He does the gaze, I’m a victim

— Дима? — позвал он глухо, но в ответ — ничего. Встал. Под ногами холодный пол, в горле пересохло. На автомате пошёл по квартире, тихо, как будто боялся разбудить что-то невидимое. Заглянул в кухню — пусто. В коридор — пусто. Куртка Димы исчезла с вешалки. Серёжа вдруг почувствовал, как в груди пустеет. Он ушёл? Почему не сказал? Почему молча? Почему после всего?.. Ноги подвели, и он почти опустился на пол, сжав руками виски. Он знал, что не должен был ждать ничего — не должен был привязываться, не должен был надеяться, но всё внутри него жило этой надеждой, и теперь она медленно умирала, как костёр, залитый дождём. Его затошнило. От страха, от злости на себя, от этого предательства, которого, возможно, и не было — но ведь он уже однажды ушёл. Рука потянулась к телефону — пусто. Ни сообщения, ни звонка. Ни слова. Серёжа сидел так несколько минут, глядя в пол, пока не услышал слабый шум… почти неразличимый, будто вода. Резко поднялся. Шаги — осторожные, как будто подходил к бездне. Дмитриев замер у двери в ванную и прислушался. Слышался плеск. — …Дима? — голос дрожал, но на этот раз — со смесью облегчения и какого-то нарастающего стыда. Ответа не было. Только шум воды. Душ работал. Ицков не ушёл. Не бросил. Просто был здесь. Всё это время. Серёжа отступил на шаг назад, вдруг ощутив, как колени стали ватными. Его трясло. Хотелось плакать, хотелось смеяться, хотелось сжечь эту квартиру и спрятаться под пол. Он чуть не разрушил всё внутри себя, даже не проверив. Дверь в ванную приоткрылась с лёгким скрипом, и облако пара вырвалось в коридор. Младший замер, сжимая край своей футболки, которую даже не заметив накинув. Из-за пара почти ничего не было видно, только очертания худощавой фигуры, движения, шум воды стихал.  Потом — тишина. Дима вышел, вытирая волосы полотенцем, босой, с каплями воды, медленно стекающими по ключицам. Его лицо — уставшее, спокойное, будто он провёл обычную ночь. Будто всё было нормально. — Ты чего тут стоишь? — спросил он, глядя в упор, без насмешки, но с каким-то внутренним напряжением, будто чувствовал — что-то не так. Серёжа хотел сказать что-то. Хотел выдохнуть: «Ты ушёл», «Я думал…», «Ты снова…» — но язык не поворачивался. Вместо слов — только жалкий всхлип, который вырвался, как судорога. — Эй… — Дима шагнул ближе, не дотрагиваясь. — Ты чего? — Я думал, тебя нет, — выдавил он. — Просто… проснулся — и подумал, что ты… — он замолчал, закусил губу, отвёл глаза. — Прости. Старший молчал секунду-другую, потом бросил полотенце на плечо и тихо сказал: — А если бы я ушёл, ты бы что? Дмитриев сжал пальцы в кулаки. — Я бы… ничего. Просто… Не знаю. Зачем ты спрашиваешь? — Потому что ты так побледнел, будто мир рухнул. А я просто в душ пошёл. Серёжа отвёл взгляд и только кивнул. Мелко, сдержанно. Но грудь колотилась так, будто он пробежал марафон. — Я не ухожу, — вдруг сказал Ицков. Тихо. Почти шёпотом. — Не сегодня. Серёжа не ответил. Только посмотрел на него — быстро, мимо, чтобы тот не увидел, как дрожат веки. И, не сдержавшись, шагнул ближе. Чуть ближе, чем надо. Не обнял. Просто рядом. Просто чтобы почувствовать, что он тёплый. Настоящий. Оба стояли так, как будто всё, что между ними — тонкая трещина, по которой может пойти раскол. Но пока что она держалась. Никто не сделал шаг назад. Это было странно. Обычно все отступали. Или он сам отступал — как от огня. Но сейчас Дима остался на месте. Почти касаясь. Почти обнимая. Хотя не прикасался вовсе. — Ты дрожишь, — наконец тихо сказал он, глядя куда-то в сторону плеча Серёжи. — Опять плохо спал? Серёжа пожал плечами, еле заметно. Взгляд — на пол. На его ступни. На капли воды, которые скатывались с его ног и оставляли следы. Будто доказательства того, что он здесь. Что не ушёл. — Я просто… испугался, — почти беззвучно. И почему-то добавил: — Ты всегда уходишь. Ицков выдохнул, будто сжал зубы. Потом сказал, глядя прямо в него: — Я не знал, что это важно. Серёжа дернулся было ответить — колкость уже рвалась наружу, горела за грудной костью, но не смог. Только прошептал: — А ты теперь знаешь? Старший медленно протянул руку — так, будто боялся спугнуть. Коснулся плеча. Сначала осторожно. Потом сильнее. Ладонь легла на затылок, тёплая, тяжёлая. И вдруг он прижал его к себе. Тихо. Словно извинился этим жестом. Словно признал: да, я виноват. И да — мне важно. Серёжа в этот момент замер. Сжал пальцы в его футболке. Несильно. Но так, будто без этого касания снова развалится на части. — Можно я побуду так немного? — тихо, почти детски. — Будь сколько хочешь, — ответил Дима, не отпуская. Тишина между ними больше не казалась страшной. Она стала — мягкой. Тёплой. Как одеяло, под которым можно спрятаться от всего. Дмитриев чувствовал его дыхание — у самого виска. Влажную кожу, запах ягодного геля для душа, чуть слышный стук сердца. Всё это было настолько живым, настолько настоящим, что захотелось остановить момент. — Я не хочу, чтобы ты снова исчез, — шепнул он. И тут же добавил: — Даже если просто в душ. — Я постараюсь предупреждать, — мягко усмехнулся Дима, целуя его в висок. Настолько быстро, что Серёжа едва понял — это вообще было? Он прижался ближе. Всё сильнее. Наконец — обнял его по-настоящему.  — Пойдём ещё полежим? Я тебе расскажу кое что. — тихо, будто между делом, но с какой-то странной осторожностью спросил он, всё ещё не отпуская. Серёжа кивнул, не говоря ни слова. Просто вздохнул, уткнулся носом в его плечо. Всё внутри всё ещё дрожало, как бывает после дурного сна — но рядом с ним было немного теплее. Не спасительно, но чуть-чуть легче.

***

Они вернулись в комнату после совместного ужина. Дима лёг первым, потянулся к одеялу, откинул угол, чтобы тот устроился рядом. Без слов. Не приказывая, не настаивая. Просто — ждал. И Серёжа лёг. Осторожно, как будто боялся разбудить что-то хрупкое, что только-только успокоилось внутри. Ткань простыней была тёплой от их тел. Ицков повернулся на бок, не торопясь. Взгляд — прямо в глаза. И в этих глазах — всё: извинения, усталость, попытка понять, как быть. Странная нежность. Почти щенячья. Такая, какую не ждёшь от него вообще. — Ты в порядке? — негромко. Младший промолчал. Просто придвинулся ближе, ткнулся лбом ему в подбородок. Рука скользнула под рубашку, едва касаясь — чтобы убедиться, что он здесь. Что остался. Что дышит. — Не уходи ночью, ладно? — выдохнул он. — Даже в туалет. Дима усмехнулся. Почти беззвучно. Его ладонь легла на затылок, потом — вниз, вдоль шеи, на спину. Там и осталась, не двигаясь. Как якорь. — Я с тобой. Пока хочешь. — А если всегда? — Тогда всегда. Они молчали ещё долго. Дышали в унисон. Иногда взгляд встречался — медленно, случайно. Иногда пальцы — случайно — касались, не уходя обратно. Потом Дмитриев, наконец, позволил себе расслабиться. Прилёг ближе, вжавшись в его грудь, склонившись почти как ребёнок. Дима положил подбородок ему в волосы. И всё. Ни одного лишнего слова. Так и уснули. В тихом, медленном, правильном касании. В хрупком почти-счастье, которое боялись спугнуть.

***

А проснулся от запаха. Не резкого — нет — а тёплого, как бывает дома, если мама рано встаёт и жарит что-то хорошее, чтобы позвать потом с порога: “Проснись, солнышко, завтрак стынет”. Только это не был дом. Не мама. И не солнышко. Сначала голубоглазый не понял, где он. Ощущения были смазанные, будто после слишком мягкого сна. Простыня — чужая. Рубашка — тоже не его. И комната. Он медленно сел, огляделся. Тихо. За окном — серое утро, пасмурное, но без дождя или снега. В комнате было тепло, пахло чем-то жареным и почему-то… мёдом? Или это просто остаток от того, как вчерашний вечер всё ещё держался в воздухе. Одеяло сползло на пол, и Серёжа чуть дёрнулся, поднял его обратно. Потом встал. Ноги голые, пол прохладный. Он подошёл к двери, открыл чуть-чуть, чтобы не скрипнула, и выглянул. На кухне кто-то стоял спиной, слегка покачиваясь под музыку, которую он едва слышал — тихо, почти на уровне дыхания. Сначала Серёжа испугался — а вдруг кто-то чужой? А потом — понял. Это он. Точно. Старший был в той самой чёрной футболке, которую он вчера бросил на стул, и в домашних штанах, немного скомканных. Волосы — мокрые, значит, был в душе. Значит, не ушёл. Значит, рядом. Он жарил яичницу, одной рукой держал лопатку, другой — кружку. Ицков был почти умиротворённым, в этом утреннем свете казался старше, спокойнее. Он не сразу заметил, что тот вышел из комнаты. — Ты чего, — хрипло сказал Дима, оборачиваясь. — Я хотел принести. Тебя разбудить. — Я думал, ты ушёл. — Нет, — коротко, уверенно. Потом чуть тише: — Я просто проголодался. Младший молча подошёл ближе. Ицков протянул кружку. — Кофе? — А есть чай? — Сладкий. С мёдом. Твой. Он не стал спрашивать, откуда Дима вообще знает, что он любит чай с мёдом. Просто взял. Сел за стол. Смотрел, как тот выкладывает яичницу на две тарелки, нарезает хлеб, ставит маленькую баночку с вареньем, возможно, купленная давно. Серёжа почувствовал, как горло сжало что-то странное. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — За утро. Парень на против ничего не ответил. Просто сел рядом, начал есть, как будто они так делали всегда. Как будто всё это — нормально. Как будто не было вчера, и всех тех других дней. Как будто это не хрупкая пауза, а настоящее. Серёжа ел медленно. Запоминал. Как тот жуёт, как держит вилку. Как хмурится, когда закидывает волосы назад. Как щурится от дыма, когда подкуривает на кухне, не спрашивая, можно ли. — Тебе всё нормально? — спросил Дима после паузы. — Ага. Только будто не верится. — Вкусно? — Угу. Он съел почти всё, вытер губы, глядя на кружку, и вдруг сказал: — Мне не снилось, да? Что ты остался. Дима потянулся через стол, подцепил пальцем его запястье. Не сильно. Просто коснулся. — Не снилось. После завтрака они молчали. Но не потому, что нечего было сказать — просто не спешили. Слова мешали бы тишине, в которой не было ничего пугающего. Ицков так и остался на кухне, прислонился спиной к стене, курил в открытое окно, смотрел в пустоту. Серёжа мыл кружки, вытирал их аккуратно, будто это что-то важное. Потом принёс ему воды. Потом просто сел напротив. — Ты куда-то пойдёшь сегодня? — спросил он, тихо, почти неуверенно. — Нет, — ответил Дима. — Если ты не против. Он не был против. Он даже не понял сразу, насколько сильно не был. Просто кивнул. День проходил в медленном темпе, как будто время нарочно дышало реже. Ицков почти не выходил из комнаты. Иногда открывал окно нараспашку, иногда надевал наушники. Что-то писал от руки. Серёжа не спрашивал. Сам он пересматривал какие-то старые фото в телефоне, листал сообщения, не отвечал ни на одно. Пару раз мама звонила — он сбросил. В голове было глухо, как в пустой квартире без мебели. Только редкие фразы и ощущение, что всё, что нужно, сейчас здесь. После обеда они опять пересеклись на кухне — почти случайно. Разогревали еду молча. Ел Дима, Серёжа просто сидел рядом. В какой-то момент тот предложил: — Можем что-то посмотреть. Если хочешь. — Фильм? — Или сериал. Мне всё равно. Они посмотрели. Даже не весь — что-то лёгкое, с блеклыми цветами, непонятным сюжетом. Ни один из них не вникал. Просто сидели, иногда комментировали. Серёжа даже один раз засмеялся — тихо, будто сам испугался. Дима мельком на него глянул, с таким лицом, будто что-то вспомнил. Потом опять отвернулся. К вечеру за окном потемнело. Сначала слегка — как будто кто-то убавил яркость. Потом всерьёз. Дмитриев вышел на лестницу — на пару минут. Просто подышать. Холодный воздух был резким, но он остался, опираясь на перила. Смотрел вниз. Ни одного окна напротив не горело. Только их. — Ты там не замёрз? — раздался позади голос. Он обернулся. — Нет. Просто… не знаю. Ицков закурил рядом, молча. Они стояли рядом, не глядя друг на друга. Тишина была густой. Как перед чем-то. Или после. — Пойдём внутрь, — сказал Ицков. — Уже холодно. Сережа не понимал, с чего всё началось. Может, с того самого взгляда в коридоре, когда увидел его впервые. Или когда услышал голос через стену. Или с того, как он молчал в темноте, будто знал, как именно должна звучать тишина, чтобы не напугать. И теперь парень не мог провести границу. Где просто интерес, где страх, где зависимость. И что из этого важнее. Он знал, что Дима может уйти в любую секунду. Встать и исчезнуть — без причин, без объяснений. И именно это не давало дышать. Потому что он слишком быстро стал важным. Слишком рано стал своим. Даже не замеченным — просто необходимым. Младший чувствовал его в воздухе. Даже когда тот был в другой комнате. Особенно — когда не было. Он вспоминал, как держал его за руку, когда бинтовал рану. Как тряслась собственная ладонь. Как не мог отвести глаз от того, кто раньше пугал — а теперь пугал тем, насколько стал родным. Смешно. Он не знал, кто такой Дима на самом деле. Ни деталей, ни фактов. Только взгляд, голос, сигареты на кухне, порезанная рука, несмешные шутки, глаза, когда тот говорил о матери. Слишком мало. Но и слишком много. Всё остальное теряло контуры. Мир был неважен. Важен стал он — с его усталостью, с сухими губами, с вечной отстранённостью, которая иногда исчезала. Голубоглазый не знал, чего ждёт. Он просто хотел, чтобы тот остался. Чего он боится больше — потерять его или приблизиться ещё сильнее? Теперь он сидел на краю кровати. Смотрел в стену, слушал, как Ицков ходит по комнате. Пахло табаком, немного шампунем, чуть-чуть чем-то чужим, но уже не отталкивающим.

***

В комнате было тихо. За окном темнота, растворяя очертания домов в сером мягком воздухе. Свет от уличного фонаря рассеянно падал на подоконник, скользил по полу, зацепив край матраса. На нём лежал Дима — с растрёпанными волосами, в чужой футболке и с тем же выражением, которое у него было после долгих разговоров: спокойным, но не закрытым. Он молчал, но не отдалялся. Серёжа стоял у двери, будто колебался — можно ли подойти. Всё внутри требовало быть ближе, но страх спугнуть эту хрупкую тишину мешал сделать шаг. — Будешь стоять там весь вечер? — тихо сказал старший, не открывая глаз. Голос у него был низкий, будто тёплый. От него немного защекотало внутри, и Дмитриев, чуть поёжившись, всё же подошёл. Сел рядом, сначала не касаясь. Лёг потом — осторожно, как будто боялся сделать что-то неправильно. Голова его была на одном уровне с плечом Димы, но не ближе. — Тебе удобно? — всё тем же голосом спросил тот. — Да… — выдохнул Серёжа, не зная, куда смотреть. Пауза. А потом зеленоглазый медленно положил руку ему за спину, не давил, не тянул — просто оставил её там, как будто так и должно быть. И всё стало легче. Серёжа чувствовал, как дышит другой человек. Как медленно поднимается и опускается грудная клетка. Как тихо хрустит старый матрас под их телами. Как сердце стучит где-то внутри — сильно и неровно. — Знаешь, — начал он, не глядя, — я не думал, что так получится. — Что? — Дима чуть повернулся, его голос стал ближе. — Что я не смогу больше спать один… — еле слышно выдохнул Серёжа, — если ты вдруг уйдёшь. Даже не потому, что мне страшно. Просто… будто воздух другой будет. Он не знал, зачем сказал. Просто не мог не сказать. В ответ молчание. Но пальцы на его спине чуть сжались, будто подтвердили: он слышит. — Я не уйду сегодня, — произнёс наконец. Серёжа не улыбнулся. Просто закрыл глаза и чуть сильнее прижался к нему лбом. Это был самый безопасный момент за весь день. Никаких обещаний. Никакой уверенности. Но сейчас — они были рядом. И это было самым настоящим.

***

Оба проснулись рано — не от будильника, не от солнца, а от того, как воздух резко сжался от звука кашля. Младший согнулся почти пополам, сидя на кровати, обхватив себя за рёбра. Грудь будто сдавило изнутри, горло жгло, глаза слезились. Всё тело било мелкой дрожью, как от холода, но одеяло было тёплым, и рука Димы — рядом. — Эй… — сонный голос сразу стал тревожным. — Слышишь? Что с тобой? Серёжа снова кашлянул, сжав кулаки в постели, как будто пытался удержать дыхание, заглушить этот рвущийся изнутри звук. Ему казалось, что он сейчас либо вывернется наизнанку, либо провалится куда-то глубже под кожу — туда, где всё внутри уже горело и ломало. Старший сел резко, приподнявшись на локтях. Его рука легла на его плече, вторая — на лоб. — Ты горячий, — сказал он тихо, но как-то отрывисто. — У тебя лихорадка, Серёж. Голубоглазый кивнул, не открывая глаз, будто сам это знал, но не мог ничего с этим поделать. По виску стекает пот, дыхание сбивчивое, губы сухие. Он снова сжал зубы, чтобы не закашляться прямо в лицо Диме, но тот и не думал отстраняться. — Сейчас. Я… — Ицков встал, босиком, на автомате накинув на него одеяло. — Сейчас, подожди. Я найду что-нибудь. Хоть что-нибудь. Серёжа не ответил. Лёг обратно, свернувшись в узел, будто тело его больше не слушалось. Его лихорадило — то бросало в жар, то в холод, и всё вокруг плыло, будто он лежал на воде, медленно погружаясь. Из кухни доносились торопливые шаги, звук открываемых шкафов. Что-то упало. Ругательство. Потом — кран. Шум кружки. А потом снова голос: — У меня есть пара жаропонижающих… выпьешь, хорошо? Он не мог не улыбнуться сквозь горящую кожу. Даже с болью — как-то по-доброму, по-домашнему. Как будто всё это — не страшно, если рядом такой голос. И такие руки, которые, вернувшись, снова коснулись лба. — Потерпи немного, ладно? — Дима сел рядом, положил ладонь на его щёку. — Просто поспи. Я посижу. Серёжа кивнул. Глаза снова закрылись, дыхание сбилось, но сердце стучало чуть спокойнее — рядом кто-то был. Кто-то, кому не всё равно. И этого было достаточно, чтобы не провалиться совсем. Задремал, но не надолго. Всё тело было тяжёлым, в голове пульсировало — будто его простукивали изнутри, как стены на прочность. Когда он открыл глаза, то увидел, как Дима, стоя у шкафа, натягивает джинсы и застёгивает куртку поверх домашней футболки. Младшийморгнул, с трудом приподнявшись на локте. — Куда ты? — голос был хриплым, сорванным, словно сгорел за ночь. Старший обернулся. На его лице была эта странная смесь волнения и чего-то упрямо-собранного. Он подошёл ближе, сел на край кровати, склонился к нему, глядя в глаза. — Аптека, — коротко сказал он. — Тебе плохо. Нужно что-то нормальное. Температуру сбить, кашель… всё сразу. Серёжа чуть нахмурился. Он понимал, что это правильно, но в груди что-то сжалось — неприятное чувство, похожее на страх, будто если тот сейчас уйдёт, он исчезнет совсем. — Быстро, — сказал Дима чуть тише, будто прочитал это в его лице. — Схожу и вернусь. Ты просто полежи. Не вставай. Его ладонь легла на лоб — уже не так обжигающе, как раньше. Потом — скользнула по щеке, осторожно, даже мягко, словно Дима боялся случайно задеть что-то хрупкое. — И не думай вставать, — повторил он уже стоя. — Я мигом. Голубоглазый смотрел, как он застёгивает молнию, как шумно надевает кроссовки, на ходу проверяя, взял ли кошелёк. Всё казалось таким будничным, но в этой суете была трещина — как будто между ними появилось что-то, что могло лопнуть, стоит только уйти. — Ты же… вернёшься? — вырвалось у него. Ицков замер у двери. Обернулся. Глаза его блеснули на секунду — то ли от света, то ли от удивления. — Конечно, — сказал он, чуть натянуто, но без тени раздражения. — Я всегда возвращаюсь. Серёжа остался лежать, вжимаясь в подушку, ещё долго чувствуя пальцы Димы на щеке. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу, в груди тянуло, но он упрямо делал вид, что ничего страшного. Мало ли, простыл. Ну и пусть. В конце концов, не впервой. Натянул одеяло выше, закрыл глаза, но мысли уже сбились в неплотный ком, как комья снега, с которых стекла вода. В голове звучало «я всегда возвращаюсь», и он пытался за него зацепиться, будто за крюк над пропастью, но не получалось — тревога всё равно скреблась внутри, будто мышь под кожей. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник, казалось, не шумел, а часы в коридоре тикали глуше обычного. Серёжа вслушивался, как будто в тишине мог услышать шаги Димы на лестнице. Но ничего не было. Он закашлялся — долго, почти до тошноты, и сжал кулаком грудь. Потом зажмурился, будто от этого можно было не чувствовать, как ноет тело. Всё было слегка мутным, как будто смотрел на мир сквозь тёплое стекло. Но он не собирался паниковать. С Димой всё в порядке. Он просто пошёл и скоро вернётся. Всё нормально. Всё нормально. Прошло минут пятнадцать. Может, чуть больше. Снова стало слишком тихо. Голубоглазый встал. Потянулся за телефоном, но тут за окном что-то громко хлопнуло — будто металлическое, резкое. Он резко вздрогнул, глаза распахнулись. Сердце кольнуло так, что стало тошно. Он подошёл к окну. Шум. Резкий, как будто кто-то хлопнул дверью, или выругался прямо под окнами. Сначала Дмитриев не придал значения — бывает, двор жил своей жизнью. Но через полминуты донёсся ещё один звук. Глухой. Как будто кто-то кого-то толкнул об стену. Он нахмурился и медленно отдёрнул угол занавески. Во дворе было пасмурно, только солнце иногда пробивалось сквозь тучи, разливаясь пятном, выхватывая лица. Несколько человек. Толпа. Сердце сразу сжалось, когда он узнал их. Слева стоял Артём. Чёрная спортивная куртка, знакомая стрижка, резкие движения. Он был окружён «своими» — те самые, с которыми Серёжа мельком пересекался в прошлом, и каждый из них оставлял после себя неприятный осадок. Хриплый смех, плотно сжатые кулаки, сигареты, свисающие изо рта. Рядом — ещё трое, чуть в стороне — кто-то пятый, прижавшийся к стене дома. И на кого-то они сейчас орали. Кричали с угрозами. Подначивали. Кто-то уже замахнулся. Голубоглазый не сразу понял, что происходит. Но когда один из парней толкнул того, что стоял напротив — всё встало на свои места. Потасовка. Давление. Разборка. И вдруг взгляд Артёма резко дёрнулся вверх. В окно. Прямо на Серёжу. Он не мог не заметить. Секунда — но взгляд встретился. Тёмный, колючий. Полный ярости. Словно в нём копилось это с того самого дня, как друг сделал выбор не в его пользу. Смотрел не как друг. Даже не как знакомый. А как тот, кто знает, что ты предал. Серёжа резко отпрянул от окна, дёрнул занавеску, спрятался за стенкой. Лёд прошёлся по спине. Он выругался шёпотом и замер, боясь дышать. Прислушался. Снизу доносились крики, кто-то снова ударил — по звуку, сильно. Мгновение спустя раздался глухой стон. Парень закрыл глаза, прижался спиной к обоям, как будто это могло его спрятать. Никаких мыслей, кроме одной: “Не выходи”. Он бы не справился. Он бы им не нужен был живым. И если бы Артём увидел его внизу — он бы… Серёжа судорожно втянул воздух. Он струсил. Но разве это не разумно? Разве это не нормально? Где-то вдалеке щёлкнула зажигалка, потом — нервный смех, шаги, матерные выкрики. Толпа, кажется, ещё не расходилась. Он стоял, не шевелясь. И ждал, пока они уйдут. Пока снова станет тихо. Почти полчаса пролетело, а дворовая суета словно растворилась в ночи. Голоса, удары, крики — всё утихло, и во дворе теперь царила гробовая тишина. Серёжа всё ещё стоял у окна, сердце колотилось, но страх постепенно сменялся осторожной надеждой. Он медленно приблизился, задёрнул занавеску и взглянул наружу. В холодном сером свете дня.. На асфальте лежала фигура в тёмном капюшоне, неподвижная, будто часть мрачного пейзажа. Дмитриев моргнул, глаза невольно зацепились за знакомое худи — изношенное, с уже выцветшим рисунком на спине. «Дима?» — выдохнул он, не веря и боясь ошибиться. Пульс подскочил, и он словно ударился в бег. Не думая о холоде и крови, не думая о том, что может быть опасно — он уже бежал вниз по лестнице, на ходу размахивая руками, чтобы кто-то услышал. Подойдя ближе, он увидел жуткие детали. Лицо Димы было покрыто синяками и ссадинами, разбито до крови. Из носа текла тёмная струйка, губы раздуты и порезаны, с одной стороны — свежая глубокая рана. Рука, которая свисала вдоль тела, была искривлена в нелепом угле, кожа на локте рассечена. Но самое страшное — глубокая, кровавая пробоина на боку, из которой сочилась густая алая жидкость, пропитывая худи и струясь по асфальту, вокруг. Тело выглядело безжизненным, и Серёжа увидел, как грудь Димы чуть поднимается, едва заметно, все это сопровождалось хрипящим звуком. В глазах младшего наворачивались слёзы, глоток за глотком он пытался глотать комок, который душил горло. Почувствовал, как внутри всё сжимается, сводит судорогой — вина, такая острая и болезненная, что хотелось выть. «Почему… почему я не вышел раньше? Почему не помог? Почему… почему это с ним?» Он опустился на колени, всхлипывая, руки дрожали, едва касаясь тела. Лёгкое движение, и из глаз сорвалась слеза — за ней вторая, третья. Серёжа не мог сдержаться, тихо плакал, почти истерично, не скрываясь от мрачного неба и безмолвного двора. Ему было противно до тошноты — от себя, от страха, от бессилия. Он слышал, как в груди сжимается сердце, как мысли путаются и ломаются. Казалось, что сейчас он потеряет сознание, но не мог оставить Диму здесь — не мог, не хотел. Он выхватил телефон, с дрожью в пальцах вызвал скорую, выговаривал адрес, пытался говорить быстро, но голос трясся и срывался. «Пожалуйста, только не молчи, пожалуйста, дыши…» — шептал он, сжимая руку Ицкова так крепко, что сами пальцы стали белыми. Надежда висела на тончайшей ниточке. Голубоглазый сидел на холодном асфальте, прижимая к себе раненое тело, душа сжалась в узел, который нельзя было развязать. Слезы катились беспрерывно, горячие и горькие, смешиваясь с холодным воздухом. Он рыдал беззвучно, глотая комок в горле, а внутри — бешеная боль и жгучее чувство собственной трусости. Он ненавидел себя. Как он мог остаться дома, когда кто-то, кто значил для него так много, лежал в крови? Почему он боялся выйти, почему спрятался? Он мог помочь, мог остановить эту жестокость, но вместо этого остался один, сжавшись в тёмном углу своего страха. «Я — трус… ничтожество блять…» — шептал он себе, отчаянно пытаясь заглушить голос, что громко обвинял его. Вдалеке раздались звуки сирен — спасение приближалось. Когда подъехала скорая, младший, всё ещё плача, вырвался из оцепенения. Медики быстро кинулись к Диме, поднимали его, аккуратно укладывали на носилки. Серёжа не отпускал руку, сжимая пальцы старшего как якорь. — Что с ним? — голос дрожал, слова застревали в горле. — Он без сознания, — ответил один из врачей, — но мы сделаем всё, чтобы стабилизировать его. Серёжа вцепился в руку, глядя на бледное лицо, на его неспособность ответить, на тишину, которая давила. Слезы лились, но он не мог остановиться. — Всё будет хорошо? — задыхаясь, спрашивал он, — Пожалуйста, скажите, что всё будет хорошо. Врач не отвечал, лишь кивнул и помогал загрузить носилки в машину. Путь до больницы растянулся в вечность. Серёжа не отпускал руку, обхватывая её, будто боясь, что если отпустит — потеряет его навсегда. В машине он тихо плакал, тихо молился, пытаясь найти хоть немного надежды в этой бездне. Скорая подъехала к главному входу больницы, врачи быстро вынесли Диму на носилках. Парень следовал за ними, сердце колотилось в груди так громко, что казалось — его слышат все вокруг. Рука, сжатая в кулак. В коридорах больницы всё казалось бесконечно длинным — холодные стены, бездушные лампы, нескончаемый шум шагов и разговоров медиков. Младший следовал за носилками, замирая, когда врачи поворачивали и исчезали за дверью с табличкой «Реанимация». — Мы оставим его здесь, — коротко сказал один из врачей. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы будем бороться. Дмитриев остался стоять в коридоре, сердце сжималось в комок — виной, страхом и бессилием. Как он мог позволить всему этому случиться? Он боялся, что потеряет Ицкова, и эта мысль душила сильнее любого удушья. Он опустился на скамейку, голову закрыл руками. Слезы больше не старались сдерживаться — они лились потоком, а внутри бушевал шторм — вина, боль, страх и безграничная любовь. «Почему он?» — вопросы катились по его голове без ответа. Страшно было даже представить, что будет, если Дима не проснётся. Мысль о пустоте рядом с собой сводила с ума. Ему хотелось кричать, биться головой о стену, уметь что-то изменить. Но он мог только ждать. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох, каждый шаг в коридоре заставлял его сердце подскакивать в груди. Серёжа боялся открыть глаза — он боялся потерять даже надежду. Он держал в памяти теплое прикосновение Димы, их последние разговоры, поцелуи, каждый взгляд, что теперь казался ещё дороже. Но самое страшное — это было чувство, что он недостаточно сделал, что он предал того, кто стал ему всем. Серёжа вышел из больницы, воздух был резким и холодным, сжимающим лёгкие. Шаги по тротуару отдавались глухо, словно каждое движение требовало колоссальных усилий. Внутри всё рвалось на части — боль, вина, страх и безумное отвращение к себе. Он не мог дышать полной грудью, будто сердце было заковано в цепи. Мысль о том, что Дима сейчас там, без сознания, в реанимации — не отпускала. Весь мир сузился до одного — до ощущения, что он потерял самое дорогое. В комнате было пусто и холодно, и Серёжа сел на краешек кровати, чувствуя, как тело подкашивается. В голове шли бесконечные вопросы, которые не находили ответа: «Простит ли он? Прощу ли я себя?»

***

Вечером он снова пошёл к больнице. Тяжело ступая по знакомым коридорам, он наконец добрался до палаты. Свет был тусклым, только слабое мерцание приборов и тихое биение аппаратов наполняли комнату. Дима лежал неподвижно, лицо было бледным, но живым. Серёжа осторожно подошёл, сел рядом на стул и тихо прошептал: — Можно?.. — протянул руку к его волосам и нежно провёл пальцами по тёмным прядям, словно ища в этом прикосновении ответы. Слеза скатилась по его щеке, медленно и горько, Дмитриев не сдержался — всхлипнул, почувствовав, как вся боль прорвалась наружу. Он думал о том, как сильно любит Диму, как боится его потерять и сколько ещё осталось недосказанного и недополученного между ними. Внутри было страшно и одиноко — словно стоял на краю пропасти. «Он выживет. Должен выжить… Но смогу ли я простить себя? Захочет ли он видеть меня после этого?» Ответа не было. Лишь тишина, наполненная надеждой и отчаянием. Серёжа сидел у кровати, глядя на безжизненное лицо Димы. Его губы шевелились — будто он пытался что-то сказать, но звуков не было. Он наклонился ближе, словно боялся, что даже шёпот нарушит хрупкую тишину. — Дима… — голос дрожал, едва слышный, словно боялся прогневать судьбу. — Я… я не знаю, с чего начать. Но… ты должен знать… ты самый важный человек в моей жизни. Не могу без тебя. Я боюсь, что потерял тебя навсегда. Внутри рвалось сердце — горело и ломалось. Каждое слово давалось с трудом, как будто они вытекали из самых глубоких ран. — Прости меня… за всё, — шёпот превратился в рыдание. — За то, что я был слабым, трусом… за то, что не смог защитить тебя, когда это было нужно. Я ненавижу себя за это. Он отпустил руку, не в силах больше держать такую боль. Слёзы текли по щекам, и он закрыл глаза, пытаясь унять безумный шторм в душе. Комната наполнилась тихим дыханием аппаратов, но для Серёжи время словно остановилось — здесь, рядом с ним, была вся его жизнь и весь его мир.

***

Поздняя ночь обволакивала город холодной тьмой, а серый свет фонарей бросал тусклые блики на мокрый асфальт. Парень медленно шел домой, каждая его ступня словно становилась тяжелее предыдущей. Внутри — пустота, смесь вины, страха и бессилия, которая тянула вниз, под землю. Он едва держался на ногах, руки в карманах, плечи сгорблены, голова опущена. Мысли бились в голове как птицы в клетке, и каждое воспоминание о старшем было колом в сердце. Он боялся вернуться домой, боялся встретить себя в зеркале — такого сломленного, такого одинокого. Когда дверь квартиры захлопнулась за ним, на экране телефона зажегся, новое сообщение. Серёжа вздрогнул и медленно достал устройство. Артем, 23:20 Ты сам виноват Трус, мог бы помочь своему голубку, а пошёл прятаться. Пидор несчастный. Думаешь какое отношение у нкго к тебе будет?))) Серёжа застыл, будто ударившийся о стекло. Его пальцы задрожали, телефон выскользнул из рук и упал на пол, тусклый экран вверх. Слова “друга” впивались в кожу, жгли, сдирали последнюю защиту. Почему именно сейчас? Почему, когда казалось, что всё наладилось, он снова почувствовал себя никем? — За что? — шептал он, опускаясь на колени. — За что мне всё это? Просто за то, что я есть? Кому я так насолил? Грусть и отчаяние нахлынули новой волной, и Дмитриев впервые за долгое время позволил себе упасть — не только физически, но и внутренне. Холодная тьма ночи обняла его, а слёзы, смешавшись с дождём, тихо катились по щекам. Он понимал — эта ночь станет той самой границей, после которой ничего не будет прежним. Сжал кулаки настолько крепко, что ногти впились в кожу. Его глаза горели от внутреннего огня — злости, горечи и бессилия. Он поднял руку и резко ударил себя кулаком в лицо, словно пытаясь выплеснуть всю ту боль, что накапливалась внутри. «Заслужил», — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, касаясь губ пальцами, где уже ощущался металический привкус крови. В этот момент вся жестокость и холодность мира сконцентрировались в его душе. Он подумал о Диме — о его взгляде, его голосе, о том, как тот казался таким идеальным, почти недосягаемым. И как Серёжа сам себя разрушал, не умея справиться с чувствами, не умея быть рядом. «Он не захочет меня видеть, — шептал он, — а я не достоин быть рядом. Я — трус. Такой, как я, не нужен ему. Я даже не могу себя защитить. Как я мог думать, что заслужу это… быть с ним…» Серёжа опустился на пол, обхватив голову руками. Его сердце сжималось от боли, от невозможности простить себя, от осознания того, что всё, что у них было, сейчас может окончиться навсегда. Он думал о том, как сильно любит Диму — и именно эта любовь стала камнем преткновения, мешающим дышать. В его глазах блестели слёзы, а в груди нестерпимо жгло. «Лучше уйти. Просто скрыться… чтобы не причинять боль ему и себе. Пусть будет так. Так будет лучше…» Ночь вокруг казалась бесконечной, холодной и жестокой — словно отражение того, что творилось в душе голубоглазого. Ночь сгущалась вокруг все больше, и тишина в квартире казалась гнетущей, словно сама она дышала его болью. Он сидел на полу, опираясь на стену, и медленно собирал вещи в сумку. Каждая мелочь — любимая футболка, худи, парочка книг — казалась наполненной воспоминаниями, которые сейчас жгли ему сердце. Сережа складывал вещи почти механически, не в силах остановить дрожь в руках. Из ноздрей потекла густая, горячая кровь. Серёжа схватился за лицо, пытаясь сдержать слёзы и кашель, но кровь не прекращала течь, оставляя тёмные пятна на его пальцах. Он сидел, сжимая комок носового платка, и чувствовал, как горечь и отчаяние заполняют каждую клеточку его тела. Это был не только физический удар — это был удар по его душе, по той надежде, что когда-то вспыхивала ярким огнём. Собирая последние вещи, он словно прощался не только с квартирой, но и с частью себя, которая всё ещё верила в лучшее. С трудом поднялся с пола, поддерживая лицо, которое ещё пульсировало от удара. В руках у него оказался маленький спичечный коробок — внутри — та самая серёжка Ицкова. Он бережно провёл пальцами по холодному металлу, словно пытался удержать что-то живое, что вот‑вот может исчезнуть навсегда. Серёжка — как осколок той связи, что держала его на плаву, когда всё рушилось. После он достал из сумки футболку — ту, в которой Дима лежал рядом с ним, ту, что пахла теплом и чем‑то родным. Он прижал её к лицу, вдыхая запах, который сейчас казался ему последним мостом между ними. Он думал, что так будет лучше. И для Димы, и для него самого. Потому что он не смог бы смотреть в глаза тому, кто проснётся завтра и увидит его, раздавленного и раздавливающего себя изнутри. Как же он любит его — слишком сильно, чтобы быть рядом. На последние деньги он вызвал такси. Когда машина подъехала, холодный воздух хлестнул в лицо, резкий и неприятный. Серёжа глубоко вдохнул, вытер слёзы и кровь, ещё раз прижал к груди футболку и спичечный коробок. Сев на заднее сиденье, он тихо опустил голову на окно. В стекле отражались улицы, ночные огни — всё казалось далеким и чужим. Машина тронулась, и младший почувствовал, как с каждым километром оставляет за собой не только город, но и часть себя. Едва слышно, словно шёпотом, он повторял себе: «Так будет лучше…» — и не мог понять, для кого именно. Дорога в другой город — туда, где ждала мать — казалась бесконечной, и в каждом километре — отголосок боли и надежды, переплетённых в одно. На экране тускло светилось имя — Дима. Серёжа долго смотрел, не моргая, пальцы дрожали. Он провёл по экрану, нажал на имя, потом — на три точки. Появилось меню. Последний взгляд — словно прощание. И потом… «Заблокировать контакт». Нажал. Экран стал тихим. Словно выдох. Словно ничего и не было. Он откинулся назад, закрыл глаза. Сердце глухо билось в груди, но ни одной мысли больше не возникло. Только пустота, как будто с себя он снял кожу. Так будет правильно. Так будет легче всем.. Так… будет лучше.