Охотничий взгляд

Всё началось, как и прежде. Шляпник устраивал свои глупые, бессмысленные собрания, полный зал лицемерных улыбок, которые он считал своим «королевским двором». Каждый пытался понравиться, втереться в доверие, выслужиться. И, конечно, не обходилось без подколов в адрес Нираги. — Нираги, почему бы тебе не помочь своей даме поднять статус? — с усмешкой бросал Шляпник, наблюдая за тем, как сидящий в тени у стены Нираги закуривал, не удостаивая взглядом ни одного из них. — Эта шавка мне никто. — бросал Нираги холодно, почти мёртво. И каждый раз это было как удар по сердцу для той, кто сидела в другом конце комнаты, делая вид, что ничего не слышала. Но она слышала. Каждый раз. Кайори не ждала помощи. Она стремилась сама. Сама убивала. Сама поднималась. Сама выживала. Трое из тех, кого она убила, были ей знакомы — с кем делила игры, школу, старые воспоминания. Их предательство было личным. Их смерть — холодной, но необходимой. И вот — три ступени вверх. Она боевик. После одной такой «чистки», вернувшись в номер, Кайори вдруг вспомнила всё. Как будто открылась запертая дверь, и из неё хлынуло прошлое. Тот самый вечер. Кровь. Тело. Кийоко. И Нираги, стоящий над ней с лицом, в котором смешались ужас, злость, бессилие. Её крик. Его хватка. Записка. Тишина. Все воспоминания врезались в разум, как нож. Она больше не могла сдерживаться. Выпивка стала её слабостью в ту ночь. Она пошла в бар у бассейна, не в силах дышать. Вино. Виски. Текила. Смешанные слёзы с алкоголем. А потом всё потемнело. Запах сигарет. Чужое дыхание. Грубая хватка. Запястья. Подвал. Тот самый… тёмный. Знакомый. Голоса. Смех. Грязные пальцы на её теле. И вдруг — взрыв гнева. Кулак. Крик. Удары. — Убью, сволочь! — орал кто-то, искажённый яростью. Она чувствовала, как её поднимают, словно легкую куклу, кто-то несёт, ворчит сквозь зубы. Потом — номер, и голос, от которого застыла кровь. — Идиотка. — с омерзением выдохнул Нираги, сплюнув в раковину кровь. Его лицо было разбито, кулаки в ссадинах. Кайори лежала на кровати — бледная, почти безжизненная, дыхание рваное. Глаза с трудом открывались. — Чё ж ты, сука, так нажралась… — прошипел он сквозь зубы, держа сжавшиеся кулаки у висков, словно пытался не взорваться от ярости. Кайори резко соскочила с постели, как будто её выстрелили изнутри — еле дыша, пошатываясь, побежала в ванную. В животе всё бурлило, и в следующий момент она уже упала на колени перед унитазом, ее тошнило, словно весь яд мира вырывался наружу. Нираги подоспел сразу. Он молча встал на колени рядом, приподнял её волосы, крепко зажав их в кулаке, чтобы не мешали. Своей же резинкой он аккуратно зафиксировал их на затылке. Он молчал. Но в его взгляде кипела ненависть — не к ней. К ним. К этим животным, что посмели коснуться её. К себе. К тому, что не доглядел. Но когда она дрожащими пальцами схватила его за руку, чтобы не упасть, он лишь подставил плечо. — Осторожно, — тихо выдохнул он, почти неслышно. Кайори подошла к раковине, включила холодную воду. Её руки дрожали, зрачки были мутными, как у человека, пережившего бурю. Она чуть не рухнула. Только благодаря тому, что вцепилась ногтями в руку Нираги, осталась на ногах. Он стоял напротив. Оголённый торс, разбитые костяшки, волосы распущены — потому что её волосы были в его резинке. Он выглядел зверем, только что вырвавшим кого-то из пасти ада. И в то же время — человеком, которому важно, чтобы она дышала. Кайори тяжело умывалась, слёзы незаметно смешивались с водой. И когда она подняла глаза — медленно, дрожащими губами, — она увидела его. Нираги смотрел на неё с такой жалостью, которой она не ожидала. Ни от кого. Тем более — от него. Она попыталась поднять руку, может, прикоснуться к его щеке, но не удержалась. Ноги подкосились. Нираги поймал её. Крепко. Молча. И обнял. Она прижалась к его груди, позволив себе наконец разрыдаться по-настоящему, по-живому. Не как сильная, не как боец, а как та самая девочка, которую снова бросили на растерзание. — Почему… — пролепетала она сквозь слёзы, захлёбываясь в его тепле. Он провёл рукой по её голове, пальцами запутался в её волосах, гладил её как что-то хрупкое, неживое. — Я же сказал тебе… держись от меня подальше… — Чтобы ты не вспоминала. Голос его был груб, хриплый, но дрожал, будто в каждом слове он сам рвался на части. Он винил себя. До одержимости.