг потом — осторожно, как будто боялся сделать что-то неправильно. Голова его была на одном уровне с плечом Димы, но не ближе. — Тебе удобно? — всё тем же голосом спросил тот. — Да… — выдохнул Серёжа, не зная, куда смотреть. Пауза. А потом зеленоглазый медленно положил руку ему за спину, не давил, не тянул — просто оставил её там, как будто так и должно быть. И всё стало легче. Серёжа чувствовал, как дышит другой человек. Как медленно поднимается и опускается грудная клетка. Как тихо хрустит старый матрас под их телами. Как сердце стучит где-то внутри — сильно и неровно. — Знаешь, — начал он, не глядя, — я не думал, что так получится. — Что? — Дима чуть повернулся, его голос стал ближе. — Что я не смогу больше спать один… — еле слышно выдохнул Серёжа, — если ты вдруг уйдёшь. Даже не потому, что мне страшно. Просто… будто воздух другой будет. Он не знал, зачем сказал. Просто не мог не сказать. В ответ молчание. Но пальцы на его спине чуть сжались, будто подтвердили: он слышит. — Я не уйду сегодня, — произнёс наконец. Серёжа не улыбнулся. Просто закрыл глаза и чуть сильнее прижался к нему лбом. Это был самый безопасный момент за весь день. Никаких обещаний. Никакой уверенности. Но сейчас — они были рядом. И это было самым настоящим. *** Оба проснулись рано — не от будильника, не от солнца, а от того, как воздух резко сжался от звука кашля. Младший согнулся почти пополам, сидя на кровати, обхватив себя за рёбра. Грудь будто сдавило изнутри, горло жгло, глаза слезились. Всё тело било мелкой дрожью, как от холода, но одеяло было тёплым, и рука Димы — рядом. — Эй… — сонный голос сразу стал тревожным. — Слышишь? Что с тобой? Серёжа снова кашлянул, сжав кулаки в постели, как будто пытался удержать дыхание, заглушить этот рвущийся изнутри звук. Ему казалось, что он сейчас либо вывернется наизнанку, либо провалится куда-то глубже под кожу — туда, где всё внутри уже горело и ломало. Старший сел резко, приподнявшись на локтях. Его рука легла на его плече, вторая — на лоб. — Ты горячий, — сказал он тихо, но как-то отрывисто. — У тебя лихорадка, Серёж. Голубоглазый кивнул, не открывая глаз, будто сам это знал, но не мог ничего с этим поделать. По виску стекает пот, дыхание сбивчивое, губы сухие. Он снова сжал зубы, чтобы не закашляться прямо в лицо Диме, но тот и не думал отстраняться. — Сейчас. Я… — Ицков встал, босиком, на автомате накинув на него одеяло. — Сейчас, подожди. Я найду что-нибудь. Хоть что-нибудь. Серёжа не ответил. Лёг обратно, свернувшись в узел, будто тело его больше не слушалось. Его лихорадило — то бросало в жар, то в холод, и всё вокруг плыло, будто он лежал на воде, медленно погружаясь. Из кухни доносились торопливые шаги, звук открываемых шкафов. Что-то упало. Ругательство. Потом — кран. Шум кружки. А потом снова голос: — У меня есть пара жаропонижающих… выпьешь, хорошо? Он не мог не улыбнуться сквозь горящую кожу. Даже с болью — как-то по-доброму, по-домашнему. Как будто всё это — не страшно, если рядом такой голос. И такие руки, которые, вернувшись, снова коснулись лба. — Потерпи немного, ладно? — Дима сел рядом, положил ладонь на его щёку. — Просто поспи. Я посижу. Серёжа кивнул. Глаза снова закрылись, дыхание сбилось, но сердце стучало чуть спокойнее — рядом кто-то был. Кто-то, кому не всё равно. И этого было достаточно, чтобы не провалиться совсем. Задремал, но не надолго. Всё тело было тяжёлым, в голове пульсировало — будто его простукивали изнутри, как стены на прочность. Когда он открыл глаза, то увидел, как Дима, стоя у шкафа, натягивает джинсы и застёгивает куртку поверх домашней футболки. Младший моргнул, с трудом приподнявшись на локте. — Куда ты? — голос был хриплым, сорванным, словно сгорел за ночь. Старший обернулся. На его лице была эта странная смесь волнения и чего-то упрямо-собранного. Он подошёл ближе, сел на край кровати, склонился к нему, глядя в глаза. — Аптека, — коротко сказал он. — Тебе плохо. Нужно что-то нормальное. Температуру сбить, кашель… всё сразу. Серёжа чуть нахмурился. Он понимал, что это правильно, но в груди что-то сжалось — неприятное чувство, похожее на страх, будто если тот сейчас уйдёт, он исчезнет совсем. — Быстро, — сказал Дима чуть тише, будто прочитал это в его лице. — Схожу и вернусь. Ты просто полежи. Не вставай. Его ладонь легла на лоб — уже не так обжигающе, как раньше. Потом — скользнула по щеке, осторожно, даже мягко, словно Дима боялся случайно задеть что-то хрупкое. — И не думай вставать, — повторил он уже стоя. — Я мигом. Голубоглазый смотрел, как он застёгивает молнию, как шумно надевает кроссовки, на ходу проверяя, взял ли кошелёк. Всё казалось таким будничным, но в этой суете была трещина — как будто между ними появилось что-то, что могло лопнуть, стоит только уйти. — Ты же… вернёшься? — вырвалось у него. Ицков замер у двери. Обернулся. Глаза его блеснули на секунду — то ли от света, то ли от удивления. — Конечно, — сказал он, чуть натянуто, но без тени раздражения. — Я всегда возвращаюсь. Серёжа остался лежать, вжимаясь в подушку, ещё долго чувствуя пальцы Димы на щеке. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу, в груди тянуло, но он упрямо делал вид, что ничего страшного. Мало ли, простыл. Ну и пусть. В конце концов, не впервой. Натянул одеяло выше, закрыл глаза, но мысли уже сбились в неплотный ком, как комья снега, с которых стекла вода. В голове звучало «я всегда возвращаюсь», и он пытался за него зацепиться, будто за крюк над пропастью, но не получалось — тревога всё равно скреблась внутри, будто мышь под кожей. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник, казалось, не шумел, а часы в коридоре тикали глуше обычного. Серёжа вслушивался, как будто в тишине мог услышать шаги Димы на лестнице. Но ничего не было. Он закашлялся — долго, почти до тошноты, и сжал кулаком грудь. Потом зажмурился, будто от этого можно было не чувствовать, как ноет тело. Всё было слегка мутным, как будто смотрел на мир сквозь тёплое стекло. Но он не собирался паниковать. С Димой всё в порядке. Он просто пошёл и скоро вернётся. Всё нормально. Всё нормально. Всё ещё валялся на кровати, подложив под себя куртку старшего. Мутило от температуры. За окном было серо. Солнце то ли не вышло, то ли его кто-то вырубил. Дмитриев зевнул и потянулся, поднимаясь с кровати. На ногах — уже привычная тяжесть. Подошёл к окну. На улице, у самого угла аптеки, что-то шевельнулось. Он прищурился. Сначала подумал, что глючит из-за болезни. Потом понял — что ошибся. После увидел. Дима. Стоял, как будто случайно вышел. Только вокруг него — не случайные люди. Артём. И ещё двое. Он их знал, старые знакомые. Один с капюшоном, второй — в серой куртке, руки в карманах, но так, как будто держит что-то. Встал слишком близко. Дима не отступал, просто молчал. Выглядел… не так, как пол часа, когда был рядом. Холодный. Злой. Один. И всё внутри сжалось. “Нет”, — почти вырвалось вслух. Не думал. Просто схватил кофту с кресла, нацепил кроссовки. Дверь хлопнула так, что аж на лестнице кто-то ругнулся. Плевать. На улице пахло сырым асфальтом. Воздух — тяжёлый, будто набит влажной ватой. Дмитриев свернул за угол. — Я же сказал тебе — не лезь, — это был Артём. Его голос резал, как тупой нож. — Не твоё это дело, — Дима. Чуть тише. Чуть глуше. Но в голосе — камень. — Ты думаешь, он к тебе просто так прицепился? Ты ж сам его таким сделал. — А ты че ревнуешь? Я не пойму что тебя так злит, — холодно бросил Дима. В этот момент они заметили его. Серёжа. Он просто стоял. Мокрые волосы, лицо бледное. Ноги дрожали. Но он не ушёл. — Ещё один, — усмехнулся тот, что в капюшоне. — Ты чего, реально пришёл? — Артём шагнул к нему. — Ты вообще соображаешь, куда лезешь? В таких ситуациях не надо геройствовать, Серега.  — Отойди от него, — голос сорвался. Глупо.  — А то что? После слов всё случилось быстро. Резкое движение. Кто-то толкнул Диму. Серёжа бросился вперёд — не подумав, не поняв. Просто знал, что не может оставить его одного. Даже если страшно. Даже если очень. Затрещал воздух, как будто щёлкнули по проводам. Удар. Плечо. Кто-то схватил за капюшон. Чужой локоть — в скулу. Колени — в грязь. И кто-то сверху орёт, как на войне: — И все сука из-за пидора? Очнись блять, сколько лет мы общались. Все из-за него? — Да, блять, из-за него. Кровь — в горле. Пыль — в зубах. И вдруг всё замерло. Старший встал. Повалил кого-то плечом. Кинулся к Серёже. — Вставай, идиот. — Грубый голос. Но в нём — дрожь. Он схватил его за запястье, рывком поднял. Артём уже отступил. Те двое — ушли первыми, быстро. Артём бросил последним: — Ты сам всё испортил. Не жалей потом. Их больше не было. Шли домой они молча. Младший еле дышал, лицо в крови. Старший — тоже, губа разбита, пальцы дрожат. На лестнице Дима вдруг остановился. — Дурак. — Тихо. Серёжа молчал. — На хера ты вышел? Их было трое. — Ну и что. — Убить могли. — Ну и пусть. Зашли в квартиру. Закрыли дверь. И сели на кухне. Молча. Без звуков. Синяки, кровь, страх находились в воздухе.  Но рядом. Тишина — будто в бункере. Снаружи ещё лил дождь, капли стучали по подоконнику, где-то лаяла собака. А тут — только гул в ушах и собственное дыхание. Серёжа опустился на пол прямо у входа, прислонившись к стене. Кофта соскользнула с плеч. Рука дрожала. Костяшки разбиты в кровь — в первый раз по-настоящему ударил кого-то с яростью. Он даже не думал тогда — просто не смог стоять и смотреть, как Диму загоняют в угол. Это не правильно. Не честно.  Ицков сел напротив, с таким же видом, будто они только что вернулись с войны. Не то чтобы победили — скорее выжили. Оба дышали тяжело, как после бега,  смотрели в пол. — Дай руку, — глухо сказал младший. Слова прозвучали неожиданно мягко. Старший молча протянул — правая рука вся в крови, порез, будто от стекла, чуть выше запястья. Серёжа встал, пошёл на кухню, вернулся с аптечкой. Колени подкашивались, но он держался, что бы не упасть. Он обрабатывал рану аккуратно, почти бережно, но пальцы дрожали, спирт капал мимо. Дима сжал зубы, но не дёрнулся. Только моргнул. — Больно? — почти шёпотом. — Не так сильно, как могло бы, — тихо. Голубоглазый бросил взгляд на его лицо. Впервые за всё время он не видел в нём ни маски, ни надменности, ни усмешки. Только усталость. И что-то, похожее на страх. Не перед болью — перед этим моментом. Перед близостью. После замотал бинт, с усилием прижал. — Ты дрался за меня, — сказал вдруг Дима, глядя на него. Дмитриев не ответил сразу. Сел рядом, прислонился к стене, уронив голову на колени. — Я просто… не мог не выйти.  Молчание. А потом рука — сильная, тёплая, аккуратно коснулась его плеча. Не отстранился. Наоборот, медленно повернул голову и прижался лбом к ключице Димы. Закрыл глаза. Всё болело. Физически и не только. — Я давно не чувствовал себя рядом с кем-то… нормально, — сказал Ицков. Едва слышно. — Не думал, что ты вообще останешься после всего. После того, что ты видел, после… этой грязи. — Мне плевать, — перебил Серёжа. — Я знаю, кто ты. Даже если сам себя не знаешь. — И если ты уйдёшь снова — я всё равно вспомню тебя вот таким. — Каким? — хрипло. — Настоящим. Ицков вдруг опустил голову. Он не заплакал, не дрогнул — просто тяжело выдохнул, будто наконец отпустил груз, который носил годами. Младший поднял глаза, и в следующий момент их лбы соприкоснулись. Ни поцелуя, ни слов — просто касание, тёплое, чуть солёное от пота, крови и влажности. Больше ничего не требовалось. Всё, что нужно было сказать, уже было в этом касании. Доверие. Принятие. Новая реальность, которую никто из них больше не хотели терять. *** Позже, когда оба лежали в комнате, в одежде, не включая света — только тусклый уличный фонарь освещал потолок — Дмитриев прошептал: — Не бросай меня. И Дима, впервые за всё это время, честно ответил: — Не смогу. *** Серёжа лежал боком, не двигаясь, глаза полуоткрыты. Дима спал рядом, дышал ровно. Лицо его было спокойным — впервые с того дня, как они познакомились. Без напряжения, без внутренней защиты. Просто лицо обычного человека, который вымотался до предела, но всё-таки смог уснуть, потому что рядом кто-то был. Серёжа наблюдал за ним молча. И не узнавал себя. Тепло внутри разливалось странно — будто откуда-то из груди, ниже сердца. Он не пытался это анализировать. Просто позволил этому быть. Впервые — без страха, без попытки всё обернуть в шутку или сделать вид, что всё случайно. Он чувствовал, как его тянет к Диме — не так, как раньше, не просто из-за страха или интриги. Сейчас это было… необратимо. Будто каждая черта Ицкова записалась в него — голос, запах, даже то, как он морщит брови во сне. И от этого хотелось не отдаляться, не убегать — наоборот, ещё ближе. К нему. К боли, к прошлому, к будущему, если оно будет. Зазвенел телефон. Дмитриев нехотя протянул руку, не вставая. Экран мигнул именем, от которого когда-то сжимался живот: Он разблокировал. Артем, 12:34 Ты е*анутый? Думаешь, тебе это с рук сойдёт? Ты вообще знаешь, с кем связался? Ты же нормальный был. А теперь у тебя крышу снесло, ясно же. Читал, не мигая. Не чувствовал ничего — ни страха, ни гнева. Только лёгкое безразличие. Будто эта угроза шла не к нему, а к кому-то, кем он был в прошлом. До вчерашнего дня. Закрыл диалог. Даже не ответил. Просто положил телефон обратно и снова повернулся к старшему. Тот чуть шевельнулся, на секунду приоткрыл глаза. — Всё нормально, — прошептал Серёжа и, не думая, положил ладонь ему на грудь, прямо под ткань футболки. Там билось сердце. Настоящее. Сильное. Любимое. Лежащий рядом кивнул, не говоря ни слова. Закрыл глаза. А голубоглазый рядом, прижавшись щекой к его плечу, и думал, как странно — не больно. Как странно — не страшно. Он впервые ощущал не просто влечение. Это было как привязка. Как будто в Диме — весь смысл, ради которого стоило бы вообще остаться живым. Он знал, что потом снова будет тяжело. Что снова могут прийти те, кто помнит. Что снова будет кровь, грязь, страх. Но рядом с этим человеком ему казалось, что всё можно будет выдержать. Просто потому, что они теперь — не одни. Прижался ближе. Не хотел больше ни с кем делиться этим утром. И на секунду вдруг позволил себе представить, как было бы — если бы так было всегда. Они почти не говорили весь день. Ни к чему было. В квартире было тихо, и тишина больше не пугала. Она будто принимала их обоих, укрывала как пледом — запах пыли, немного йода и сухой крови в воздухе, плита, на которой Дмитриев разогревал воду, скрип старого стула, когда Ицков садился за стол… Всё это становилось чем-то вроде языка. Языка двоих, которым не нужно было ни слова, чтобы понимать. Младший видел, как тот морщится, когда шевелит забинтованной рукой. Хотелось снова подойти, приложить ладони, снять боль — хотя бы чуть-чуть. Он не спрашивал, не просил — просто сам подошёл и сел рядом, касаясь плечом. Старший не отстранился. В какой-то момент, уже ближе к вечеру, они просто легли. На ту же кровать, не договариваясь. Всё само — будто давно было понятно, что так и будет. Дима лёг на бок, спиной к нему. Подвинулся ближе. Аккуратно. Без резких движений — так, как будто боялся спугнуть что-то живое и хрупкое. Коснулся его спины. Ткань футболки прохладная, но под ней — тёплая кожа, дышащая и настоящая. Серёжа чуть прижал ладонь — совсем немного, будто просил остаться. И Дима медленно повернулся. Без слов, без выражения — посмотрел. Никто не отвёл глаз. Он не знал, что именно было в этом взгляде — слишком много всего. Усталость, недоверие, страх. Но там же — что-то ещё. Нечто, что не укладывалось ни в один знакомый термин.  Что-то похожее на признание. В этот момент Серёжа потянулся вперёд и обнял его. Просто так. Без повода. Без фразы. Прижал к себе, крепко, без разрешения, как будто иначе бы не вынес. — Я не отпущу, — выдохнул он чуть слышно, прямо в висок. — Я правда не смогу. И когда Дмитриев засыпал, уткнувшись носом в плечо Ицкова, ему казалось, что в первый раз за всё это время он дышит по-настоящему. А впереди — только утро. Новое. Такое, в котором они проснутся уже вместе. И может быть, им хватит этого, чтобы дальше просто не бояться. Так будет лучше. Потому что теперь — они вместе.