Реквием по клавишам

      Реддл медленно провел пальцами по ее руке — от запястья до локтя, боясь, что слишком резкие движения могут напугать. Его прикосновения были странно нежными для человека, только что признавшегося в планировании и совершении похищения.       — Ты так дрожишь, — прошептал он. — Боишься или тебе нравится? Я не причиню тебе вреда.       Пальцы скользнули выше — к плечу и затем к ключице, вырисовывая ее очертания в воздухе и запоминая. Гермиона поняла, что все это время почти не дышала, когда он коснулся ямочки у основания шеи.       — Ты даже не представляешь, как долго я об этом мечтал, — его голос звучал хрипло, с непривычными нотками неуверенности. Он словно до сих пор не верил, что все это происходит в реальности. — Прикасаться к тебе вот так. Чувствовать твое дыхание. И слышать, как бьется твое сердечко…       Его ладонь опустилась на ее грудь, прямо туда, где бешено работало сердце. Том замер, и его восхищенные глаза расширились.       — Ты чувствуешь это? Это… прекрасно… Оно бьется для меня.       Вторая рука обвила ее талию, притягивая ближе, но не сдавливая — обозначала границы пространства, принадлежавшее только им двоим.       — Я знаю, что ты боишься, — его губы прошлись по линии челюсти, не целуя, а просто ощущая. — Но я знаю, что где-то глубоко внутри ты чувствуешь то же, что и я… — его пальцы запутались в ее волосах, слегка потянув голову назад и обнажая для себя шею. Том замер на мгновение, любуясь этой линией, а затем прижал лицо к ее шее, вдыхая этот запах. — Ты пахнешь музыкой… — пробормотал он, и это было так странно, так лично, так интимно, что Гермиона невольно сглотнула, ощущая себя марионеткой в руках кукловода, — как старые виниловые пластинки и осенний дождь.       И наконец, его губы коснулись ее кожи. Первый и легкий, едва ощутимый поцелуй чуть ниже уха. За ним последовал другой, чуть ниже. Каждый был сильнее, страстнее предыдущего.       Том внезапно сжал ее запястья, прижимая их к большой кровати по обе стороны от ее головы. Дыхание было прерывистым и горячим.       — Я так устал ждать, — голос был почти звериным. — Три года наблюдений, три года фантазий и невозможности коснуться…       Коленом он раздвинул ее ноги и втиснулся между ними. Гермиона вскрикнула, но этот звук был тут же заглушен его губами — жесткими и требовательными поцелуями, больше похожими теперь на укусы. Она предприняла слабую попытку отвернуться, но одной рукой он крепко держал ее запястья, а пальцы другой — вцепились в ее подбородок, удерживая на месте.       — Смотри на меня, — приказал он, когда ее глаза встретились с его горящим взглядом. В них отразилось нечто первобытное. — Теперь ты будешь смотреть только на меня. Ты моя. С того самого дня, когда умоляла спасти тебя из огня.       Том оставил ее подбородок и рванул за ворот блузки. Пуговицы рассыпались по шелковому покрывалу, несколько штук скатились и с тихим звоном покатились по полу. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же был вытеснен жаром его ладоней, грубо исследующих ее ребра и груди.       — Я представлял это тысячу раз, — он сжал ее грудь сквозь кружево тонкого лифчика. — Но эта реальность… реальность превосходит все мои фантазии. Это стоило всего времени…       Губы впились в шею — не ласка, а метка, оставляющая за собой багровые следы. Гермиона задрожала. Крепкое тело прижалось к ней всей тяжестью, и она почувствовала его возбуждение.       — Настоящая музыка для меня — твои сладкие стоны. Другой быть не может. Твое единственное предназначение теперь — быть моей.       Пальцы метнулись под юбку и рванули тонкие колготки в сторону. Его ногти впились во внутреннюю сторону бедер, оставляя алую полоску.       — Тебе больше не понадобится эта одежда, — Реддл отстранился. Пальцы дрожали, сжимая простыни. В глазах бущевала война — между желанием взять силой и безумной потребностью «заслужить» и «показать» любовь в своем понимании этого слова. — Ты ненавидишь меня сейчас, — прошептал он еле слышно и облизнул губы, на которых еще остался вкус ее кожи. — Но я заставлю тебя понять. Я научу тебя любить этот ужас. Мы сломаемся на части вместе.       Том впился в её губы с жадностью утопающего, хватающегося за последнюю соломинку. Его руки сжали её бёдра так сильно, что завтра останутся синяки, которые она будет носить, даже если сбежит.       Но затем… он почувствовал дрожь. Но не ту мелкую, плотскую, что рождается от животного желания. Ее пальчики не вцепились в него, а замерли, как забитая олениха, что боится спровоцировать нападение хищника.       Она боится. И это…       Том оторвался от нее так резко, что от неожиданности Гермиона ахнула. Его взгляд пробежался по ней — расширенные зрачки, но не от возбуждения, учащенное дыхание, что никак не может восстановиться, и стекающая капелька крови на нижней губе. Он слишком сильно ее укусил.       Страх. Настоящий. Чистый. Животный.       И это….       Его разочарование…       Он отступил на шаг, поправляя рукава толстовки с преувеличенной аккуратностью.       — Как глупо, — пробормотал он мягко, почти задумчиво. — Я думал, что ты умнее. Думал, что ты поняла, — он улыбнулся. — Сопротивление меня только раззадоривает, — он слез с постели и повернулся к двери. Но на пороге остановился и, не глядя на нее, твердо и с уверенностью произнес. — Спи, моя малышка. А завтра, — пауза, — мы попробуем еще раз.       Дверь закрылась, и с той стороны в замочной скважине щелкнул ключ. Это щелчок прозвучал как выстрел.       Борясь с дрожью, Гермиона осталась сидеть на кровати. Пальцы наконец-то отпустили простыни — она зацепила их и чуть не порвала в клочья. Страшно. И не только перед ним. Перед всем, что испытала, пока его губы странствовали по шее и телу. Перед знанием, что завтра он вернется.       Он ушел. Но ненадолго.       Гермиона сползла с кровати. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, прижимаясь обнаженной спиной к холодной стене, подтянула ноги к груди — невольная поза защиты. Пальцы сами собой потянулись к губам. Они горели. Желудок сжался, а в горле словно стоял ком.       Завтра он вернется. Снова прикоснется. Снова будет смотреть на меня этими страшными глазами, как на бездушную вещь. Купил и распаковал.       Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       Почему я не дала ему пощечину? Почему не укусила? Почему не боролась сильнее? Чтобы не разозлить? Как оттянуть неизбежное?       Комната вдруг стала слишком маленькой. Стены давили. Он был везде. В воздухе и в скрипе половиц. В тени — нет, там никого нет, это просто… кресло или нет?       Гермиона вскочила на ноги и обежала взглядом комнату в поисках возможного оружия. Ее затрясло. Но не от холода — было душно. Тело покрылось липким потом. Сражаться было нечем.       Он сказал — завтра. Значит, у меня есть ночь. Одна ночь, чтобы…       Чтобы что?       Бежать? Но куда? Одному Богу известно, куда он меня привез. Даже если я вырвусь из комнаты — что дальше? Лес? Тьма? Его руки, возвращающие меня в этот кошмар?       Гермиона прижалась лбом к коленям, опускаясь обратно на пол. Никто не знает, где она и что с ней. Никто даже не забьет тревогу по ней. Если только мадам Лоренс… Но только после того, как она не явится на конкурс. До него была еще целая неделя.       Но она не придет. Никто за мной не придет. Только он. Завтра.       Что он сделает? Снова поцелует? Прикоснется? Или… сразу перейдет к делу, решив, что играть со мной скучно?       Она представила его вес на своем теле. И руку, сковывающую запястья. Боль. Унижение. Она не сможет сопротивляться. Он сильнее. Он ждет ее страха. Пьет его, как самый сладкий нектар.       Слезы текли по лицу, но она даже не заметила, когда начала плакать. Она сломается. Рано или поздно он сделает это с ней. Где-то в глубине души под слоем ужаса зашевелилось другое чувство.       Смогу ли я вечность с этим жить? Жить с ним и этой ненавистью? И к кому она больше будет направлена? К нему? Ко мне? Я привыкну? Жертвы часто связывались с похитителями стокгольмским синдромом — смогу ли я смириться и начать получать удовольствие… лишь бы выжить?       Грейнджер закрыла глаза. Ночь тянулась бесконечно. А завтра будет еще хуже. Придет ли он утром на рассвете, или чуть поморозит ее? Эти мысли сводили ее с ума.       Он откроет дверь, и я увижу его глаза — темные и ненасытные глаза, которые уже решили все за меня.       Она сжала веки, но это не помогло. Его образ стоял перед ней, четкий, как наяву.       Его улыбка пронзит своей нежностью. Он будет уверять, что мы влюблены, что я сама согласилась на это все. А потом… потом его пальцы снова меня коснутся.       Гермиона резко выдохнула, когда ее тело предательски вспомнило его движения. Кожа помнила каждый след его пальцев.       Но что, если завтра он не остановится? Что, если он устанет ждать, и, поймав птичку в клетку, его терпению придет конец? Он сильнее. Быстрее. Что, если он опять прижмет меня к матрасу и…       Хватит. Это. Представлять. Дура.       Воображение разыгралось не на шутку. Мысли били, как нож под ребра.       Это же насилие! Это боль! Это унижение. Тело может предать, но Я не хочу. Я уже его ненавижу. Но что, если одной ненависти недостаточно?       Гермиона вцепилась в волосы, пытаясь физической болью заглушить панику.       Он сломает ее. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. И в конце концов… В конце концов она перестанет бороться. Она станет его куколкой. Будет улыбаться, когда он прикажет. Возбуждаться, когда он дотронется. А что, если она уже сломлена? Ведь не кричала же. Не царапалась. Не пыталась дать хотя бы слабый отпор. Может быть, где-то внутри она уже приняла это?       Гермиона закрыла глаза и тихо заскулила.       Завтра будет хуже. А послезавтра — еще хуже. И однажды… Однажды она перестанет бороться. Тогда это будет означать, что она мертва.       Пытаясь отвлечься от грызущих ее изнутри мыслей, Грейнджер подняла глаза. Надо внимательно осмотреться. Надо найти слабое место. Да что угодно… Но комната дразнила своей безупречной пустотой.       Кровать. Огромная, почти королевская, с резными деревянными столбами по углам. Застеленная шелковыми простынями цвета темного вина — намеренно роскошные, намеренно соблазнительные. Они уже были смяты ее телом и это почему-то казалось унизительным.       Он принес меня сюда. Касался ли он меня, пока я была без сознания?       Она резко отвернулась и продолжила анализировать.       Кресло. Массивное и кожаное, стояло прямо напротив кровати. Он сидел там. Смотрел. Как долго? О чем он думал, рассматривая меня спящую? На подлокотнике осталась едва заметная от пальцев вмятина. Сжимал ли он его, пока она спала, сдерживая себя? Или просто наслаждался моментом чертового осознания, что я — в его владениях?       Стены. Темные обои с едва различимым узором. Приблизившись к ним впритык, Гермиона разглядела виноградную лозу. Она переплетала комнату, как цепь. Ни картин, ни зеркал, ни даже намека на окно.       Нет окон. Значит, это не первый этаж? Или они просто заложены? Как далеко она от земли? Или под ней? Как далеко от нее свобода?       Дверь. Дубовая и массивная с железной ручкой. И, конечно, она заперта с той стороны.       Но самым пугающим был потолок. Стеклянный потолок. Он может ее видеть? Сейчас и сверху? Наблюдать, как она дрожит и исследует свою тюрьму? Это не просто комната — это сцена, на которой она — главный исполнитель в его извращенной постановке.       Она закрыла глаза, но преследующие образы не исчезли. Простыни пахли его одеколоном, как и кресло. Зеркало на потолке отражало ее страх.       Как долго он готовил это место? Как долго выбирал каждую деталь? Ответ был очевиден: с тех пор, как вынес ее из огня. И теперь было пламя внутри — медленно и неизбежно крадущееся к ней, сжигающее ее волю.       Комната молчала. И это молчание было громче любых слов.       Гермиона отодвинулась к самому краю матраса, словно центральная часть кровати была пропитана ядом.       Он выберет именно это место. На этих шелках. Посреди этого чертовски большого ложа, специально созданного для… этого… Он уже представлял это. Наверняка. Сто или миллион раз. Может быть даже… пробовал. Лежал здесь и воображал, как прижмет меня к этим простыням… как они зашелестят под моими бедрами, как…       Она резко вскочила. Но куда идти? Кресло? Нет, он там сидел. Наблюдал. Может быть, даже… трогал себя, рассматривая ее. Гермиона замерла посреди комнаты, умирая от омерзения.       Почему я вообще об этом думаю? Это же он больной, а не я. Это он…       Но мысли текли по накатанной колее.       А если он заставит? Ну, конечно, он заставит. Прямо здесь. Прижмет теми руками, которые уже знают вкус ее кожи. Войдет в нее. Наполнит. Сломает. Нет ни безопасного месте. Нет ни спасения. Все завтра. А, возможно, уже сегодня. В этой коробке не было счета времени.       И она заснула — на холодном паркете, под защитой собственных рук. Ей снилось, как шелковые простыни медленно сползают с ложа и неотвратимо ползут к ней, чтобы задушить.

***

      Гермиона поняла, что наступило утро, когда за дверью стали слышны шаги и движения. Она уже не спала — сидела на краю такой ненавистной постели, пока пальцы мертвой хваткой сжимали покрывало.       Он скоро придет. Каждый звук по ту сторону двери заставлял ее сердце бешено колотится — его ли это шаги или просто скрип старого дома? Как он войдет? Спокойно или ворвется, как тогда в машине? Грейнджер представила, как дверь распахнется, и она увидит на пороге Тома, смотрящего на нее с голодом.       Где-то в доме хлопнула дверь. Он близко. Она машинально потянулась к вороту рубашки. Это было единственное, что он оставил ей на смену порванной блузки. Живот скрутило от подступающей тошноты.       Мысли обрывались, как оборванная струна. Она встала и сделала шаг от кровати — подальше от этого места, от этих простыней, которые уже начали казаться ей соучастниками всего этого кошмара.       Но тут замок щелкнул. Гермиона замерла. Дверь медленно открылась. В комнату проник запах свежесваренного кофе и чего-то еще. Кажется, одеколон. Дорогой и удушающий.       — Я не пожелал тебе вчера спокойной ночи, — раздался его голос. — Доброе утро, Гермиона.       Она не обернулась. Просто не смогла. Но ощущала, как он приближается.       Шаг. Еще шаг.       Сейчас он протянет руку. Дотронется. Сейчас все начнется. Стоило ей сильно зажмуриться, как услышала стук чего-то о тумбочку.       — Ты голодна? — его вопрос прозвучал так легко и буднично, словно они «дружат» много лет. Гермиона медленно развернулась. На подносе горячий кофе, круассан с орехами и дольки апельсина. Ее любимый завтрак. Реддл стоял в двух шагах и внимательно наблюдал за ее реакцией. Он не ждал от нее ответа. Лишь кивнул в сторону тумбочки и запер ее, пообещав позже вернуться.

***

      Свое обещание Том исполнил безукоризненно, вернувшись примерно через час. Он вошел в комнату с той же беззвучной уверенностью, с какой хищник ступает по своей территории. Его глаза следили за каждым ее движением, за каждым вздохом.       Посмотрев в сторону тумбочки с пустующим подносом, он одобрительно кивнул.       «Ну еще бы. Вряд ли он хочет, чтобы я так быстро умерла с голоду», — подумала про себя Гермиона.       Он не торопился. Шаг и пауза. Еще шаг.       Реддл дошел до кресла и опустился в него с театральной медлительностью. Его пальцы сложились в замок, а локти оперлись о подлокотники. Он наклонил голову и окинул Гермиону с ног до головы. Она сидела на краю постели, силясь удержаться за что-то реальное, пока комната крутилась вокруг нее.       — Сядь ровно и по центру, — мягко сказал он. Но Гермиона не сразу поняла — это приказ. — Я сказал — сядь ровно и по центру кровати.       Его голос не повысился, не стал резче. В нем появилась та сталь, от которой ее спина самопроизвольно выпрямилась, а сама она пересела в центр постели. Ей последовал еще один поощрительный кивок.       — Умница, — одобрение в его голосе было хуже, чем злость. Он чуть наклонился корпусом вперед, опуская подбородок на скрепленные пальцы. — Ты боишься, — не вопрос. — Пускай так. Страх — только начало любого пути. Ты же будешь меня слушаться, моя маленькая? Будешь делать так, как я скажу.       — Я не…       — Не перечить, — перебил он спокойно. — Не кричать. Не злить меня, — он медленно разжал руки и опустил их на колени. — Потому, что если ты не умеешь слушаться, мне придется научить тебя этому… не словами… другими способами, — он не уточнил какими, выразительно умолчав. Но она понимала.       Реддл скрестил ноги и откинулся в кресле, пальцами постукивая в такт несуществующей мелодии. Это было… гипнозирующе. Он улыбнулся.       — Сыграй мне что-нибудь.       — Но здесь же нет инструмента, -— ее голос звучал хрипло и неуверенно. Том медленно провел на это языком по верхнему ряду зубов и усмехнулся.       — О, моя малышка, — он резко махнул рукой, обводя все пространство вокруг них. — Вся эта комната — твой инструмент. Посмотри же, стены — резонаторы, воздух — медиатор, а твое тело… — его взгляд скользнул по ее рукам и задержался на пальцах, — идеально настроено…       Между ними повисла тишина.       — Я не буду, — прошептала она. Том замер и медленно поднялся с кресла.       Шаг. Шаг. Шаг.       Он остановился в нескольких сантиметрах от нее.       — Ты допустила ошибку, моя маленькая. Фраза должна звучать: «Я не буду… сэр», — его рука вцепилась в ее запястье и поднесла к его губам. — Каждую ноту, которую ты отказываешься для меня сыграть… — он прижался губами к ее пальчикам, — я заменяю… наказанием… — пауза. —Последний шанс. Сыграй для меня.       Неожиданно Грейнджер почувствовала, что ее тело дрожит. Но не от страха, а от чего-то другого. От вызова.       — Нет.       Глаза Реддла вспыхнули.       — Интересно… — он резко развернулся и подошел к подносу. Там, с самого края подноса он поднял нечто в тонком декоративном стеклянном футляре. Гермиона пыталась понять, что это, но безуспешно. Одним движением он стянул с одного конца крышку, доставая старинную розгу. — Ты выбрала диссонанс, — пальцы прошлись по гибкому пруту. — Но я научу тебя настоящей гармонии.       В его глазах больше не было ни вчерашней нежности с восторгом, ни тьмы или злости.       Азарт.       — Десять тактов — десять ударов. Встань у стены и подними руки. И… — он щелкнул розгой по воздуху, — пой для меня.       Прут свиснул в воздухе, разрезая пространство между ними.       — Встань, — голос Тома потерял все оттенки былой игры. Теперь он стал холодным и острым, как лезвие. — У стены. Руки на поверхность и не оборачивайся.       Гермиона сидела не шевелясь.       — Ты не посмеешь.       — Ты знаешь, где мы? Раньше эта усадьба — была школой благородных девиц. Веке этак в 18. Музыка… манеры… послушание… — он шагнул к ней ближе. — И знаешь, что самое удивительное? — ещё шаг. — Ни одна не ушла несломленной.       Тишина. Как вдруг на постель резким движением упал удар розги. Грейнджер стремительно отскочила к противоположной стене.       — Мы не в 18 веке и я не твоя ученица!       — Опять ошибка, — розга взметнулась. Щелчок!       — Ай! — удар пришелся по бедру, ощущаясь даже через одежду. Острая. Жгучая. Болью.       — Первая нота твоего наказания, — прошептал он, оказавшись вдруг за ее спиной. — До-диез. Следующая, когда я досчитаю до трех.       Гермиона сжала кулаки.       — Один…       Она зажмурилась.       — Два…       Слезы выступили на глазах.       — Три…       — Стой! Я… я сыграю.       Том замер. Розга застыла в воздухе.       — Какой выбор слов… Повтори-ка.       — Я… — Гермиона сглотнула. — Я сыграю… сэр…       Тишина. Рука с розгой опустилась.       — Наконец-то гармония, — он провел пальцами по ее мокрой от слез щеке. — Мы продолжим наш урок позже, — он уселся в свое кресло и небрежно взмахнул ладонью. — Спой мне ту самую арию с осеннего концерта, — его глаза блеснули. — Да, я там был.       — А если я не…       — Тогда мы вернемся к нашему прекрасному дуэту. Ты кричишь — Я аккомпанирую. — Он показательно провел указательным пальцем по розге. — Выбор за тобой.       И она запела. Ее голос дрожал, но был чист. Ангельский голосок успокаивал и баюкал. Реддл прикрыл глаза и глубоко дышал, вкушая звук.       — Неземной голос… Но знаешь, что было бы идеально? Если бы ты пела… без одежды. Но это мы оставим на другой раз, — его пальцы коснулись ворота ее рубашки. Он повернулся и вышел, оставляя дверь открытой.