«Сердце Оазиса»

— Да ты совсем ебанулся?! — я сорвалась на крик.       Старый хрыч или словил маразм, или издевается надо мной, прося такие деньги за простой рюкзак. — А что тебе не нравится? — Сидорович сложил руки на пузе и откинулся на спинку стула. — Обычная цена. Цены такие сейчас на всём Кордоне. Вояки ценник подняли, и поставки вашего сталкерского барахла урезались. Или ты думаешь, мне самому нравится отстёгивать сотни тысяч за водку и журналы с голыми бабами? — Ты, кажется, не понял. Мне нужен рюкзак. Обычный, как у каждого второго сталкера. Он не из золота, не из кожи мамонта и не обшит бриллиантами. Так какого хуя он стоит пятьдесят тысяч?! — Или плати, или проваливай. А вообще... — торговец придвинулся ближе к окошку и хрипло продолжил: — есть у меня встречное предложение. — Какая замечательная новость! — саркастично вскрикнула я, а руки сами тянулись к автомату. — Может, мне лучше тебе пулю пустить и забрать снарягу?! — Ручки придержи, маникюр повредишь, — Сидорович прокашлялся и достал тетрадку. Не знаю, что он там пишет, но, видимо, КПК для этих целей не подходит. — Я слышал краем уха, что ты в Тёмную Долину идёшь, а у меня там как раз заказик был, кхм. В общем, слушай: курьер, который шёл к Борову, перестал выходить на связь в районе фермы. Найди мне его живым или мёртвым — без разницы. Если он сдох, то возьми его КПК и перекинь мне всю инфу, которая там хранится. И не смей копаться в нём. Информация, сама понимаешь, конфиденциальная, тц, да. А снарягу твою я тебе выдам авансом. Ты хоть и быдло быдлом, но слово всегда своё держала, ни разу ещё не подвела моих клиентов. — Знала я, что ты жадный до денег, Сидорович, но чтобы с бандитами работать — это, конечно, мда. — Прости господи, Райдэн. Тебя мало должно ебать, с кем я веду дела. Ребята Борова, знаешь ли, живут по понятиям, до которых вашему брату далеко. Среди них я встречал меньше крыс и предателей, чем среди сталкеров. Вы же, вольники, не отвечаете ни перед кем, кроме себя, поэтому имеете свойство кидать на бабло даже таких влиятельных людей, как я. Так всё. Берёшься или нет? Нет у меня времени уже с тобой возиться. — Как будто у меня выбор есть. Кидай координаты и давай снарягу. — Вот так бы всегда, — торговец широко улыбнулся своими пожелтевшими зубами. Такие деньги и связи имеет, а зубной пастой пренебрегает. — Но рюкзак не дам. У меня нет. — Да пошёл ты нахуй.       Собрав всё, что удалось выменять у этого старого хряка, я вышла из бункера. Улов, мягко сказать, так себе: респираторы, несколько сменных фильтров и пару-тройку пачек патронов. Мелкие шмотки, налобный фонарик и немного еды. Обрез, который предлагал Сидорович — дерьмо. Он выглядел так, словно его достали прямо из аномалии. Не хватало, чтобы он заклинил у Мико в руках.       КПК в продаже тоже не было. Сидорович предложил подождать несколько дней, так как каждый КПК делается на заказ и везётся с Большой земли. Но у меня нет столько времени. Если действительно получится обменять документы на информацию об «Оазисе», то выдвигаться надо как можно раньше. Артефакт — легенда, почти выдумка. Любая зацепка, любой намёк о нём важен и ценен. И самое ужасное, что его местонахождение покрыто постоянными тайнами и загадками, и одна из них — что этот чёртов артефакт мигрирует из места в место.       Я не могу его упустить.       Мико переживёт без КПК. Все дела буду вести лично. Как минимум потому, что моё имя уже имеет какой-никакой вес, как максимум — Мико всё ещё ни хрена не знает о настоящей Зоне. Тем более, я не собираюсь с ней разделяться. Как-нибудь справимся.       Снаряжение — нормальное. Не отличное, не надёжное, а просто нормальное. Хватит на пару вылазок и мелкие стычки с мутантами, но потом — на свалку. До Янтаря дотянуть должно.       Мико ждёт меня во вчерашнем домике. Захожу — и сразу становится теплее, будто кто-то подтопил печь. Она развалилась на матрасе в полусидячей позе и увлечённо читает одну из тех газет, что на Большой земле окрестили бы жёлтой прессой. Бумага почти не выцвела, запах типографской краски ещё держится. Большинство номеров свежие, максимум недельной давности. Среди всей этой макулатуры наверняка затесалось и что-то с сегодняшней датой.       Военные одновременно хорошо и плохо выполняют свою работу.       Журналистка перелистывала страницы, звонко посмеиваясь, и вид её был так непривычен на фоне разрухи. Ленивые движения пальцев, ласковая улыбка и умиротворённый взгляд не вписывались в моё понимание Зоны. Но Мико, кажется, только что сломала очередную стену. Я смотрела будто заворожённая, как будто она аномалия, притягивающая меня, чтобы оставить навечно рядом.       Если это так — я была бы согласна на такую смерть. — Чего стоишь, как статуя? — Мико окликнула меня, не отвлекаясь от чтения. — Твои тяжёлые шаги за километр слышно. — она отрывается от газеты и улыбается.       На улице осень, а мне жарко, как в середине лета. — А? — мне показалось, что прошло не больше полсекунды. Видимо, я провалилась во времени. Интересные шутки Зона шутит. — Одень это.       Отдала журналистке перчатки, балаклаву с широкой прорезью для глаз и респиратор РПГ-67. Ну и остальную мелочь.       Такие респираторы имели меньшую популярность, чем противогазы типа ГП-5 или ГП-7. Патроны-фильтры стоили дорого, а сам он защищал дыхательные пути хуже. Но выигрывал за счёт своей компактности и возможности носить его на ремешке сразу на теле. В то время как более популярные аналоги хранились в рюкзаке или надевались сразу без фильтров, сильно сужая обзор. Для Мико такой респиратор был куда более удачной находкой. Маловероятно, что она умела быстро снимать и надевать полноценный противогаз.       Тем более с балаклавой — это отличное сочетание. Стоит скрывать её от чужих глаз. Она не должна выделяться среди сталкеров. — Правильно говорить «надень», — съязвила журналистка, разуваясь и натягивая тёплые носки. — Какие познания. Жалко, что мне похуй, — ответив таким же язвительным тоном, начала заправлять её волосы в костюм. Они были в десятки раз мягче и приятнее на ощупь, чем мои собственные. Странно, ведь Мико здесь уже несколько дней, и лазили мы не по самым чистым местам. Видимо, раньше она слишком хорошо за ними ухаживала. Накинув на голову капюшон костюма, журналистка стала почти неотличима от сталкера. Да, мелковата, но в целом сойдёт. — По-хорошему надо бы подстричь тебя. Волосы слишком длинные и густые. — Не вижу, чтобы ты была подстрижена под нолик. — Была разве речь про такую короткую стрижку? Видишь тут парикмахеров? — я опустила капюшон. Волосы едва доходили до плеч, они были небрежно острижены, и концы секлись. В некоторых местах была разная длина. — Просто срезаю излишки ножом. Волосы не зубы — отрастут на Большой земле снова. — Выглядишь ты как побитая собака, если честно, — конечно она права, ведь моё лицо было в ещё более худшем состоянии, чем волосы. Ожидать комплимента или хотя бы отсутствия подобного комментария было глупо.       Под глазами массивные синие мешки из-за плохого сна или его отсутствия, впалые щёки и острый подбородок. Сталкеры, уходившие в дальние рейды, иногда не ели днями и были часто похожи на высушенных зомби. Я тоже практиковала подобное. От былой женской привлекательности не осталось и следа. Морщины были явно выраженными, а над губой красовался маленький шрам. Над бровью и на левой щеке тоже был след от пореза. Не помню, мутант ли его оставил. Это вполне могло быть напоминание о драке со сталкером. От шеи до края подбородка тянулся закрученный отголосок прошлого — отметка Зоны. Шрам, который никогда не заживет. Кожа на нём сильно огрубела и приобрела более тёмные оттенки, чем остальное тело. Кусок грязи на теле. «Электра» оставила мне подарок, который я не могу даже выбросить.       Его начало — моя грудная клетка, вечное напоминание о глупости и слабости. — По крайней мере я живая, — это была отчаянная попытка защитить свою самооценку, оправдаться перед кем-то вроде Мико.       Если я в ней вижу свет, напоминающий мне обо всём прекрасном, то она видит сталкера Райдэн. Грязную, вечно уставшую и израненную. Нет и шанса, что я могла бы ей хотя бы понравиться. — И это просто замечательно. Но думаю, вернувшись домой, тебе стоит привести себя в порядок, — она щёлкнула меня по носу. По-хозяйски, словно делала это каждый день. И не то чтобы я против. — Заканчивай. Жду тебя на улице, — у меня не хватает сил так же стойко изображать холодность дальше.       У меня нет мужества смотреть ей в глаза.       Остановившись у покосившегося столба линии электропередач, я оперлась на ржавый металл и закурила. В пальцах — очередная сигарета. Во рту — горечь табака. Внутри — всё то же смятение, которое не вытравить ни дымом, ни временем. Очередная попытка уговорить себя, успокоить, собрать по кускам то, что ещё шевелится под бронёй.       Дом. Сестра. Несбыточные желания. Всё это — будто затёртые фотографии в рюкзаке: уже не греют, но выкинуть не могу. Сейчас это вторично. У меня есть цель, дорога уже проложена. Прямая, как тропа на выжженной земле. Если сверну — сгорю. Я не сталкер ради наживы.       Я здесь ради другого. Ради спасения дорогого мне человека.       Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы — даже не заметила. Ни капли тепла внутри. Ни искры. Только тьма и пустота, замотанная в бинты привычки. Щёлкнула зажигалкой и снова в зубах горький огонь. И тут подошёл часовой. Кто такой — не знаю. Да и неважно.       Он стрельнул сигарету и первым нарушил молчание: — Говорят, ты через Свалку собралась на север, — сделал глубокую затяжку, выпустил дым короткой, уставшей струёй. Вид у него был измотанный: глаза ввалившиеся, щетина, как грязь на лице. Будто не спал уже сутки. — Осторожней там. Гопота засела. За проход хабар трясут, как за проезд на трассе. — Вот же твари, — процедила я. — И никто их до сих пор не прогнал?       Терпеть не могла эту шваль. Паразиты на теле Зоны. Ни на что не годные шакалы, которые только и умеют, что сдирать с других. Даже не знаю, кто более мерзкий — военные или эти. У первых это хотя бы работа. У вторых — образ жизни. — Да кому охота? Их человека четыре. Сама знаешь — каждый о своей шкуре думает. Под пули ради других лезть никто не станет, — он докурил, бросил окурок и затушил его подошвой, не глядя. — Ладно. Спасибо за курево, Райдэн. Удачи на дороге.       Он ушёл, не оглянувшись. Может, мы раньше и пересекались, но я уже не помню. Голова работает всё хуже. Зона стирает прошлое, переписывая воспоминания, как старую плёнку. Домой бы. Подышать воздухом без ржавчины, показать себя врачу. Но «дом» — это слово из другого времени.       Может, всё же прибить эту бандитскую мразь? Всё равно ведь никто не полезет. Опытные обойдут через «Поляну». Новички не справятся. Сидоровичу — плевать, пока его бизнес не трогают. А у Фаната забот хватает. Но что делать с Мико? Оставить в лагере? Сказать ей: «Подожди тут, я сбегаю, четверых уложу и вернусь»? Она ведь не согласится. Упрётся взглядом, как тогда перед «Тёмной Лощиной», и скажет — идём вместе. А я не могу взять с собой, хватит с журналистки историй о палачах, но и оставить её не в силах. Стала слишком слабой от её тепла.       Ладно. Буду смотреть по ситуации.       Сигарета догорела. Я отбросила окурок, провела ладонью по лицу, будто могла стереть хмурость с глаз. На горизонте появилась Мико — шла неспешно, шаг за шагом, словно время для неё текло иначе. Привычно поморщилась от запаха дыма. — Ну что, куда дальше? — она отогнала табачный дым, словно это был назойливый комар, а не мой способ держать себя в руках. — Конечная цель — бункер учёных на Янтаре. Но сначала, место что тебе точно понравится. Слышала про заброшенные лаборатории? — О боже! — глаза Мико вспыхнули так ярко, будто под веками у неё загорелась лампочка. — Мы идём в одну из них? С ума сойти! Там могут быть подтверждения почти всех теорий, что гуляют по сети! — Увидишь там больше, чем тебе, возможно, хотелось бы. Но об этом позже. Пора выдвигаться.       Мы покинули деревню. Позади остались выцветшие дома и редкие голоса сталкеров. Где-то глубоко в груди что-то сжалось, будто Зона сама нашептала: «Вы сюда больше не вернётесь». Я отогнала эти мысли.       Чуть позже шли уже по мосту, усеянному аномалиями. На этот раз Мико сама уверенно бросала болты и камешки, вычисляя безопасный маршрут. Её движения были осторожными, но точными. Я всё равно шла первой. Так нужно. Она учится — я страхую.       Добравшись до разрушенного железнодорожного моста, Мико вдруг достала блокнот и начала делать зарисовки. Быстрые, уверенные штрихи, будто боялась, что детали исчезнут, если не успеет. — Где ты его достала? — я прищурилась, наблюдая за её сосредоточенным лицом. — Выменяла у кого-то за пару сигарет и водку, — она усмехнулась. — Фотоаппарата у меня нет, а память вещь не надежная. Нужно как то фиксировать события.       Она не отрывала взгляда от бумаги, словно мир вокруг в этот момент перестал существовать. Я только кивнула. Вопросов не осталось. Адаптируется. И с каждым днём — всё больше.       Всю дорогу до фермы Мико не выпускала из рук свой блокнот: то делала наброски, то что-то помечала на полях, то с лёгкой настойчивостью задавала вопросы — о местности, о прошлом этих мест, о людях, что когда-то здесь жили и исчезли, оставив после себя лишь пустые строения и забытые тропы. Иногда она спрашивала и обо мне. Делала это ненавязчиво, осторожно, но каждый раз с тем живым вниманием, от которого сложно отмахнуться, как от пыли или ветра.       В какой-то момент, на привале у разрушенного железнодорожного моста, она, глядя в свой блокнот, будто между делом спросила: — А ты была замужем? Есть ли семья за периметром? Ждёт ли тебя кто-то?       Я не сразу ответила. Сначала отшутилась, бросив что-то по типу:Зона — мой единственный стабильный партнёр, но, почувствовав, как её взгляд не отпускает, вздохнула и всё же сказала правду: мать и сестра.       Конечно, этого ей оказалось мало. Её неподдельный интерес был красноречивее любых чужих расспросов. Оно и к лучшему — рассказать, наконец, хоть кому-то. Эта история давно стала глухим камнем в груди: тяжёлым и неподъёмным.       Сестра… Макото. После смерти отца она взяла на себя слишком многое. Не потому что просили, а потому что иначе не умела. Взялась вытянуть нас, вытащить на сушу, построить что-то новое — без риска, без крови, без формы и приказов. Макото взяла всё самое лучше из воспитания отца, отказавшись от пути насилия. Она всегда говорила, что у неё будет другая жизнь — правильная, мирная. Что в нашей семье больше не будут жить в ожидании плохих вестей. Сколько же у нас было ссор на фоне моей военной карьеры. Сестра не хотела, чтобы я шла той же дорогой, что и папа. И, к сожалению, понимание пришло ко мне слишком поздно.       Пока она нас спасала. Пока она боролась за меня, не уследила за собой. Когда пришёл диагноз, всё рухнуло внезапно и без подготовки. Рак лёгких. Два холодных сухих слова, которые не оставили ни надежды, ни времени.       И с тех пор в голове только один вопрос, повторяющийся, как мантра: почему?       Если кто и заслуживал право на жизнь — долгую, тихую, наполненную солнечными днями и мирными заботами, так это она. А не я, не те, кто всё ещё бегает по этой земле с оружием и сожалениями. И таких историй в сталкерской среде каждая вторая. Но когда она твоя — чужая статистика не греет.       Мама тогда сломалась. Не оправилась после похорон отца, а тут ещё и Макото. Отец погиб на службе, сказали при выполнении особо важного задания. Оно было засекречено, группа погибла, тел не осталось. Домой вернулись только его письма, и ещё одно, написанное чужою рукой. Сухая похоронка с соболезнованиями семье. Я не верила этим официальным словам. Думала — ошибка, так не бывает. Перепутали фамилию и он вернётся через пол года. Сейчас, побывав по ту сторону, знаю — бывает и хуже. Отец умер героем. За Родину.       Когда диагноз Макото подтвердился, я находилась за тысячи километров в другой части страны, не имея возможности вернуться. Всё, как всегда: где угодно, только не дома. И снова, как он — вне семьи, вне времени, вне жизни. Точная копия в привычках и принципах, сделавшая такой же неправильный выбор.       Мама медленно погрузилась в депрессию. Макото приняла судьбу. Врачи сказали: максимум пять лет, и она решила прожить их для себя.       А я…я не смогла смириться. Не хотела.       Если её может спасти только чудо — я его найду. Пусть это звучит наивно или даже безумно, но в потоке легенд, что окружают Зону, есть одна, в которую я поверила всем сердцем. «Сердце Оазиса». Артефакт, способный исцелять, восстанавливать, возвращать утраченное. Пусть Зона требует за это свою цену — меня это не пугает. Я не ищу способа воскресить отца. Мёртвые должны оставаться мёртвыми. Я хочу спасти живую.       Макото ещё здесь. Она дышит, ждёт и надеется, пусть и не говорит об этом. Не просит помощи. Будет рада, даже если я вернусь побеждённой. Мы одного возраста, близняшки с разным сердцем и характером, но казалось, она всегда была старшей. Заботилась обо мне сколько себя помню. Теперь мой черёд.       И вот я здесь. Добралась до Зоны, прошла через «Разрядник», осталась. Не ради денег и славы. Ради неё. Сражаюсь с тем, что не поддаётся ни логике, ни оружию. Каждый день, напоминая — никто кроме меня.       И клянусь, Макото, я вернусь домой, и мы проживём долгую жизнь. Обе.       За разговорами я почти не заметила, как мы добрались до «Фермы».       Лагерь — руины двух длинных амбаров, кое-как укреплённые баррикадами, перевёрнутыми машинами и проржавевшей колючкой. На крышах — доски и железо, наблюдательные позиции для часовых. Вход — через тесный проём между ЗИЛом и ржавым автобусом, где вместо ворот — металлический контейнер, распиленный пополам. — Думаешь, стоит задерживаться? — Мико шмыгнула носом и поёжилась. Ветер бил в лицо резкими порывами, пробираясь даже под балаклаву. — Я быстро. Посиди пока со сталкерками, послушай, может, чего интересного расскажут, заодно согреешься, — кивнула я в сторону большого костра, над которым на вертеле жарился какой-то мутант. — Иу… — скривилась она, но послушно пошла.       Мне же нужен торговец. — Лемур? — окликнула я, заходя в амбар.       Внутри было пусто. Пространство разделено на три зоны: слева — прилавок, словно срисованный с точки Сидоровича, только вместо решётки — щит из фанеры с окошком. Прямо у входа самодельный кухонный уголок. Справа, за кирпичной перегородкой, тускло горела лампа над верстаком — рабочее место техника. — Его нет. А вот ты, смотрю, снова из мёртвых вернулась? — донёсся знакомый голос.       Я даже не успела улыбнуться, просто шагнула навстречу. Это был Глыба. Вечные масляные пальцы, широкие плечи, седая щетина и голос, в котором больше тепла, чем во всей этой дыре. Мужчина, которого сталкеры ласково называли «Дедушка».       Ему было под шестьдесят, шкаф под два метра ростом, добрый наставник для молодых. В своё время он заменил мне отца. Став тем, кого я уважала. — А ты всё здесь, камень неотёсанный, — с мягкой усмешкой шагнула я ближе. — Ха-ха, меня так просто не сдвинешь, — он вытер руки о штанины, но мазут всё равно остался. — Обнял бы тебя, да руки засраны. — Ничего страшного. Я всё равно спешу, — стянув маску, я широко улыбнулась.       Рядом с этим человеком сердце становилось теплее. Папа ушёл рано… Глыба был на него похож. Или, может, мне просто хотелось в это верить. — Что-то ищешь? Или помощь нужна? — Хотела у Лемура обменять медицину на рюкзак. Завалялось пару научных аптечек, думала, хватит на что-то стоящее. — На кой тебе ещё рюкзак? Я же тебе твой собирал. Лучше не найдёшь. — Не для себя, — я кашлянула. Не знала, как сказать ему о напарнице. — Теперь не одна работаю. — Эвон как… — старик добродушно рассмеялся. — Думаю, у Лемура что-то завалялось.       Глыба взял со стола ключи, открыл дверь за прилавком. Немного покопался на нижних ярусах стеллажей, потом вернулся с плотным армейским рюкзаком — литров на тридцать пять. Для журналистки в самый раз. — Забирай. Денег не надо, припасов не надо, — вручил он рюкзак и вернулся к верстаку. — Это тебе за всё хорошее. За Шустрого. За АТП. Ты всё знаешь. А с Лемуром… Я с ним сам потом расплачусь. — Даже не знаю, как тебя благодарить, — я растерялась. Сердце сжалось. Не от страха и усталости. А от простого, человеческого. — Спасибо. Но где сам Лемур? — Пошёл в Бар. Слыхала про фильтры, что учёные сделали? Очищают воду в Зоне. Бармен себе такие поставил — теперь у него чуть ли не отель: и поесть, и помыться, и поспать. Лемур тоже захотел,— Глыба замолчал. — Только чего-то второй день на связь не выходит. Я бы сам пошёл, да не на кого лагерь оставить. — И правильно. Ты один техник на всю округу: Поляна, Свалка, Лощина, Кордон — без тебя сталкеры загнутся. — Вот и я о том, — он нахмурился. — Я как раз иду в Тёмную Долину через Свалку. Если что-то случилось с Лемуром — встречу и помогу. — Спасибо, — произнёс он спокойно. Но я видела — он сдерживал слёзы. Для всех — сильный, оптимистичный, авторитет. Но и такие ломаются. — Райдэн… возвращайся почаще. — Обещаю. Я обязательно ещё соберу всех за одним столом. — Хорошо, — он отвернулся, сосредоточенно, разбирал оружие. — Тебе пора. Дорога не ждёт.       Напоследок он что-то шепнул, но я так не разобрала что это было. Закрыла дверь и пошла дальше.

***

      Путь на Свалку пролегал через старый, заброшенный блокпост. Покорёженный шлагбаум, разбитый армейский грузовик, изъеденные дождём бетонные стены — классическая сцена КПП, знакомая до боли. Пейзаж — будто музейная инсталляция, замершая во времени. У прохода маячила троица. Один прямо у шлагбаума, с сигаретой в зубах и усмешкой, от которой веяло мертвечиной. Все в одинаковых чёрных кожанках. Двое других дремали у костра, лениво попивая водку. Пили, кажется, давно. Лица расплывчато-отёчные, глаза затуманенные.       Мико нахмурилась, шепча: — Мне это не нравится… Есть обходной путь? — Есть. Через Поляну. Но это лишние сутки. Если нас накроет выброс в чистом поле — мы трупы. — Думаешь, с ними получится договориться? — В крайнем случае — придётся их убить, — я шагнула вперёд, прикрывая Мико собой. — Надеюсь, нет… — она прижалась к моей спине. И я почувствовала её дрожь. Лёгкую, как от холода. Но здесь дрожь была от другого. — О, кто это к нам колёса катит, — бандит у шлагбаума наставил на нас двустволку. — Самая знаменитая баба на весь Кордон! — Я пришла договориться, — подняла руки, сдерживая желание вбить эту улыбку обратно в его гнилую глотку. — Милая, у нас проход платный. Деньги — вперёд. А если денег нет… — он выплюнул окурок. — Ну, с тобой можно и так договориться. Валыны на землю — и к бугру.       Я обернулась, коротким взглядом велела Мико бросить оружие. Сама положила автомат у шлагбаума. — Ну-ну, шевелим булками, — бандит ткнул дулом мне в висок. — Бугор внутри.       Если бы не журналистка… ты бы, сука, уже лизал мои ботинки, умоляя добить тебя.       В небольшом закутке у двери, ведущей на дорогу к Свалке, сидел главарь шайки. Он копался в чужом рюкзаке, оценивая содержимое. За его спиной — решётка с разбитым стеклом. Отлично простреливалась с оптики снаружи и хорошая отстрелочная изнутри.       Он даже не понимает, как подставляется. Его болванчики не способны защитить от шальной пули с улицы. Такие же тупые, как их начальник.       Мои глаза метнулись по комнате в поисках хотя бы призрачного шанса избежать грабежа. Или чего похуже. И я нашла его. Бугор сидел ко мне лицом, а дробовик валялся прямо за его спиной под столом. Даже если бы он потянулся за оружием, схватить его быстро не успел бы. Какой идиот так разбрасывается стволами? На поясе у него болтался патронташ — патронов хватит на всех, даже если дробовик не заряжен, а я несколько раз промахнусь. — Вот это да... Интересная картинка нарисовалась. Сама Райдэн щёлкнула клювом — и стоит теперь с поднятыми руками, — он что-то жевал, отвратительно чавкая. — У нас тут правила одни для всех. Хочешь пройти — плати. А платить можно по-разному.       Он чавкал отвратительно, как свинья, уверенная, что ест с королевского стола. Засмеялся, уверенно, безнаказанно. Не обыскали меня, даже нож с пояса не сняли.       Прости, Мико. Я, действительно, не умею иначе.       Движение — и нож уже в руке. Лезвие легко входит под рёбра, проворачивается, будто сама Зона направляет руку. Бандит издаёт сдавленный хрип, будто удивлён, что умирает. Ваша кожаная мишура — не броня. Хоть бы на бронежилеты скинулись, уроды.       Снаружи — крики. Лязг затворов. Я резко оборачиваюсь, хватаю Мико за плечо и усаживаю в угол. Он не простреливается. Лишь бы она не дергалась лишний раз.       Беру дробовик. Щелчок. Заряжен. Первый выстрел — слишком поспешный, дрожь в пальцах. Гулкий удар в плечо, кровь кипит. Мимо. Проклятье. — Не высовывайся! — рявкаю, и в тот же миг воздух взрывается металлом. Бандиты открыли ответный огонь. Пули с визгом влетают внутрь, выбивая пыль и царапая воздух, как осиное жало.       Стены трещат, осыпаются крошкой. Уши гудят. Крик, мат, очередь — и всё это врывается в череп, будто кто-то вбивает гвозди изнутри.       Пауза. Скрипнули половицы — кто-то решился войти. Выныриваю из-за укрытия — и выстрел. Прямо в лицо. Череп раскрывается, как переспелый плод. Кровь на стене, на полу, на мне.       Он заслужил.       Мико сидела, прижавшись к стене, сжав пальцы до побелевших костяшек. Не кричала. Не плакала. Только смотрела — прямо на меня, на сталкера, что теперь в её глазах стал убийцей.       Второй получил заряд дроби в живот. Куртка его не спасла. Он завыл от боли, рухнув на пол. Контрольный в голову — всё. Проверяю дверной проём — в нём мелькнул силуэт. Тут же выстрел — удар в живот. Я отшатнулась назад. Крови нет.       Ха. Глыба был прав, когда сказал не снимать бронежилет из «Зари». В который раз он спасает мне жизнь. В который раз его придётся чинить.       Силуэт мелькнул снова. Узкий, почти невидимый. Но этого хватило — стреляю наугад. Брызги крови. Лязг оружия, падающего на асфальт. И сразу истошный крик, мольба о пощаде. Но я почти не слышу. Голова гудит, воздух в груди кончился, жадно хватаю его ртом. Адреналин шкалит. Сердце не просто стучит — гремит. И страшнее всего то, насколько сильно я скучала по этому ощущению.       Вываливаюсь наружу. Один из них — всё ещё живой. Лежит, сжимая изувеченную кисть. — Мля, не убивай... — это тот, что сидел у костра. — Пожалуйста... Жить хочу... Он пытался вколоть обезболивающее из аптечки. Выбила шприц ногой и прижала дуло дробовика к его лбу. — Схуяли я тебя щадить должна, шавка? — Я... я только приказы бугра выполнял, чё с меня взять? Будь человеком, а? - он заикается, дрожит. — Мамой клянусь, ты меня не увидишь больше, сюда не сунусь...       Совсем пацан. Едва двадцать лет, а уже с такими шакалами связался. Мальчишка, продавший себя и свою совесть. И, возможно, единственный, кто сейчас испугался. Что-то дрогнуло внутри. Жалость? Может. Или Мико, всё ещё живущая, всё ещё смотрящая. Я не хочу, чтобы она снова увидела чудовище во мне. — Добивать не буду. Но и помогать не стану. Запомни, пёс: ещё раз увижу — словишь пулю без разговоров. Усек? — Внатуре вдуплил. Всё чётко. Не пересечёмся.       Отбросив его пистолет подальше и оставив у двери, я вернулась к Мико. Он не рискнёт стрелять мне в спину. Трусливый мальчишка. Забрав свой автомат, подошла к ней. Она сидела, обхватив себя руками, будто замёрзла. Но дело было не в холоде. В её взгляде не было ужаса — только непонимание. Протягиваю руку, она молчит, оглядывая помещение. Увидев трупы, быстро отвела взгляд, прикрыв рот рукой. Похоже, подступила тошнота. — Бери дробовик и патронташ. Справишься?       Она молча кивнула. Пришлось надеть патронташ ей на плечо самой. Руки у неё не слушались, дрожали, но в дробовик вцепились мёртвой хваткой. — Почему мы просто не ушли? — её голос — как шепот сквозь ветер. Сломанный. Тихий. — У нас не было другого выхода. Поверь мне, пожалуйста, — ответила я. И сама в этот ответ почти не верила. Отчаянная мольба, с одной целью — остаться человеком. — Всегда есть выход, — она отвернулась и вышла на дорогу, ведущую к Свалке. — Не в этот раз, — прошептала я и двинулась следом.       Всю дорогу мы молчали. Мико не хотела говорить, я — не решалась. Она больше не шарахалась, как в первый раз. Но воздух между нами стал другим. Тяжёлым, душным и вязким как болотная вода. А ведь действительно был путь в обход. Через «Поляну» с домами и подвалами в них. Было где спрятаться от выброса и я знала о каждом укрытии. Но, по правде, просто не хотела обходить.       И чем я тогда отличаюсь от этих отморозков, требующих плату за проход?