Реквием по клавишам

      Дверь оставалась открытой. Вызывающе открытой. Гермиона прошла к проему и пальцы впились в косяк.       Коридор. Темный. Длинный. Пустой. Бежать? Сейчас! Пока он…       — Не советую, — голос раздался откуда-то сверху.       Грейнджер резко подняла голову вверх — на втором этаже, оперевшись на резные перила, стоял Том. В его руках блестел нож для фруктов — маленький и с изящным лезвием. Он чистил кроваво-алое яблоко и длинные полоски кожуры спадали вниз, как спирали нотного стана.       — Ты же не хочешь испортить мое настроение, малышка? — он отрезал кусок яблока и снял зубами его с ножа. Он жевал медленно, смакуя и изучая девушку. — Возвращайся. Или… — лезвие блеснуло в его руке, когда он рукавом утер губы, — попробуй убежать. Посмотрим, как далеко ты сможешь добраться.       Гермиона в миг отпрянула от двери. Слышались шаги, мерные, как метроном — Реддл спускался по лестнице.       — Знаешь, чего в твоем исполнении не хватает? Вкуса страха, — его рука с яблоком коснулась ее губ. — Скоро ты будешь петь и играть лучше. А если нет… Тогда я найду другой способ извлечь из тебя музыку. Знаешь, что происходит со струнами, когда их слишком сильно натягивают? Они рвутся, — Гермиона ощутила мурашки на спине, — но перед этим, издают самый прекрасный звук, — Том резко обернулся. — Хочешь узнать, на что похож твой крик в ми-бемоль мажоре?

***

      Грейнджер проснулась раньше, чем хотела бы. Тело ныло, а бедро, где вчера оставила след розга, пульсировало тупой болью. Она потянулась к ноге, но тут же замерла. Дверь все также была открыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы увидеть кусочек коридора.       «Опять ловушка», — пронеслось в голове. Но даже если так.       — Малышка проснулась.       Голос пришел не из коридора. Из угла комнаты. Том по-королевски восседал в кресле, стоявшее еще вчера у кровати. Теперь же оно было передвинуто так, чтобы наблюдать за ней незаметно. В его руках — нож. И спелый апельсин, чьи длинные полоски кожуры свисали, как окровавленные ленты.       — Я ждал, — сказал он, не смотря в ее сторону. Лезвие скользнуло по фрукту и разрезало его на пополам. — Думал, может, попробуешь сбежать, — он поднял глаза. — Ты меня порадовала, малышка.       Гермиона не ответила. Том встал и бросил на вчерашний поднос половину апельсина, повернувшись к ней.       — Сегодня у нас особый день. Я хочу чтобы ты мне сыграла.       — Но я же вчера…       — Ты меня перебиваешь? Не ту же мелодию. Сегодня ты сыграешь то, что выберу я, — лезвие опасно блеснуло, когда он приблизился к ней. — А потом, — его рука потянулась к вороту ее рубашки, — ты снимешь это. — Гермиона отпрянула, чем вызвала у мужчины приступ смеха. — О, моя маленькая малышка, ты думаешь, что это просьба?       Он молча указал ей в сторону выхода, беззвучно следуя. Они прошли по тому длинному коридору к большой столовой. В центре стоял огромный рояль.       — Садись, — резкий удар по клавишам — диссонанс. — Это наш следующий шаг.       Она посмотрела на дверь. На нож в его руке. И знакомую розгу на нотном стане. Выбора не было. Пальцы слегка подрагивали, когда она приблизилась к инструменту.       — Что играть?       — Бетховена. Лунную сонату, — он присел рядом с ней. — Если ты остановишься, начнем сначала.       Пальцы помнили каждую ноту, даже не смотря на волнение и молчаливую истерику. Том сидел рядом не шевелясь. Он внимательно слушал и следил за каждым ее движением. Иногда он присоединялся к ее игре, но не надолго. Буквально несколько нот, и бросал.       Она замерла над клавишами, прервав мелодию на диссонирующем полутакте. Том не двигался.       — Почему ты остановилась? — он задал этот вопрос слишком мягко. Но она не ответила. Губы сжались в белую ниточку, а руки упали на колени. — Я же сказал — играть до конца. Мне всего лишь нужно, чтобы ты играла для меня. Неужели это так сложно, Гермиона?       — Пожалуйста, я так больше не могу. Я не хочу больше ни играть, — голос сорвался на крик, — ни петь, ни… ни…       — Тогда мы начнем с последнего пункта. Разденься.       — Нет, — она отпрянула к стене.       — Моя маленькая девочка еще просто не понимает, что к чему, да? Поэтому и творит всякие глупости… Я ведь не прошу. Ты сделаешь это сама, — его пальцы потянулись к собственному ремню, — или… — он расстегнул пряжку, — я помогу. Я же хочу только того, чтобы тебе было хорошо. Я очень не хочу делать тебе больно, сладкая, но если ты не будешь слушаться — я не смогу тебя защитить от опасности. Ты меня понимаешь?       Грейнджер нервно посмотрела на нож. На ремень в его руках и приоткрытую дверь. Она сделала шаг вперед. Ее пальцы дрожали, когда она потянулась к первой пуговице на рубашке. Под ней был только простенький хлопковый бюстгальтер. Реддл наблюдал, как дрожь бежит по ее рукам, а горло сжимается от рыдания.       — Не торопись, я хочу запомнить каждый твой вздох. Каждый кусочек твоего тела, — он поднял розгу и провел ее кончиком по ключицам, обнажившимся из-под расстегнутого воротника. — Ты знаешь, почему музыканты так бояться фальшивых нот?       Удар. Щелчок. Прямо по плечу.       — Потому что дисгармония…       Еще удар. Уже по бедру.       — Всегда. Должна. Быть. Наказана… — Гермиона вскрикнула, но не сдвинулась с места. — Продолжай.       "Я не могу, не могу, я не мо…"       Щелк! Розга рассекла воздух, едва не задев шею. Пальцы снова двигались, как натянутые нити.       "Это не я. Не мое тело. Это вообще какая-то другая девушка. Я наблюдаю за всем со стороны."       Она вновь потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. И рубашка соскользнула с плеч, растекаясь лужицей у ее ног. Удар прошелся по спине — несильный, но унизительный.       Он смотрит. Он видит. Господи Боже, он опять пожирает ее.       Гермиона попыталась прикрыть руками грудь, но Том громко цокнул языком.       — Опусти руки.       И она послушалась. Потому что знала — сейчас прут коснется не спины. Он ударит по груди. Животу. По ее самым нежным и самым уязвимым местам.       Он не просто ударит. Он заставит ее полюбить это. Он сделает все, чтобы ее тело предало ее — предательская теплота между ног и этот стыдный трепет…       Взмах. И Грейнджер зажмурилась. Но удара не последовало. Вместо этого холодное древко коснулось подбородка. Перед ней стоял уже не тот безумец из машины. Художник. Настроенный на поиск вдохновения и музы.       Реддл резко сжал ее бедра, пальцы впились в нежную кожу.       — Хватит играть в девочку, — голос был низким. — Пора стать женщиной. Я мог бы взять тебя сейчас, — ужасный шепот, — раздеть догола и опрокинуть на крышку этого рояля. Превратить твой первый раз в симфонию боли, — он очертил ее ребра ладонями. — Я мечтал об этом… как ты извиваешься на этом черном лакированном дереве… — он поймал ее взгляд. — Но сегодня я сделаю милость, — губы прикусили мочку, — мы будем на кровати. Мягко. Медленно. Как твое первое время должно быть, — она почувствовала его улыбку на коже. — Второй раз — будет на рояле.       Он подхватил ее на руки одним движением, и она невесомо прижалась к его груди. Его шаги были быстрыми. Он нес не ее. Он нес свою драгоценную добычу и не был намерен упустить.       Дверь в ее «покои» распахнулась от удара его плеча. Он осторожно опустил ее на шелковые простыни, как жертву на алтарь, и прежде чем она успела отползти от него, руки уже притягивали ее назад. Он страстно провел ладонями по ее животу. Одна рука резко раздвинула ее бедра, чтобы он смог втиснуться между ними, другая — вытягивала расстегнутый ремень из петелек.       — Первый раз, — Том поймал ее губы в жестком, почти болезненном поцелуе, — первый раз ты запомнишь как мой подарок. И в конце, ты будешь благодарна, что это сделал я, — его пальцы скользнули туда, где было предательски горячо. — Сначала будет немного больно, но потом ты начнешь просить меня не останавливаться.       Его язык вычертил влажный путь к самому центру, отчего она вскрикнула и сжала простыни. Он скользил по талии не спеша.       — Не сдерживай звуки. Ты будешь помнить все. Когда я войду в тебя — ты станешь моей нотой в этой симфонии.       Медленно. Неумолимо. Безжалостно. Разрывая на части. Гермиона воскликнула, но он поймал ее губы своим ртом.       — Моя, — он двинулся членом внутри нее. — Моя боль. Моя невинность. И моя любовь, — его бедра крепче пригвоздили ее к матрасу. — Ты станешь моей вечностью, Гермиона.       Том никуда не спешил, не торопился. Напротив, делал все со смертельной медлительностью.       — Ты думала, что музыка будет твоим убежищем? Снова ошибка. Теперь это — мой инструмент. А ты — всего лишь моя нота, которую я заставлю звучать, когда захочу.       Он провел ногтем по внутренней стороне бедра. Нежно, но достаточно резко, чтобы она вздрогнула.       — Ты такая… предсказуемая… Мне кажется, или ты пытаешься не застонать? Ты же будешь смотреть на то, как я тебя трогаю?       Он скользнул ей между ног, но не для того, чтобы доставить какое-то удовольствие или подготовить к акту этого вандализма, а чтобы разделить пальцами. Медленно, с чрезмерной аккуратностью, словно открывал книгу на нужной странице.       — Смотри-ка, — от него не укрылось то, как беспомощно она сжимает свои кулачки, — ты уже мокрая. И это до того, как я вообще что-то сделал. Я не закончил, — бросил он и шлепнул ее по бедру — не больно, но унизительно звонко, когда Грейнджер зажмурилась.       Он коснулся ее, но не пошел пальцами — лишь легко провел по самой чувствительной точке. Достаточно, чтобы ее тело непроизвольно дернулось. Малышке оставалось лишь стиснуть зубы. И только тогда, когда дыхания уже не было, а тело впервые предало, нагнувшись к его рукам — он резко отстранился, оставляя ее дрожать на простыне.       Мужская голова опустилась ниже и горячие губы коснулись внешней стороны бедра. Не в поцелуе, а легком укусе, заставившем замычать. Том не пытался выбить из нее признания. Он молча смотрел на нее исподлобья.       — Ты и правда не представляешь, насколько ты очевидна, — он провел языком по клитору и тут же отстранился, — и прекрасна на вкус. Я хочу, чтобы ты смотрела и понимала. Расслабься или будет больно.       Он шире раздвинул ее бедра, открывая под себя, как сочный персик. Брюки ниспали с крепких бедер, как и боксеры, оставляя Тома перед Гермионой обнаженным. Он опустился своим телом на ее, опираясь на локоть у ее головы, а другой рукой направлял возбужденный член к мокрой промежности. Гермиона ощутила легкое давление внизу и откинула голову на подушки. И прежде чем она успела зажмуриться, его бедра дернулись вперед и он вошел в нее одним резким толчком.       Боль ударила — острая и унизительная, будто ее разрывают на части изнутри. Она не могла ни пошевелиться, ни оттолкнуть. Том крепко держал ее за бедра, вгоняя себя глубже и игнорируя сдавленные стоны.       — Вот видишь? — он замер и не двигался — просто наслаждался ее беспомощностью под ним. — Ты принимаешь меня так легко, будто создана для меня.       Она сжала его так плотно, что он едва не кончил сразу. Такая горячая, мокрая плоть захватила в тиски его член, каждый толчок заставлял зубы смыкаться от дикого удовольствия. Гермиона закусила губу, но предательские слезы уже катились по вискам и щекам. Реддл прижался своим лицом к ее и тихо, едва слышно зашептал:       — Ты плачешь не потому, что тебе больно, а потому, что боишься, как сильно тебе это нравится…       Он больше ничего не говорил. Лишь начал двигаться в ней — не спеша, замедляясь, но безжалостно, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг него. Невольно, Гермиона напряглась и сжала коленями его ноги. Том шлепал ее по бедру, бормоча, что «ей нравится», что «она будет ненавидеть себя за это».       Каждое движение отдавалось жгучим трением, будто в нее втирали раскаленный песок. Она чувствовала, как ее плоть натягивается, а внутри насильно разрывается. Стало до тошноты стыдно — стыдно за те звуки, что издавало ее тело, за то, что она не может сдержать чертову дрожь, и за эти горькие слезы, впитываемые подушкой.       Господи, пусть это закончится. Пусть он просто кончит и уйдет. Пожалуйста…       — Б… больно, — вырвалось из ее губ невольно и прерывисто, но Том лишь сильнее сжал ее в своих объятиях.       Но Бог, если Он и существовал, ее не слушал и не спешил на помощь.       Реддл двигался с мерзкой, медленной точностью. Каждый его толчок отдавался глухой болью где-то внизу живота. Она чувствовала, как его тело с каждым разом все сильнее и сильнее вжимает ее в матрас, как капает пот с его груди на ее кожу. Такой липкий, такой чужой. Как все в нем.       Почему же так медленно…       Но он будто специально растягивал каждый момент, наслаждаясь ее слабым видом. Тем, как она зажмуривается, когда он сбивается со своего темпа и дергается чуточку сильнее. Тем, как ее пальцы сжимают простыни. И как дрожь бежит по ее ногам. Он вгонял себя до конца, чувствуя, как все внутри нее сопротивляется, обжигает и пульсирует. С каждым движением трение становилось жёстче — и он больше не мог ни о чем думать, кроме этого тупого, животного наслаждения. Оно столько лет копилось внутри него и вот теперь наконец-то выплеснется наружу.       Он верил с трудом. Она рядом. Она под ним. Она так стонет. От боли это или все же ей нравится? Конечно, ей нравится — Том ощущал это пальцами у ее промежности. Ох, какая сладкая эта его малышка, и горячая внутри — как тот огонь, из которого он ее вынес. Это сводило его с ума.       Не только боль уничтожала ее изнутри. Где-то между этой глухой болью и унижением прокрадывалось что-то еще — теплое и грязное, от чего у нее сводило живот. Это было хуже всего.       Нет, нет, нет… это просто шок… просто тело пытается обмануть…       Предательские бедра слегка приподнялись навстречу его движению, что не скрылось от внимания Тома.       — Я же говорил — тебе нравится. — Не пытайся обмануть себя. Я чувствую, как ты сладко сжимаешься вокруг моего члена.       Гермиона замотала головой, но он схватил ее за волосы, заставляя смотреть на себя. Тело предавало, откликаясь на толчки и на каждое мерзкое ласкание. Также не должно быть! Она должна ощущать только отвращение.       Я ненавижу тебя…       Но больше всего сейчас она ненавидела себя за то, что не могла перестать ощущать.       Его стоны, хлюпающие звуки и хриплое дыхание — все сливалось в один уничтожающий хаос. Глубже, жестче, сильнее — пока не перехватит дыхание, пока он не почувствует, как страсть накрывает волной с головой. Она сильнее сжала — сейчас сорвется. Том стиснул сильнее зубы, двигаясь в своем хаотичном темпе.       Когда он наконец вздрогнул, застонал и влил в нее что-то горячее, она просто лежала, не дыша, не шевелясь. Из нее что-то медленно вытекало обратно, смешиваясь с выделениями и кровью. Реддл тяжело рухнул рядом. На его лице горела довольная и безумная улыбка. А ей же хотелось исчезнуть. Лежа с закрытыми глазами, она продолжала молиться, чтобы этот кошмар поскорее стерся из памяти. Но что-то подсказывало, что Том не даст ей этого забыть.       — Ну что, теперь ты окончательно моя, — усмехнулся он, проводя рукой по её животу и по щеке, собирая капельки слез. — Запомни это… потому что в следующий раз ты не будешь плакать.