«Сердце Оазиса»

      Дорога на «Янтарь». Наконец-то. Агропром остался позади, будто кто-то скинул с плеч мешок. Мы шли дальше — в мёртвую тишину болот.       Болото начиналось у развалин и вытекало в ущелье между холмами, заворачиваясь паром и кислотной пеленой. Никто толком не знал, откуда оно взялось. Одни говорили — выбросы подняли подземные воды. Другие, что это отходы, которые сливались из лабораторий, из глубин НИИ. А по мне, просто ещё одна рана на теле мира. Старая, пульсирующая и не заживающая.       По тропинке, сложенной из поддонов и бетонных плит, можно было дойти до самого ущелья. Если повезёт. Здесь природа уже давно не природа. Она что-то другое, будто имитирует привычное, но с гнильцой. Камыш, выше человеческого роста, перекрывал видимость. Деревья скрючены, как будто кто-то пытался их вывернуть наружу. Аномалии гудели на грани слуха, дрожащим, сдавленным эхом.       Вон там, в глубине — два трактора, обглоданных ржавчиной. Один завален набок, как раненое животное. Другой будто смотрит на нас слепыми фарами, оплавленными химией.       На пригорке у поля стоял старый вагончик, перекошенный, с облезлым герметиком по швам. В нём когда-то ночевали сталкеры.       Мы устроили короткий привал. Я села на корточки, закурила. Дым щипал горло, но хоть что-то было по своему тёплым. Родным что-ли.       Мико сидела на краю, болтая ногами и рисуя. Настоящая картина: сталкер в броне на фоне кислотных разводов и чёрно-зелёного пейзажа. Только вот вместо винтовки у неё в руках был карандаш.       Её волосы больше не развевались на ветру, больше не казались такими нереальными на фоне мрачных пейзажей. Она остригла их без моей помощи. Теперь они были короче, чем мои собственные.       Наверное, этот жест был вызовом самой Зоне. Журналистка хотела показать, что её не сломать, что человек сильнее любых препятствий, что она может отдать что-то столь дорогое — всё ради того, чтобы пройти вперёд.       Она срезала их со слезами на глазах. Бросала пряди в костёр, прощаясь со своей эстетичной красотой навсегда. Но сейчас, мне кажется, она стала в сто крат прекраснее, чем была. Тело — оболочка, прикрывающая настоящих нас. Броня, которую мы выстраиваем годами. И если человек готов собственноручно сделать в ней брешь — не есть ли это настоящая красота души? Сила, которая рождается лишь в истинно прекрасном.       Мои волосы не были мне столь дороги. Моя внешность не имела для меня ценности. Но её образ — это то, что она любила. И она рассталась с этим ради чего-то большего. Надеюсь, мне ещё представится шанс узнать, что же на самом деле движет Яэ Мико. — У этого места есть какое-то пафосное название? — спросила она, не отрываясь от рисунка. — Химическое болото, — буркнула я, затушив сигарету о камень. — Вау. Фантазия у вас тут, конечно, бурная. А термическое болото у вас тоже есть?       Она закатила глаза и продолжила водить по бумаге, добавляя какие-то трубы, избушку на сваях, даже ржавые тракторы вдалеке. — Названия этим местам давали ещё до моего совершеннолетия. Не думаю, что они сильно парились. Или ты правда веришь, что сталкеры — это толпа поэтов и летописцев? — Ну… вы же выживаете. Должны быть сообразительными. — Вот и назвали, чтоб сразу ясно было, что там. А не вот это ваше — «Последний шаг», «Забытое дыхание»… Что мне с этим делать? Где опасно, где нет?       Она фыркнула, поднимаясь. Потянулась с хрустом, как будто всё тело было из сухих веток. Я смотрела, как двигаются её плечи — такие узкие, но носящие на себе этот костюм, этот путь, эту чёртову Зону. — Какой у нас прекрасный дуэт. Брюзга и душнила. — Не вижу минусов, — ответила я, позволяя себе лёгкую улыбку.       Мы спустились с пригорка к аномальному полю. Здесь, на окраине болота, испарения были не такими едкими, противогаз я сняла, оставила только тканевую маску. Лицо зудело от ремней, хотелось просто дышать кожей. — Может, ты уже расскажешь, что случилось в подземелье? — она говорила осторожно, будто боялась поднять эту тему. — Почему ты наставила на меня оружие? Что ты бормотала? — Я не уверена, — запинаясь начала я. — Но думаю, это связано с моей травмой. Когда-то в Зоне я потеряла боевых товарищей. Весь отряд. Часть застрелила сама же. После того дня иногда чувствую себя не в порядке. Слышу их голоса, звуки электры и постоянный гул в голове… — Давай немного покороче, — сказала она грубее, чем обычно. — Я выслушаю твою историю целиком, когда мы будем в лагере. — Конечно, — прокашлявшись, я продолжила. — Сахаров поставил мне ПТСР и предупредил, что иногда будут всплески агрессии или галлюцинаций. В такие моменты тело меня не слушается, действует по инерции. Да и я не всегда понимаю, где правда, а где приступ. — Понятно, то есть в прошлый раз ты видела во мне мутанта?       Мико сработала на инстинктах. Завидев «газировки» вдали, сразу натянула респиратор, провела по стволу рукой и пошла следом, держа дробовик наготове. — Нет. По крайней мере, на основе того, что я сейчас помню. Была безумная головная боль, и тело не слушалось. Я не знаю, смогла ли сама вернуть контроль или это ты меня вытащила. — Надеюсь на первое, — с усмешкой ответила Мико. — Я должна бояться повторения? — Да, — громко, но с горечью произнесла я. Она должна быть готова в худшем случае пустить мне пулю. — Не бойся бить меня, ранить или ещё что-то. Если я буду угрожать твоей жизни — забудь, кто перед тобой.       Я проверяла маршрут болтами. Казалось бы, тропа старая, как сама Зона, но после выброса всё могло съехать, перекроиться и сломаться. Один шаг в сторону и тебя либо растворит, либо размотает на молекулы. — Хорошо, но… — она замялась. — Просто до этого момента ничего подобного не происходило. Я слышала, как ты бормочешь по ночам, как воешь от боли или как тебя трясёт. Раньше ты пыталась кого-то убить? — Не помню, — честно ответила я. — Может быть. Поэтому давай ты будешь на стороже, окей? — Ладно, но обещай мне, что сделаешь всё, чтобы до этого не дошло. — Буду стараться изо всех сил, — я сказала это чуть тише обычного. Не потому что не буду пытаться, а потому что не могу давать ложных обещаний.       Мы прошли чуть дальше, я бросила болт на плиту рядом с вагончиком — он исчез. Не взорвался, не щёлкнул, а просто сглотнуло. — Стой, — бросила я.       Мико остановилась, напрягшись. Я метнула ещё пару — левее, в сторону деревьев. Упали, как ни в чём не бывало. Значит, путь там. Но стоило поднять руку для следующего броска, как на КПК посыпались сообщения. Десятки. Один за другим. SOS. SOS. SOS.       Я дёрнулась от звука. Болт ушёл не в тропу, а прямо в вагончик. Тоже исчез.       Секунду я стояла, глядя на КПК. Сообщения продолжали идти. Маяк бился прямо изнутри этого ржавого куска металла. Потом — ещё одно, длиннее:       «Эй. Я вижу тебя в окно. Не уходи. Я заперт. Ебучая аномалия. Сколько раз не пытался выйти — всё возвращаюсь к окну.»       Я подняла глаза. Окно. Пустое, мутное, заросшее плесенью и ржавчиной по раме. Ни движения за ним. Ни силуэта. — Ты слышишь меня? — крикнула я. — Я стою в метре от тебя и слышу прекрасно, — отозвалась Мико, чуть раздражённо. — Не ты.       Я бросила ещё один болт — опять в вагон. Опять исчез. КПК запищал:       «Слышу. Помоги. Месяц тут. Всё отдам. Только вытащи.»       Пальцы слабо подрагивали. Что-то в этом не вязалось с привычным. Из пространственные аномалии не говорят. Они пожирают человека, закрывают его вне времени и доступа для других. А тут целые сообщения, да он кричит из окна! — Что происходит? — Мико была настороже. — Ты разговариваешь с чёртовым вагоном. Мне это не нравится. — Сама не знаю. Смотри, — я протянула ей КПК.       Она прочитала. Секунда и новое сообщение:       «Пожрать и воды почти нет. Мы с напарником уснули, я проснулся один. Пробовал выйти — каждый раз как будто просыпаюсь, снова здесь.» — Я же не одна это вижу? — прошептала я. — Не одна, — Мико нахмурилась. Она покосилась на вагон, как на бомбу, и стала швырять болты. — Ты же в курсе, что этот вид аномалий не реагирует на болты, да? Странно, но наши как будто испаряются. Герман и Озерский в своей работе подробно описывали принцип действия подобных образований, и я точно помню, что там зацикливается время. Нам никак не могут приходить сообщения от сталкера. Более того, совсем недавно мы были в подобной аномалии, и не то чтобы у нас была связь. — Ты думаешь, Зона опять хочет втянуть нас в чьи-то проблемы? — Я уверена в этом, — подозрительно спокойной отозвалась Мико. В любой другой день она бы всю плешь мне проела о спасении другой души. — Предлагаю уйти. Если это петля, то сообщение может быть старое. Возможно, ему уже годы. Там, скорее всего, только труп. Хватит с нас вековых мертвецов.       Я молчала.       Мико посмотрела на меня внимательно, как будто пыталась прочесть, сколько именно безумия у меня в глазах. — Но ты всё равно не уйдёшь, да?       Я помедлила. Сердце билось медленно и ровно, но внутри что-то гудело. В прошлом мы уже были в таком «Пузыре». И выжили лишь потому, что вдвоём. Если бы я была одна, то так же бы билась в окно. — Мы ведь были в такой же ловушке, — выдохнула я. — Только нас никто не вытаскивал. — Нам повезло, — отозвалась Мико, глядя перед собой. — А это не значит, что теперь ты обязана лезть в каждый вагон. Сейчас может не повезти. — Нет. Не обязана, — сказала я тихо. — Но, может, просто не хочу быть той, кто мимо пройдёт.       Она сбавила шаг. На секунду остановилась. Говорила уже не с уколом, а почти шёпотом: — Это потому что я рядом?       Я не ответила. Только посмотрела на неё — в упор, чуть прищурившись. Горло пересохло, будто я сглотнула пыль. — Ты же понимаешь, — продолжила она, — что всё равно останешься собой. Даже если вытащишь весь мир. Ты сама сказала — сталкер это навсегда. — Я и не хочу меняться, — качнула я головой. — Просто хочу, чтобы ты не плевалась, когда смотришь на меня. Может, человеком я так и не стану — в твоём понимании. Но в Зоне, здесь у меня есть шанс. Хотя бы на твоё уважение.       Она усмехнулась. Нервно. Не зло. — Это тяжелее, чем тебе кажется. — Но я попробую. — Мне казалось, я только начала понимать твою идеологию. Ты была логичной, жёсткой. А сейчас ты действуешь наперекор себе. — Я думаю, именно так и меняются люди.       Она повернула голову. На мгновение её взгляд зацепился за мой. — Неужели моё уважение для тебя… настолько важно?       Я не ответила сразу. Просто стояла.       Сердце ударило раз — глухо. И со вторым стуком я кивнула: — Да.       Она рассмеялась — негромко, почти грустно. — Безрассудная глупость. Смысл мне уважать труп? — А я и не собираюсь умирать, — я прищурилась. — Так просто от меня не отделаешься. — И то верно, — она улыбнулась краем губ, почти извиняясь. А потом, тише, будто не мне: — Я бы с ума сошла.       Я не ответила. Просто шагнула вперёд.       Мы свернули в обход. Болото сзади пульсировало где-то в затылке. С КПК пришло короткое, почти неуловимое:       «Спасибо.» — Думаешь, он жив? — спросила она. — Не знаю, — ответила я. — Но если бы я была в этом вагоне, я бы тоже писала, пока пальцы не отвалятся.       Мико шагала рядом, не добавляя ни слова.       Мы вошли в ущелье. Болото замерло за спиной. Но что-то от него мы унесли с собой.

***

      Озеро Янтарь — одно из самых мрачных и страшных мест во всей Зоне. Каждый камень здесь дышит дурной историей. Тут родилась не одна дюжина костровых баек. Каждый второй сталкер, что работал на учёных, оставил здесь товарища. А кто-то и голову.       Южная часть — словно высохшее брюхо гиганта: заболоченное дно, трава выше пояса, вонючий камыш, который режет кожу, если пройти слишком близко. В центре, у самой гнили, стоит мобильный бункер учёных, прямо рядом с аномалией «Отравленное озеро». К нему ведёт узкая тропа от ущелья, та самая, по которой мы и спустились.       Если подняться северо-восточнее от бункера, выйдешь на старую дорогу в сторону «Дикой Территории», ту ещё ловушку. Под ней идёт труба, соединяющая два котлована. Вторая завалена мусором, строительным хламом и ржавой техникой, утонувшей в грязи.       От тропинки, на которой мы стоим, расходятся три направления: к самому бункеру, к аномалии под вышкой и севернее — в опасную зону с гравитационными и термическими ловушками. Ещё правее разбитый вертолёт и само озеро. Там фонит: радиация, пси-излучение — коктейль, от которого мозг закипает. Иногда там выбрасывало редкие артефакты, но место всё равно не считалось полноценным полем, просто аномальной дырой с дурной славой.       А на севере — завод, визитная карточка «Янтаря». Когда-то один неверный шаг к его воротам превращал человека в безвольную бормочущую тушу. Ни таблетки, ни костюмы не спасали. Только пуля, только вечный покой. Говорили, у зомбированных иногда можно услышать обрывки прошлого: один шептал про дочку и большую куклу. Меня всегда больше пугало не то, что он стал зомби, а то, что помнил, кем был. Сахаров построил себе карьеру, исследуя этих безмозглых. Гонял сталкеров на замеры, посылал к заводу, туда, где смерть ждёт молча, но терпеливо. И однажды кто-то отключил установку в лаборатории под заводом. Интенсивность упала, но до сих пор по территории шатаются «долги» того кошмара. Их друзья выцарапывали имена погибших на кирпичном заборе. — Тут холоднее, чем на Агропроме, — буркнула Мико, поёрзав на камне. Мы сделали короткий привал. Я выкуривала сигарету, она гладила ногой сухую траву, как будто пыталась убедиться, что она настоящая. — Могильным холодком отдаёт, да? — попыталась пошутить я, но дым в горле встал стеной. Я закашлялась, аж перед глазами потемнело. В груди разлился металлический вкус, как после пси-перегрузки. — Так тебе и надо, чудила, — недовольно поморщилась она. — Здесь и так жутко, а ты ещё шутишь.       Я ничего не ответила. Дым действительно пошёл плохо. На секунду подумала, что опять начинается — этот вибрирующий гул внутри черепа. Слабый, едва слышимый, но постоянный. Как фоновый звон в пустой комнате.       Когда мы спустились к низине, я поймала себя на мысли, что не чувствую ног. Холод вползал сквозь комбинезон, будто хотел добраться до костей. Я подала Мико руку, та закатила глаза, но взялась. И сжала ладонь сильнее, чем следовало бы.       Мы подошли к бункеру. Его привезли вертолётами, закрепили жёлтыми, массивными креплениями — теперь он вгрызался в землю, как саркофаг. Вокруг железное ограждение, залатанное контейнерами, пара ангаров, гаражи, полевая кухня под навесом.       И самое главное, что я отметила — необычно много сталкеров. Нет, это не просто отряд охраны. Их несколько десятков, и все из разных группировок.       Полевой бункер учёных обычно охраняет бравый «Долг», но здесь спокойно разгуливает пара-тройка «свободовцев». У Сахарова случилось что-то экстренное? Или здесь бесплатно раздают медицину? Обычно тут ошивается пара вольных сталкеров да охрана, но точно не такая орава. Военных с бандитами только не хватало.       Пара парней сидит на лавочке, держась за головы и что-то бубня. — Лабу что ли запустили? — пробормотала я, подходя к дверям бункера. — Что? — Мико обернулась. — Эти… — я кивнула на сидящих. — Похожи на тех, кто пересидел выброс не там, где нужно, или поиграл с контролёром.       Болезнь пси-поля — штука капризная. Не убивает сразу. Иногда просто ломает реакцию, забирает сон, оставляет в голове эхо. И если нет хороших препаратов остаётся только один путь: через пулю или через лабораторию. И последнее хуже пули. Нет никаких гарантий.       Мы подошли ближе. Один из учёных, стоявший у временного склада, обернулся. Он держал планшет и беседовал с другим — седым, с заспанными глазами и кислой ухмылкой. Увидев нас, оба притихли. — Райдэн, добро пожаловать, — сказал один из них, коротко кивая. — Профессор Сахаров уже распереживался, что вы не появитесь.       Сахаров. Его имя было известно всем, кто хоть раз слышал слово «пси». Легенда, академик, циник. И тот, кто ещё в начале существования Зоны знал, как выглядит психика, пережжённая излучением. Он уже знал, кто я. Его образ, его лицо, через стекло командного отсека бункера — это, то что я видела чаще собственного отражения. Он всегда стоял там, как за витриной. Вглядывался. Не узнавал — считывал. Боялся, что рано или поздно кто-то пустит ему пулю. Что никакая охрана не остановит потерявшего надежду сталкера.       Я почувствовала, как в груди снова зазвенело. Гул. Как будто что-то зовёт с севера, из-под завода.       Не сейчас. Не при ней. — Пойдём, — сказала я Мико.       Она кивнула. Мы вошли в бункер. Дверь за нами захлопнулась, отрезав остатки дневного света. Внос ударил типичный запах укрытий, где учёные годами варятся в замкнутом пространстве, разбавленный чистящими средствами и духом сталкеров, заходящих «на минутку».       Сначала предбанник. Герметичная дверь перед нами глухо клацнула.       Запах сразу ударил в лицо — плотный, обработанный, как в операционной. Я невольно задержала дыхание. Внутри было светло. Белый свет давил на глаза после болотной серости. Компактные помещения, отделённые стеклом и гермозаслонками, заполненные мониторами, приборами и кипами распечаток. Один из учёных шёл по коридору с колбой в руках, за его спиной тянулся слабый, едва ощутимый след пси-поля. Здесь, на «Янтаре», это чувствовалось почти везде, как будто сама земля стонала на ультразвуке, слышимым только кожей. — Здесь и правда можно вымыться? — спросила Мико, оглядываясь.       Я кивнула: — Душевая налево, койки направо.       Она хмыкнула, скидывая с плеч рюкзак. — А ты? — Мне ещё нужно поговорить. Потом догоню.       Мико ничего не сказала, просто кивнула и ушла в сторону коек, оставив меня одну.       Я шагала по узкому коридору, в котором гудел лёгкий ток напряжения, то ли от проводки, то ли от моих собственных мыслей. Воздух становился суше и с каждым шагом я чувствовала, как что-то внутри сжимается. Дверь со стеклянной вставкой щёлкнула, и я вошла в главный отсек. За стеклом был тот самый закуток, похожий на торговую лавку с аптекой. Всё было знакомо до тошноты: окошко, письменный стол, кнопки вызова.       Профессор Сахаров поднял взгляд от бумаг. Глаза у него были усталые, но внимательные. В них не было ни удивления, ни радости — только холодное сканирование. Его лицо не изменилось за всё это время: тот же взгляд, пробирающий насквозь, та же вежливая, почти священническая интонация, за которой всегда пряталась оценка. — Да, да. Ох, Райдэн, я вас заждался, — произнёс он.       Я положила кипу документов на стойку, прижав ладонью. Пыль с «Тёмной Долины», кровь, старые чернила, чуть пахнущие плесенью страницы — всё это не имело веса, но весило достаточно, чтобы изменить чью-то жизнь. — Документы из Х-18. Как и договаривались.       Он не сразу взял папку. Несколько долгих секунд просто смотрел на меня, как будто взвешивал сам факт моего возвращения. Я выдержала его взгляд. Он аккуратно переложил бумаги, открыл и углубился в чтение. — Это… гораздо больше, чем я ожидал. Подробные записи, схемы, полевые дневники. Даже фотографии, — он закрыл папку. — Удивительно, что вы остались живы. Или… может быть, неудивительно.       Он полез под стол, достал КПК и через пару касаний перевёл деньги. Я мельком глянула на сумму и спрятала удивление за кивком. Сто тысяч. Как будто кто-то одним нажатием приравнял мою жизнь к хорошему комбезу и дешёвым похоронам. — Это не те гроши, что выдают за замеры. Щедро. — Вы рисковали. — Раньше вы были менее сентиментальны.       Он улыбнулся, едва заметно, почти как мышечная судорога.       Меня передёрнуло. Это не было дружелюбие. Скорее, что-то механическое. — Возраст. И практика. Ваша стойкость, вызывает интерес. Чисто научный, разумеется. — Тогда раз уж мы говорим о теории. Сердце Оазиса. Что вы знаете?       Он приподнял бровь, будто вопрос был неуместным, но вместо упрёка в голосе было лёгкое уважение. — Ах. Оно.       Он снял очки, протирая их краем халата. — Один экземпляр действительно существовал. Хранился в музее аномалий на Большой земле. Вывезен из Зоны, где и утратил все уникальные свойства, — он замолчал. Как будто сам не знал верит или вспоминает миф. — Сейчас это просто странный камень с красивыми прожилками и лёгким фоном флуоресценции. — А больше? — Больше ничего, что вы не могли бы услышать у костра. Я, как и вы, живу слухами. Легенда гласит, что Сердце стабилизирует зону вокруг себя. Но никто не может доказать, что это так. Ни одного задокументированного артефакта, подтверждённого повторным наблюдением. Только рассказы и совпадения. — Звучит как способ сказать «я не помогу». — Потому что не могу. Пока, — он поднял палец.       Я едва заметно дёрнулась. Сахаров заговорил так, будто всё уже решено. Будто я и правда часть его эксперимента, пешка, которую осталось лишь уговорить. — Но если у вас будет желание. Скажем, продолжить сотрудничество — я мог бы выделить ресурсы. Людей или аппаратуру. Я не обещаю чудес, но если «Сердце» реально, вместе у нас больше шансов.       Я склонила голову. — Конкретнее?       Он наклонился вперёд. Голос стал ниже. — Сейчас мне не хватает данных. Некоторые из них, возможно, есть у группы, что ушла в Мёртвый город. И не вернулась. Если вы найдёте их или хотя бы их снаряжение, возможно, мы продвинемся дальше.       Я молчала. Он улыбался чуть мягче. Молчание повисло между нами, как тонкая проволока. Я уже знала этот взгляд. Он готовился достать ту самую карту, что прятал до последнего. — Подумайте. Вы — редкий экземпляр. Не только потому, что выживали в тех местах, где другие сходят с ума. Но ещё и потому, что вы начинаете задавать правильные вопросы. — Что тут думать? — хмыкнула я с горечью. — Считай, обязательно для меня. Хорошо, где точнее искать вашу группу? — Я отправлю данные вам на КПК чуть позже. Сейчас у нас полно забот с больными после недавнего пси-шторма. — Разве был пси-шторм?       Он взял папку с документами с края стола, задержавшись на одной из распечаток графика. Нахмурился. Вся лёгкость предыдущего разговора испарилась. — Скажите, Райдэн, вы ведь были в Тёмной Долине совсем недавно, не так ли? — Прямо перед Агропромом, да.       Сахаров медленно кивнул, поглаживая подбородок. Я заметила, как его пальцы дрогнули. Что бы он ни собирался сказать, это касалось меня напрямую. — Тогда вы могли ощутить нечто. Необычные скачки давления, головную боль, нарушения сна? — Всё перечисленное — да. Но это норма для Зоны. Вы сами знаете — это более чем нормально для меня. — Увы, не совсем, — он перевернул страницу, показал мне схему с кривыми. — Несколько дней назад мы зафиксировали пси-выброс, который по мощности мог бы сравниться с тем, что когда-то производил пси-излучатель в лаборатории под Заводом. Но на этот раз — источник находился в районе базы бандитов в Тёмной Долине. — Что? — Бандиты не просто вымерли. Их мозг сгорел, и восстановить такое не представляется возможным, — он щёлкнул по снимку. — Трое выживших сталкеров пришли сюда с повреждёнными структурами мозга. Мы дали им препараты, но пока они едва осознают, где находятся. Один всё ещё зовёт по ночам какого-то Митьку. А потом стали приходить ещё и ещё с теми же симптомами, но и из других регионов. Из тех, где так или иначе были лаборатории с индексом Х. — Прекрасно. Значит, выброс из Х-16? — Это пока гипотеза. Система была отключена несколько лет назад после одного известного похода. Но пси-установки сложно изучить. Я опасаюсь повторения. Если эта активность связана с Х-16, это может обернуться катастрофой.       Я скрестила руки на груди. Почувствовала, как между строк начинает скапливаться то самое «предложение». — И вы хотите что? — Установить маячки наблюдения. Небольшие устройства, которые нужно расставить на подступах к лаборатории, — он достал плоский футляр и положил его на стойку. — Мы собирались отправить одного добровольца, но… — Он не дошёл. — Он даже не вышел. На днях начал терять зрение. Так что из самых подходящих кандидатов — только вы.       Он улыбнулся так, как будто это был комплимент. Я невольно сжала зубы. — А если я откажусь? — Отказ — ваше право. Но чем больше данных мы получим, тем ближе будем к пониманию, почему Зона дышит именно так. И, быть может, даже узнаем, когда она решит сделать следующий выдох.       Я молча потянулась к футляру, лежавшему у стекла. Ждал же меня, сука. Открыла. Внутри — аккуратно уложенные три маячка, каждый не больше спичечного коробка. — Когда? — Необязательно прямо сейчас. Я отмечу точки на вашей карте. И если в какой-то момент вы окажетесь рядом — вы знаете, что делать. — А вы, конечно, удивитесь моей доброй воле и снова откроете часть своих знаний? — Не исключено. Поймите, это выгодно обеим сторонам. Ваша болезнь открывает для вас те двери, которые не может открыть наше оборудование. — Не думала, что ПТСР так полезно в Зоне, — я усмехнулась. Но усмешка тут же стёрлась с губ, когда он не засмеялся в ответ.       На долю секунды мне стало по-настоящему не по себе. — О, я о другом. Как вы, кстати? Есть ли осложнения? Галлюцинации? Может, беспокойный сон преследует? — Профессор, я не так давно вышла из «Шёпота», так что всё выше перечисленное, кроме галлюцинаций. Ох, кстати, чуть не забыла, — я полезла в подсумок и достала КПК одного из братьев. — Это КПК погибшего сталкера, наблюдавшего за аномалией изнутри. Он описывал своё пребывание и влияние аномалии на него. — Так эта аномалия действительно существует. Спасибо, это очень ценные данные. Я найду им достойное применение и, возможно, в будущем вы, сталкеры, сможете бороться с этой аномалией. — Очень на это надеюсь, но помимо неё у меня есть ещё один кандидат на изучение. На пути к Янтарю… недалеко от болота… был вагон. Мы с напарницей поймали сигнал. SOS. Сигнал шёл изнутри. А потом… он начал отвечать. Сообщениями. Он писал, что не может выйти, что кругом аномалия. Пузырь.       Сахаров замер. — Вы уверены, что это был реальный сигнал? — КПК зафиксировал координаты. Всё чётко. Он слышал нас. Даже поблагодарил.       Он медленно отошёл назад, осторожно сев в кресло. — Пространственные аномалии крайне коварны. У них нет стабильного поведения…       Я слушала, кивая. — Иногда они замыкаются, иногда накладываются на временные сдвиги, иногда создают проекции. Фантомы. Вы можете разговаривать с человеком, который умер десять лет назад и быть уверены, что он дышит за стенкой. — Мы были внутри такой аномалии. «Шёпот» перенял свойства Пузыря и запер нас в подземке НИИ.       Сахаров снова поднял бровь, уже с неподдельным интересом. — Тогда вам стоит поговорить с Васильевым. Он специализируется на пространственно-временных искажениях. Если кто и сможет дать практический совет — так это он. — Где его найти?       Имя Васильева мне было знакомо. Мы даже были «друзьями». Где-то в прошлом, где ещё верила, что науку можно держать в руках, как оружие. Когда верила, что не все променяют жизнь на научную степень. — Пока он работает над приборами в гараже. Я передам, чтобы он нашёл вас позже. Или можете зайти сами. Только не пугайтесь — он слегка одержим своей темой.       Я кивнула и уже собиралась уходить, когда Сахаров добавил: — Но, Райдэн, будьте осторожны. Если сталкер действительно жив и застрял в Пузыре, вытянуть его может стоить больше, чем вам кажется. Нет ни одного научно подтверждённого метода для вызволения из пространственной аномалии. Боюсь, такое не под силу даже вам. — Профессор, начистоту, что вы доебались до моей черепушки? Что за намёки дебильные? — Никаких намёков. Я диагностировал вам ПТСР, но также вы больны неизвестной болезнью, связанной с пси-волнами. Электроэнцефалограмма отличается от любого другого образца. Ваш мозг сильно изменён. Возможно, под действием пси-поля. Возможно, аномалии. Пока рано делать выводы. Но в некой степени — вы уже мутант.       Я провалилась внутрь себя. Не в страх, а в онемение. Я уже слышала это слово в свой адрес и каждый раз как в первый. «Мутант» ударило не по самолюбию, а по существу. Оно всегда звучало как приговор. Даже когда его произносили с уважением. И уже несколько месяцев — оно моё. Это было не предупреждение. Это было занесение в картотеку — диагноз, запечатлённый и безысходный. Сахаров это заметил. — Это не приговор, — он поднял ладонь. — И не угроза. Я считаю, что это излечимо. Мы можем предложить препараты — те, что используем для сталкеров из Долины. У них были похожие симптомы.       Излечимо. Я сглотнула злость. Вы уже лечили меня и что в итоге? Только дополнительная папка в вашей картотеке. Когда-то я поверила Сахарову, что ему может быть не всё равно, что он хочет помочь. Это была ошибка. С того дня моё состояние стало лишь ближе к «мутанту», а у Сахарова новая статья на Большой земле. Сейчас моя мутация, может быть, единственное, что держит меня в живых. — Нет, — отрезала я. — Не вижу минусов своей неизвестной болезни. Хреново сплю я и с ПТСР, так что не надо мне ничего колоть. — Как хотите. Я не могу вас заставить. Но если вдруг… захотите пройти наблюдение — двери моего бункера всегда открыты. Бесплатно. Мне это тоже выгодно — вы ценный экземпляр. Научно. Конечно. — Экземпляр… — повторила я, будто выплюнула яд. — Не человек. Не сталкер. Образец. Спасибо, профессор. Очень гуманно.       Он не ответил. Только кивнул снова, чуть теплее, будто утешал.       Дверь клацнула за моей спиной и этот звук теперь тоже звучал как диагноз. Я вышла, не оглядываясь. Потому что знала, если оглянусь, он будет смотреть на меня не как на человека. А как на открытый образец. Я накинула капюшон. Морось усилилась, сама Зона услышала наш разговор. «Янтарь» никогда не встречает гостей тепло.       Васильев возился у гаражей: колупался в кишках одного из старых сканеров, окружённый катушками, хрипящими мониторами и кабелями, тянущимися как вены. На одном плече пятно выцветшей изоленты, на другом синяк. Вид у него был такой, будто он не спал трое суток, но в глазах горел знакомый огонёк. — Ты снова подключаешь эту консервную банку к мирозданию? — спросила я, прислонившись к стене.       Он даже не обернулся: — А ты снова с вопросами вместо сигарет? С каких пор тебя волнуют мои святыни? — С тех пор, как они начали разговаривать со мной через вагон.       Он замер. Всего на секунду, но я заметила, как затихли его руки. Аномалия заинтересовала его не как трагедия, а как механизм. В этом и был Васильев — живой винтик, которого Зона пока не успела сломать. Потом он вернулся к приборам. — С этого места поподробнее. — Мы с напарницей поймали сигнал на тропе через Химическое болото. Помнишь, там вагончик у тропинки? — Сигнал? Ты хочешь сказать, что получила его из Пузыря? — Да, можешь сам глянуть, — я открыла страницу с недавними сообщениями и протянула ему КПК. — Не выглядит как глюк. — Нонсенс, — озадаченно произнёс учёный. — Это противоречит самой структуре аномалии, но если это правда…       Васильев резко замер, а потом сел. — Это может стать, — он сглотнул, будто сам не верил словам. — Это может переписать физику. Ты понимаешь, что это значит?       Он уже не смотрел на меня, только внутрь своих расчётов, будто я была лишь шумом, открывшим портал в его теории. Уставился в пол, а потом вскочил, начал перебирать бумаги, планшеты, один из сканеров. Бормотал себе под нос: «Так, если отклик, значит, активен. Если активен, значит, сдвиг, но ведь не должен был.» — Я безумно рада за всё человечество, но у меня более насущный вопрос. Этот сталкер просил помощи, есть шансы его достать? — Тебя обнадёжить или сказать правду? — Было бы славно услышать правду. — Научными методами — исключено. Нет ни одного случая, где человек своими силами мог преодолеть искажение пространства, вызванное аномалией. Сообщения, что ты получила, могут быть вовсе из прошлого, а из-за отсутствия чёткой линии времени они могли дойти и до твоего КПК. — Слушай, Васильев. Я не знаю, насколько это имеет отношение к делу, но у меня есть небольшая история для тебя. Недавно я вышла из чего-то наподобие Пузыря.       Он замер, широко раскрыл рот и смотрел на меня, словно я была его нобелевской премией. — Это было в тоннелях под Агропромом, там был «Шёпот» и меня с напарницей заперло на одном и том же месте. Зона заставила играть по её правилам, а потом отпустила. Но меня смутило, что аномалия играла с пространством как Пузырь. За весь опыт встречи с «Шёпотом» — это было впервые.       Он хмыкнул, задумался, а после тревожно выдал: — Возможно, аномалии могут пожирать друг друга. Как хищники, делящие территорию. Но это не живые организмы в привычном нам смысле. Райдэн, у тебя есть какие-либо доказательства? У тебя есть хоть что-то? Запись? Лог? Камень, чёрт возьми? — он почти захлебнулся словами. — КПК одного из сталкеров, который умер в подземке до затопления. Я передала его Сахарову. — Замечательно, я изучу его в свободное время. Это должно пролить свет на события на «Дикой территории». Сейчас там заметили присутствие «Шёпота», но у него как раз есть лишние свойства. Райдэн, если у тебя будет свободная минутка — загляни ко мне. Область исследования находится напротив ангаров. — Я подумаю над этим, — сухо ответила я. — Меня больше интересуют ответы на мои вопросы. В Баре я слышала, что Лесник мог вывести из пространственной аномалии и даже передать радиосигнал внутрь. Как мне повторить это? — Это антинаучно, — хмуро ответил Васильев. — Артефакт Компас. Знаешь такой? По рассказам сталкеров, он может помочь найти выход. Соединить разорванные точки пространства и разрушить аномалию. Простым языком: она схлопнется, когда достигнет баланса нашей реальности. — Достать Компас не легче, чем Оазис, — я грубо цокнула, разочарованная стечением обстоятельств. — Ну… — протянул Васильев. — Сейчас ты можешь его достать за одну ночь. — Что? — Так ты не в курсе? — озадаченно проговорил учёный. — У нас тут гостья с севера завелась. Точнее, выползла из Х-16. — И как она связана с артефактом? — Как-то ночью я и научная группа Рыжего изучали Загребущие руки и артефакты в ней. Моё оборудование уловило странный сигнал, совсем не относящийся к аномально-термическим волнам. Проще говоря, детектор поймал сигнал чужеродного артефакта. Только вот сигнал постоянно перемещался, и я никак не мог его поймать. Установить координаты не представлялось возможным. Тогда Рыжий со сталкерами пошли к примерным координатам, к ущелью, что ведёт на Агропром. Они вернулись из ущелья, но не все. Кто-то говорил, что видел её — химеру. На морде — светящийся камень. Не глаз, а прожигающий насквозь луч. Один сталкер описал это так, будто на него уставилась сама Зона. — Но как ты понял, что это именно Компас? — Мы отважились на повторные замеры. И я лично убедился в этом. Химера носит на теле артефакт, и по всем показателям — это Компас. Как внешним, так и статистическим. Теоретически, ты можешь убить мутанта и забрать артефакт. — А практически, чтобы убить химеру, целого отряда мало, — устало выдохнула я, прикидывая, сколько патронов уйдёт на эту махину. — Должен отметить: эта химера была раза в два, а то и в два с половиной больше обычной. Я бы рекомендовал действовать умом, а не грубой силой. — Да, — вздохнула я. — Есть у меня одна идея. Долговцы продают гранаты? — О, если ты скажешь, что это нужно для убийства мутанта у вышки ЛЭП, то они отдадут их даром. Сахаров поручил её убить достаточно давно, а долговцы не справляются. Отряды с Бара не возвращаются, поэтому они сами будут рады любой помощи. — Это хорошая новость, — почти приободрённо произнесла я. Если долгари дадут мне достаточно взрывчатки, я смогу убить эту тварь без единого выстрела. — Тогда у меня всё. Я пойду заберу напарницу, поболтаю с охраной, отдохну и решу вашу проблему. — Буду надеяться на лучшее, — произнёс Васильев, отворачиваясь к оборудованию. — Ох, чуть не забыл. Ты вколола препарат ПСИ-25? — Нет, — грубо отозвалась я. — Что вы доебались-то со своими лекарствами? Никогда ничего хорошего ваши таблетки не несли, только хуже делали. — Это не только по твоей проблеме, — спокойно ответил учёный. — Ты слышала же о событиях в Тёмной долине? Пси-вспышка, радиус которой мы так и не установили. Она перебила почти всех сталкеров в той округе. Чем ближе человек был к эпицентру, тем сильнее эффект. База бандитов недалеко от лаборатории — мертва. И сталкеры, бродившие недалеко от цеха, тоже. Остальные сильно пострадали, многие лишились рассудка. Этот препарат повышает сопротивляемость организма пси-излучению. Кого-то мы успели поднять на ноги. — Мне это ни к чему. Я и так отлично переношу плавление мозгов, — я пыталась говорить гордо, но в действительности проклинала этот дар. — Уверена? — настороженно спросил Васильев. — Мы не знаем точно, насколько мощной была вспышка, к тому же твоя собственная болезнь… Состояние может стремительно ухудшаться. — Я чувствую себя как нельзя лучше в этом плане. Я была в Тёмной Долине в момент вспышки, но ничего серьезного не ощутила. — Хм, — он задумался. — Возможно, твоя собственная мутация повысила твою сопротивляемость до невиданных ранее значений. Если ты снова будешь в наших краях, не ради себя, а по дружбе, останься на обследование. Возможно, твой мозг и процессы, происходящие во время мутации, помогут вылечить многие болезни. Например, деменцию. — Если представится шанс. И если у меня будут гарантии лечения, — я согласилась не из-за его просьбы. Мне захотелось поверить в чудо. — Спасибо.       Мы распрощались. Я шла к выходу, чувствуя, как после разговора с Васильевым в голове гудит не мысль, а предчувствие. Как будто кто-то уже отметил моё имя. На чьём-то чёртовом журнале наблюдений.       Железная дверь лязгнула за спиной. «Янтарь» по-прежнему шептал в проводах и дышал сквозняками из вентиляции. Я прошла по коридору научного бункера, не оглядываясь.       Я не знала, как сказать Мико. Как сказать семье, что я и не человек вовсе. Что вернувшись домой, они похоронят меня так же, как и отца. Что мои надежды на отношения с кем-то вроде Мико не просто роскошь. Они сами по себе непозволительны. Это всё равно что мечтать о лете, когда ты застыла в вечной мерзлоте. Какой смысл в этой семье? Выбирая жизнь, я обрекаю себя на существование в пределах Зоны. Выбирая спокойную смерть — не смогу прожить достаточно долго.       Мико не заслужила подобного, но я ничего не могу с собой сделать. Настолько слаба, что не в силах сопротивляться ей. Она влечёт меня, и я, как собака, бегу навстречу, прекрасно зная конец нашей истории. Даже покинув Зону, даже имея смысл жизни за её пределами, я буду вынуждена возвращаться снова и снова. Раз в полгода? Раз в месяц? Никто не говорил точных сроков. Просто факт, что ты часть Зоны. Хочешь жить? Приезжай, облучайся.       Имею ли я право наслаждаться её вниманием здесь и сейчас? Бартер. Я ей защиту, она мне тепло. Чем это отличается от сделки? Её деньги мне больше не нужны. Оплата за этот контракт ничего не стоит. Если бы только шанс. Один единственный, сука, шанс. Я бы вцепилась зубами, сделала бы что угодно, чтобы избавиться от этой херни в голове. Но то, что предлагает Сахаров, — это обман. Я подопытная в его научной работе, совсем не пациент у врача. У него нет цели вылечить меня, нет цели помочь сталкерам из «Тёмной Долины». Мы лишь крысы в его эксперименте.       Зона, сука, я так много прошу? Я тебе столько всего уже отдала, ты столько раз обманывала меня. Водила за нос и бросала по окраинам своих земель. Что же ты меня навечно захапать хочешь? Чем тебе другие не угодили?       И ответом на мой вопрос был голос.       Он тянулся, еле слышимый, как дым от свечи. Мягкая мелодия плавно наполняла бункерный отсек, вытесняя металлическое эхо и гул ламп. Я замерла в проходе.       Мико лежала на койке, закинув руку за голову. Она пела не громко, будто для себя. Лицо её было спокойным, будто в этом бункере не было ни боли, ни усталости, ни пси-аномалий за стенами. Только покой.       Я знала, что должна сказать что-то. Должна зайти. Должна разбудить мир обратно. Но стояла и слушала.       Мелодия была незнакомой, возможно, из старого мира. Ни одной ноты я не могла узнать, но в горле стоял ком.       Если бы Мико была аномалией… Если бы её голос звенел в каком-нибудь «Тоннеле» или «Пузыре» — я бы пошла. Даже зная, что не вернусь. — Нравится? — спросила она, не открывая глаз.       Я вздрогнула, будто она вытащила меня из транса. — Да, — ответила сразу, слишком быстро. Голос сорвался, охрип. Я откашлялась, неуклюже. — Ты… ты красиво поёшь. — Просто красиво? — голос её стал чуть чище, звонче, с лёгкой, дразнящей ноткой. Она села, медленно, плавно, как волна, припадающая к берегу. Ноги опустились на холодный пол. Лицо открыто. Без капюшона, только глаза, те самые, в которых столько света, что кажется, он режет.       Я отвела взгляд. Хотела объяснить. Поблагодарить. Извиниться. Может спросить, или сказать всё то что копилось весь этот путь. Но язык прилип к небу, а внутри дрожь. — Не отвечай, — тихо сказала она. Поднялась. Сделала шаг. Другой. И обняла меня.       Тепло её тела прошло сквозь броню. Она положила голову мне на грудь. Я слышала её дыхание, чуть сбивчивое, но тёплое. Она была рядом. И мне до сих пор не верилось в это. Мозг отказывался принимать такую милость. — Я так понимаю, нам пора? — спросила она, не размыкая объятий.       Я молча кивнула. И прижала её к себе крепче. Больше, чем просто «обнять». Это было как держаться за что-то, что ещё не исчезло. — Только… — выдохнула я. — Давай постоим так ещё чуть-чуть.       Мико ничего не ответила. Но не двинулась. Мы стояли так, среди гулкого, пустого бункера.