«Сердце Оазиса»

      Нора начиналась под самым краем плато — тёмный, зияющий провал, как пасть. Я присела рядом и бросила внутрь флуоресцентную палочку. Та кувырнулась в воздухе, вспыхнула зелёным и потерялась за первым изгибом. Бесполезно. Ни глубины, ни масштаба. — Мы же не полезем туда? — Мико присела рядом, заглядывая в темноту. Её голос был тихим, но не испуганным, скорее, настороженным. Я уловила в нём ту же ноту, что звучала и во мне. — Нет. Это самоубийство. Такие норы уходят глубоко, а вход крутой. Если не разобьёмся при спуске, то точно не выберемся обратно.       Я выпрямилась, отошла на шаг и кинула вторую палочку чуть в сторону. Она застряла на выступе, мигая в такт моему раздражению. Узкая рваная шахта, а в ней мутант, который роет себе убежище. Она точно там, внутри. Спит или наблюдает. — Может, гранатами её? — Мико кивнула на мой жилет. Две РГД. Мелочь. — Они не долетят, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Там изгибы. Улетят в сторону и сработают вслепую. Только разбудим раньше времени. Придётся ждать ночи. И подготовить ловушки.       Я достала из рюкзака проволоку, гранаты, плоскогубцы. Подарки от «Долга», с любовью переданные. Прикосновение к инструментам было почти утешительным, металл в руках всегда проще, чем слова. — Пока она не вылезла, поставим растяжки. Может, и не придётся стрелять. Только вот на что бы прикрепить их…       Мико шагнула ближе. В глазах любопытство и тепло. Тепло, которого я не заслуживала. Она смотрела на меня так, будто во мне было что-то большее, чем оружие, ремни, старые шрамы и химия в крови. — Ветки нужны? — спросила она, улыбаясь. — Я мигом. Только не вздумай скучать.       И скрылась среди кустов.       Я смотрела ей вслед дольше, чем следовало. Достаточно, чтобы ощутить — вот оно, беззащитное место под рёбрами. Там, где когда-то была броня.       Как по тебе можно не скучать.       Я осталась одна у края норы среди проволоки, гранат и собственной несобранности. В руках плоскогубцы, на плече рюкзак, а в голове бардак. Вроде бы всё привычное. Боевая обстановка. Но внутри всё как-то не по уставу. Не по мне.       Я подумала, а будь всё иначе. Будь у меня другая жизнь, без Зоны, без сталкерской этой грязи под ногтями, без крови, без всех этих обмороженных и гниющих тел в траве. Будь я другой , то смогла бы сказать. Слова бы не застревали. Не превращались в колючки. Просто бы выдохнула: останься рядом. Ты мне нужна. Не исчезай в кустах даже на пять минут, потому что с тобой всё хоть как-то теплее.       Но я не умею. Не научилась или разучилась. Мне проще прикрутить растяжку к палке, чем признаться, что боюсь остаться без тебя. Проще броситься на химеру, чем заговорить первой. Я сталкер. Я система. Функция, навык, даже проще, мышечная память. Ты смеёшься, когда мне не до смеха. Поддеваешь теплом и словами. Трогаешь легко, но точно. Не ножом и не пулей, а всего лишь пальцами по щеке.       И этого оказалось достаточно. Всего одной тебя.       Чтобы в груди, где давно была только пыль, снова что-то дёрнулось. Чтобы всё, что я выкорчёвывала из себя годами, зацвело, как чертополох после дождя. Чтобы дикий зверь, рычащий на всё, что движется, вдруг стал собакой на поводке.       Смешно, да?       Может, в другой жизни я бы научилась быть смелой не только в бою. Смелой в малом. Смелой в том, что действительно важно. В том, что касается тебя.       Я вытерла ладонь о штанину, вернула себе дыхание. Она скоро вернётся. А я снова стану прежней. Молчащей и надёжной. Той, что никогда не скажет лишнего. Той, что никогда не прикоснётся без причины.       Нарезала проволоку, мысленно размечая местность. Не слишком много растяжек. Даже с моими гранатами не больше четырёх. Этого может не хватить. Кожа у химеры, как у кабана, только грубее. Снаряд проломит, если попадёт в голову, но не факт, что убьёт сразу.       Мико вернулась с охапкой веток, и я выдернула из ножен клинок, чтобы зачистить лишнее.       Я показала ей, как закреплять гранату: булавка, нить, проволока, две стойки. Без маскировки, не для людей же.       Первую мы поставили прямо у входа. Вторую севернее, на случай, если тварь выйдет в сторону «Загребущих рук». Остальные растянула по тропе к трубопроводу. Подальше от возможного пути отступления. Оступиться на своей же растяжке идиотизм даже по меркам Зоны.       Потом сели на контейнеры. Я подсадила журналистку, следом забралась сама. Странно, как привычно это стало — её лёгкая ладонь на моём плече, жар её пальцев, даже сквозь перчатки.       Мы ждали. Смотрели в темноту, и молчание между нами больше не казалось пустым. Я будто забыла, как дышать без неё рядом. Небо дрогнуло, где-то вдалеке прокатились первые признаки непогоды.       Я подалась вперёд, уперев локти в колени, и снова уставилась в траву. Гроза задыхалась где-то вдали, не решаясь перейти грань.       Надеюсь, дождь не испортит наши планы. — Эи… — позвала она, негромко, так, как зовут не человека, а тень рядом. — Можно я кое-что спрошу?       Я кивнула. — У тебя был кто-то? Или, может, есть? Я помню, что спрашивала про замужество, но сейчас я просто об отношениях.       Ветер стих. — В Зоне? — переспросила я, чтобы оттянуть ответ. — Нет, — сказала Мико. — Там. До.       «До». Простой слог. Но я никогда не умела говорить о «до». Я закопала его под слоями стального безразличия, годами наращиваемого как броню. — Была девушка, — сказала я наконец. — Недолго. — Почему недолго? — Не помню, — с горечью отозвалась я. — Если честно, я мало что помню о Большой земле, кроме своей семьи. Школьные годы — обрывками, обучение тоже. Более чёткие воспоминания уже после новости о диагнозе Макото. — Прости, — почти ласково произнесла Мико. — Я не знала, что всё настолько серьёзно. — Я бы не придавала этому такого значения. Кроме этой девушки у меня не было каких-либо других ярких воспоминаний. — Ты всё ещё любишь её? — осторожно спросила она. — Нет. Если бы любила, то могла бы забыть? — с усмешкой ответила я. И в этом была доля правды. Девушку из старшей школы я не помню — лёгкие обрывки чувств, не более, чем память о первой влюблённости. — У всех есть школьная любовь, так что эти отношения и отношениями назвать сложно. Подростковая интрижка, у которой изначально не было будущего. — Некоторые скучают по школьной любви до конца жизни. — Не думаю, что я из таких. Мне наиболее важно происходящее здесь и сейчас, — я повернулась, просто чтобы посмотреть на неё.       Я посмотрела на женщину, которая достойна тишины без выстрелов. Лета без радиации. Любви не из обломков. Я посмотрела на ту, которая заслужила жизнь, не это жалкое существование. Ей положен большой дом, может, дети, и мечты, которых она достигла. Чтобы к старости ни о чём не сожалеть. И это всё совсем не вяжется с реалиями сталкера. — Кто знает, — с улыбкой произнесла Мико. — Я просто решила перестраховаться.       То ли это была издёвка, то ли что-то ласковое. Она давно догадалась о моих чувствах, поэтому так легко ими играет. Ей весело? Возможно. Любит ли она меня? Наверняка. Мы уже сказали достаточно, просто сейчас не время и не место для чего-то громкого.       Пусть наши отношения переживут эту тишину.

***

      Мы просидели до захода солнца, но химера так и не появилась. Нам не повезло по всем фронтам: небо плотно затянуло тучами, от чего ночь выдалась безлунной, и сорвались первые капли дождя. К тому же гром периодически раскатывался над головой, вырывая из концентрации.       Мико сидела рядом, уже не следя за проходом. Устала, наверное, пялиться в одну точку. Свесила ноги с контейнера и без интереса смотрела на скопление термических аномалий. В темноте Зоны они были как фейерверки — такие же броские и притягательные. Здесь всегда горели «жарки». Они соседствовали с разными гравитационками, вроде бы «трамплинами». Хотя кто теперь знает, после стольких выбросов. И вот любой камень, мусор или что-то живое разлетается на куски и активирует «жарки». Так что здесь постоянное световое шоу.       Я повернулась в пол-оборота. Мико уже достала блокнот, делая грубые наброски, сосредоточенно выводя очертания аномального поля. «Загребущие руки» — не просто полянка с аномалиями. Здесь Зона проявила творческую жилку. Земля была словно исцарапана невидимым зверем: из неё торчали длинные, тонкие рубцы, изогнутые и острые, как когти древнего хищника. Эти скрученные силуэты — силикаты и породы, искажённые гравитацией и аномалиями. Казалось, дергались, будто пытались схватить невидимую добычу. Изогнутые крючья, стремящиеся к центру аномального поля.       Было в этом, конечно, что-то завораживающе опасное. Понятно, почему сталкеры, работающие на учёных, часто приходят сюда побыть наедине с собой. — Она там от старости сдохла? — выругалась я, спрыгивая с контейнера. — Что такое? — настороженно спросила журналистка, убирая блокнот. Она взялась за оружие и последовала за мной.       За грохотом её приземления последовал оглушительный взрыв растяжки — первая сработала. Я мгновенно схватилась за автомат, целясь в клубы пыли, что поднимались над землёй. Пыль кружилась в воздухе, и каждая мельчайшая частичка казалась мне тяжёлым грузом, давящим на грудь. Я ловила дыхание, будто училась заново, выстраивая в себе ровный ритм, чтобы не распасться на куски. Холодный расчёт держал меня крепко, никаких лишних движений.       Из глухого облака раздался рык, а затем мутант бросился вперёд.       Внезапный рёв в темноте словно встряхнул меня до костей, но снаружи всё оставалось неподвижным. Я ловила себя на мысли, что этот холод в теле не страх, а воля, оберегающая меня от хаоса.       Химера не прячется, как кровосос, но скорость и реакция на уровне снорка. Высший ночной хищник Зоны, собравший в себе все лучшие черты мутантов. Она не просто побочный продукт Зоны, а искусственно выращенный симбионт человека и льва, пропитанный радиацией и аномалиями. Проваленный эксперимент по созданию суперсолдата на коротком поводке.       Существо мелькало в темноте, не задерживаясь ни на секунду. Я едва успевала следить за блеском артефакта — единственным ориентиром в этой тьме. Химера играла с нами, сводя с ума затянутым ожиданием атаки.       Мир сжался до одного дыхания. До мушки на стволе. До мысли: ещё шаг и огонь. Страх не исчез, а он стал инструментом, обтёсанным до блеска. Я держала его в себе, как лезвие в ножнах.       Внезапно мутант выпрыгнул из тени, двигаясь ко мне медленно, но уверенно. Зверь вынюхивал, будто не желал нападать первым. Тварь вдвое больше обычной, почти размером с псевдогиганта. Массивные лапы с когтями царапали землю, пока она вальяжно двигалась ко второй растяжке.       Паника — чуждое чувство. Она есть, но спрятана глубоко под холодом разума.       У хищника две головы: одна мертва, свисает грузом на плече, вторая искажённое человеческое лицо с звериным ртом и короткой шеей.       Я знала: регенерация у неё бешеная, органы дублированы. Кому это блять вообще понадобилось? В одиночку, только пулями её не остановить. Это не более чем раздражающий зуд, который она с насмешкой проглотит. Я сдерживала страх, выжидая момент, когда она наступит на растяжку. Пять шагов назад, автомат наготове.       Я же поставила растяжку где-то здесь, да? Нихрена не видно даже с фонариком.       Тихий шаг. Хлопок. Вспышка.       РГД рванула метрах в шести, когда химера с неожиданной ловкостью зацепила лапой одну из растяжек. Слишком близко.       Меня ударило волной. Воздух вылетел из груди, ноги подкосились. Шум, казалось был нее только в ушах, а в прямо в черепе. Во всём теле, будто кости зазвенели после взрыва. На секунду или на вечность, я ослепла от пыли и вспышки.       Потом тишина. Ни рыка химеры, ни крика Мико, только тупой звон.       Я моргнула. Всё плыло. Левое ухо горело огнём, а в глазах белая пелена.       Справа, как сквозь грязное стекло, смазанная фигура Мико на коленях, её бросило вбок. Она пыталась встать, но шаталась. Опиралась на дробовик и падала обратно.       Жива.       Это главное.       Жива.       Я сглотнула вкус крови на языке, нос или дёсны, не разобрать. Руки тряслись. Надо было что-то сказать, сдвинуться, стрелять. Стиснула зубы, взяла себя за шкирку и поднялась. Мир вернулся не сразу, сначала неровным пятном, потом шумами вокруг. И снова рык химеры, уже слишком близко. — Мико! — вырвалось у меня, но зверь уже пёр вперёд.       Химера проревела и прыгнула. Я выпустила короткую очередь, пытаясь прицелиться. Бессмыслица. Руки едва слушались. Что-то попало в мутанта, что-то пролетело мимо.       Сквозь звон грохот. Выстрелы, бессмысленные, неточные, летящие куда угодно, но не в цель. Я видела, как она пытается подняться, ползёт, опирается на дробовик, но снова падает, смотрит то на меня, то на мутанта. — Не стреляй! — сдавленно скомандовала я. — Спрячься.       Меня прервал очередной хлопок. Химера прыгнула назад и попала в очередную растяжку. Сука, ты не могла так сразу?!       Я сменила магазин, вставила новый с дрожью, больше по инерции, чем осознанно. Открыла огонь. Стреляла короткими очередями, бесила её, выводила из себя. Двинулась в сторону аномальных скоплений, уводя зверя за собой. Мико не звала. Не вставала между мной и мутантом. Она просто не мешала. Этого было достаточно.       Химера металась, рванула на очередную растяжку. Бах — без толку. Последняя. Как я вообще могла подумать, что четыре штуки хватит? Я попадала по голове, по шее, по плечам, но ей было всё равно.       Я прицелилась точнее, мушку водило из стороны в сторону, будто стреляю по мишеням во время попойки. Раз выстрел — попала, жаль, ей насрать.       Тогда выбора особо нет. Надо было затащить её в «Загребущие руки».       Лишь бы не влететь самой.       Я бросилась вглубь аномального поля, чувствуя, как тепло от «жарок» моментально просачивается сквозь костюм. Под ногами шипела пересохшая грязь, каждый шаг мог стать последним. Температура здесь была адская. Даже забывалось, что в паре метров осенняя Зона.       Где-то сзади взвизгнула Мико. Я не поняла, что конкретно она пыталась передать. Химера уже гнала по моим следам. Я слышала, как она срывается в рывок. Почти ощутила её дыхание за спиной. Сердце грохотало в ушах.       Вот он, центр. Завихрение пыли, будто кто-то раскручивает его невидимыми руками. Аномалия.       Я встала прямо перед ней, обернулась. Ни одного лишнего движения. Райдэн, сука, не смей пятиться назад. — Давай, сучка, иди сюда…       Мутант с рыком прыгнул, будто ждал, что я его позову. Мир замедлился. Всё тело сжалось в узел. Я отпрыгнула вбок, слишком резко, дальше, чем следовало бы. Край аномалии рядом задел меня — почувствовала, как вспыхнул рукав, кожа под ним словно запеклась.       Зато химера угодила точно. Раздался скрежет, треск и хруст. Её тело, как тряпичную куклу, разорвало в вихре. Секунда и ошмётки плоти с мерзким чавком разлетелись в стороны. Артефакт, словно пуля, вылетел в сторону норы.       Я не выдержала жара — бросилась из поля, сверкая пятками. Пламя лизнуло спину. Грохнулась на землю, катаясь по сырой грязи, стараясь сбить огонь.       В груди колотилось, как у загнанной лани. Воздуха не хватало. — Блять, — протяжно выдохнула я в грязь, обхохатываясь. — Помнишь, я говорила, что хуже кровососа не будет? — голос. Мягкий и напуганный.       Мико.       Я дёрнулась, затем подняла голову: она вышла из-за контейнера, вся в грязи, с разбитой губой и всё равно прекрасная. Подаёт руку. — Забудь всё, что я тогда сказала. Эта тварь… — она не договорила, но не нужно было.       Я поднялась. Тело отказывалось слушаться, ноги подкашивались, сердце колотилось бешено, а в ушах звенело от взрывов и крика. Комбезу — конец. Автомат валяется где-то на поляне. Да пёс с ним. Мы засмеялись. Смех рвался из горла, грубый и хриплый, словно из глубин души, где скрывались часы страха и минуты отчаяния. Он был горьким, как выпитое до дна горе, и сладким, как победа.       Я притянула её к себе. Не думая. Просто схватила лицо грязными ладонями, вдавила губы в её губы. Горячо, жадно, будто сейчас же потеряю. Вдох был резким, почти прерывистым, вся жизнь уместилась в этот миг. Все мысли растворились — осталась только острая нужда почувствовать, что она рядом, что она жива и реальна. Губы горели, пальцы цеплялись за волосы, в которых пряталась и сажа, и запах дождя, и тепло её кожи.       Она не оттолкнула. Не выругалась. Только схватила меня за шею и прижалась ближе. Её дыхание смешалось с моим, и я почувствовала, как оно стало ровнее. Это был молчаливый знак доверия — без слов, без обещаний, просто присутствие. Отпустила, когда мне стало нечем дышать.       Я только упала в грязь, открывая рот, чтобы извиниться, как Мико наклонилась и поцеловала меня снова. Поцелуй был тихим и нежным, словно спокойный вздох после долгой бури. Он не требовал ответной страсти, а просто подтверждал: «Я здесь. Мы вместе». Коротко, с благодарностью. Этого было достаточно. — Посиди, — выдохнула она. Её голос был едва слышен. — Я возьму артефакт.       Я кивнула, не в силах подняться. А потом смотрела, как она уходит. Стройная, немного пошатывающаяся, но целая. Живая. В её шаге была усталость, но и упорство, как у охотника, который не сдаётся, несмотря на всё.       Она вернулась через пару минут, сжимая в руках кристаллический шар, похожий на ёжика, из которого торчали светящиеся белые шипы. Свет артефакта бросал отблески на её измученное лицо, придавая ему почти мистический вид, будто сама Зона дарила надежду. — Эи, он как из сказки, — шепнула Мико, поднося артефакт к лицу.       Я не могла оторвать взгляда от неё — от живого света в её глазах, который, казалось, мог прогнать все тени вокруг. Ничего не ответила. Только смотрела на её лицо, перемазанное кровью и грязью.       В этот момент мне показалось, что мир действительно может быть другим.

***

      Я даже не заметила, как мы вернулись на базу. Дождь разошёлся во всю, барабанил по железным контейнерам, стучал по холодным стенам бункера, раздражая дежурных. Большая часть солдат давно скрылась в казармах, погружённая в сон, но оставшиеся, как упрямые тени, то и дело ворчали на судьбу и свою невыносимую работу. Их голоса, ритмичные и раздражённые, смешивались с раскатами грома, словно музыка вечного протеста.       Я почувствовала, как руки наконец перестали сжимать автомат. Так, что чуть не уронила его себе под ноги. Всё тело ныло, словно меня переломали и кое-как собрали заново. Даже шаги отдавались глухо, будто я шла не по базе, а по собственной голове, набитой ватой.       Мико, как призрак среди шумного дождя, сразу же скрылась в бункере. Её походка была немного прихрамывающей, но уверенной. Казалось, она старалась не замечать боли или могла позволить себе быть сильной только сейчас, в этот момент. Возможно, это была победа, играющая с её разумом, или же просто привычка не показывать слабость. А я осталась одна посреди этой грозы, и, хотя сердце всё ещё колотилось, меня это вовсе не волновало.       Каждый раз, когда моргала, перед глазами мелькал тот миг — её губы, грязь и кровь на лицах, и этот внезапный, слишком человеческий порыв. Я тряхнула головой, будто можно было вытряхнуть из черепа это чувство, но нет. Оно там сидело и грело, почти раздражая. — Ну и видок у тебя, — пробубнил один из патрульных. Фонарик ослепил глаза, и я на секунду моргнула, злясь. — Что стряслось? — Всё нормально, — на усталом выдохе ответила я. — Выполняю вашу работу.       Я усмехнулась. У меня не было ненависти к «Долгу», скорее наоборот — это они не любили меня. За мой длинный язык, за грубый нрав и постоянные комментарии в пользу бессмысленности их борьбы. Не все, конечно, относились с открытой ненавистью, но большая часть.       Они в большинстве своём бывшие военные, не сильно отличающиеся по фанатизму от «Монолита». «Зона должна быть уничтожена» — их слоган. Они правы, конечно, но их битва с мутантами и постоянная война со «Свободой» никак не способствуют этой цели.       В общем — показуха. — И что же, убила? — издевательски произнёс часовой. — Да, — доставая артефакт, ответила я. — Хм, — солдат ничего не ответил. Достал свой КПК и перевёл мне деньги. Пятьдесят тысяч за такую тварь — насмешка. Но это то, что обещал им Сахаров. — Снаряге твоей пиздец пришёл. Профессор обещал деньги и снаряжение, костюм или оружие на выбор для того, кто убьёт мутанта. — И что мне, пойти старика разбудить? — Нет, — сухо ответил часовой. — Я сам занесу, барахло у нас на складе. Валына тебе ни к чему, а вот бронник к месту будет. Я оставлю его на койках, там и заберешь. — Ну, спасибо, не ожидала. — Долги в долге отдают. Даже если должны мы кому-то вроде тебя, — уходя, бросил солдат.       После он скрылся где-то в темноте. Да и хрен с ним. Работа выполнена, артефакт при мне, снаряга будет. Дела идут как нельзя хорошо. Лучше уже, наверное, не будет.       Я медленно шагнула к входу в бункер, чувствуя, как холод и сырость обволакивают тело. Дверь поддалась с привычным скрипом, и внутри сразу ударил запах сырого бетона и чего-то аптечного. Свет тускло мерцал над металлическими койками.       На нижней койке, среди разбросанных вещей, я увидела Мико. Она сидела, прислонившись к холодной стене, с закрытыми глазами и поджатыми ногами. Казалось, будто только что вернулась с фронта — побитая, но глаза светились каким-то странным спокойствием.       Когда она услышала мой шаг, открыла глаза и улыбнулась. Тихо, почти без сил, но так, что от неё исходило тепло, несмотря на грязь и усталость. — Ты вернулась, — сказала она, как будто ждала этого больше всего на свете. — Думала, ты застряла на улице.       Я не ответила сразу, только подошла ближе и села рядом, чувствуя, как мышцы ныли, а каждый вдох давался с усилием. — Эй, — тихо произнесла Мико, — пойдём в душ. Мне сказали, что он свободен. Хочу смыть с себя всю эту грязь. Впервые за долгое время избавиться от этой вони.       Я посмотрела на неё, на эти простые слова, и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Душ казался сейчас чем-то невозможным. — Конечно, — с улыбкой ответила я.       Мы встали рядом, и я заметила, как капли дождя всё ещё блестят на коротких волосах Мико. Теперь они казались ещё выразительнее, срезанными, что каждая капля выглядела как маленькое серебряное пятно. Она шла чуть впереди, лёгкой, но усталой походкой, словно тело всё ещё помнило бой и предательскую боль.       Тишина между нами была не давящей, а тёплой, сама Зона на минуту позволила забыть про опасность и усталость. Мы шли по коридорам бункера, где лампы давали слабый желтоватый свет, отражаясь от стен и пола. Каждый наш шаг отзывался эхом, время замедлилось, оставляя только это мгновение — нас и долгожданное облегчение. — Иди первая, а я пойду узнаю, может, у них есть чистые вещи, — бросила Мико, скрываясь за поворотом.       Наверное, стоило её остановить и сказать, что наличие душа — уже чудо. Но пусть сама набьёт шишки, узнает, что здесь не так много от привычного человеку комфорта.       Комната душа — тесная, как капсула. Плитка в швах потемнела от времени.       По стенам — потёки ржавчины, будто сам воздух здесь когда-то горел. Всего две трубы с душевыми насадками, никакой приватности — только голые сырые стены и в углу металлический шкафчик с решёткой. Для одежды. От него тянуло старым железом и пылью, которую не смыть никакой водой. Я оставила вещи там. В шкафчике было ровным счётом ни-ху-я: ни полотенец, ни шампуней. Только мыло.       Я стала под потоком воды, прислонившись лбом к холодной стене. Горячая струя резала плечи и лопатки, смывала кровь, грязь, копоть, но не гул в груди. Мы выжили. Я это знала. Но тело всё ещё дрожало, будто всё ещё ждало удара, ещё одного рывка когтей, ещё одной вспышки.       Когда Мико зашла, я не обернулась. Услышала только, как заскрипела дверь шкафчика, как щёлкнул кран, как рядом, в метре, ожил второй душ.       Запах мыла — дешёвого, сталкерского, с аптечным душком, смешался с запахом пота и пороха. Знакомый до тошноты. Я закрыла глаза. Услышала, как она встала ближе. Почти вплотную. Вода шипела, стекала по её коже. Я чувствовала это, хотя не смотрела. — Эи — голос её дрогнул, почти не слышно. — Можно?       Я обернулась. Она тянулась рукой к моему шраму. Хотела изучить? Просто потрогать? Какая к чёрту разница?       Она стояла босая, с намокшими волосами, немного потухшая, но старающаяся жить. На виске — ссадина. На ключице багровый след.       Я шагнула к ней. Неуверенно. Как будто ещё не до конца поверила, что имею право. Рука скользнула по её рёбрам, дрожащая от усталости и тепла воды. Она не отшатнулась. Только сделала шаг навстречу и приложила лоб к моему.       Поцелуй вышел неловким. Не кинематографичным — мокрые губы, сбившееся дыхание, её зубы задели мои. Но я вжалась в неё, как будто только это могло вернуть меня в чувство. Живое тепло под ладонями, дрожь под кожей.       Мико первой провела рукой по моей спине, скользя по каждой линии, будто запоминая меня, зарисовывая в своём блокноте. Словно убеждалась, что я не иллюзия. Когда она дотронулась до шрама, я едва дрогнула — не от боли, а от ощущения нежности, направленной на меня.       Я прошептала что-то — самой не разобрать. Может быть, извинение. Может быть, просьбу остаться.       Позволено ли мне её касаться? Не будет ли она сожалеть?       Она вздрогнула, но не отстранилась. Её ладонь задержалась на шраме дольше, чем следовало бы, но она не убрала её — будто что-то разрешала себе впервые за долгое время. — Прости, — прошептала я. — За то, что опять чуть нас не убила.       Её глаза блестели каплями, или это была вода, я уже не знала. — Ты справилась. Лучше, чем ты думаешь, — и поцеловала меня. Без лишних слов, без колебаний.       Это не был быстрый, сгоряча сорванный поцелуй. Это было что-то иное — долгий, медленный жест: мы обе знали, что не обязаны торопиться.       Я прижалась к ней. Почувствовала, как её грудь касается моей. Как тело дрожит от усталости, как всё в ней живое, хрупкое и настоящее. Она запустила пальцы в мои волосы, мокрые и тяжёлые, и потянула ближе. Мы двигались, словно пробовали новое. Казалось, учились заново быть людьми.       Я прижалась к кафелю спиной, ощущая, как его холод сочится сквозь разогретую кожу. Мико целовала меня вновь — глубже, с лёгким движением языка, будто хотела запомнить вкус. В каждом её движении сквозило не просто желание, а стремление удержать момент, зацепиться за него всеми пальцами, всеми вдохами. Струя воды стекала по её ключицам, по груди, по животу, касалась меня вместе с ней.       Пожалуйста, завтра не делай вид, что ничего не было. Разреши мне пронести это воспоминание сквозь жизнь.       Я обвила руками её шею, чувствуя, как она чуть наклонила голову, чтобы прижаться ближе. Мико провела губами по моей щеке, подбородку, изгибам шеи. Не спеша, словно выучила карту моего тела наизусть и теперь возвращалась по знакомым маршрутам. Я вздрагивала под каждым её касанием — не только от возбуждения, а от хрупкости происходящего, от того, как легко всё это могло бы не случиться.       Каждый её выдох обжигал кожу. Каждый её поцелуй вырезал на мне воспоминание.       Всё было так странно нежно. Между нами не было слов, только телесная память. Словно всё, что мы не решались сказать, высвобождалось в каждом прикосновении. То, чего я боялась больше всего, то, чего я хотела с самого первого дня нашей встречи.       Мы стояли слишком близко. Я чувствовала напряжение в животе, её дыхание — сбивчивое, обжигающее. Мико провела ладонями вдоль моего позвоночника медленно и чувственно. Я выгнулась к ней навстречу, будто сама просила: ещё.       Её руки соскользнули вниз, обняли мои бёдра и притянули таз к своему, оставляя между нами только тепло и воду. Не было спешки. Только тяжесть её тела, навалившаяся на мою усталость, на мой страх, на одиночество, которое я несла в себе с того самого дня, когда вошла в Зону.       Мы целовались так, будто это и было спасением.       Её рука легла на мой живот, а потом медленно, почти лениво, скользнула вниз. Не проверяя, не спрашивая, словно знала, что ей всё позволено. Я выдохнула в её губы, и дыхание вырвалось хриплым, глубоким. Мико замерла на миг, то ли чтобы услышать, то ли чтобы запомнить, и только после этого снова двинулась.       Пальцы скользнули вдоль внутренней стороны бедра, задержались у входа, слегка надавили, проверяя, готова ли я. Я непроизвольно сжала ноги, не от страха — от жара, который с новой силой вспыхнул где-то внизу живота. Она не торопилась, давая мне время, и только потом вошла внутрь — медленно, нежно, пока мышцы сами не впустили её глубже.       Я не помню, когда последний раз позволяла кому-то прикасаться ко мне. И позволяла ли вообще? Слёзы, годами копившиеся во мне, рухнули вместе с остатками мужества.       Когда её пальцы выскользнули, едва коснулись клитора, я вздрогнула всем телом. Резко, коротко, как при сильной судороге. Подняла взгляд, встретилась с её глазами — в них не было хищного желания. Только тихая, напряжённая нежность. Та, что не говорит «я хочу», а говорит «я здесь».       Я разжала ноги, не из покорности — из доверия.       Сначала её пальцы едва касались меня снаружи, изучая каждую линию. Потом, не спеша, они снова проникли внутрь — осторожно, будто внутри была тонкая трещина, и она боялась расколоть меня до конца. Но я тянулась к ней — всерьёз, глубже, ближе. Вцепилась руками в её спину, проводя пальцами вдоль лопаток, чувствуя, как под кожей ходят мышцы. Тёплая вода лилась сверху, превращая всё в расплывчатую, влажную дымку. Мы исчезали в ней. — Не уходи, — прошептала я, даже не понимая, к чему именно это относится.       Мико поцеловала меня, замерла у моих губ. Оставаясь внутри меня, двигалась медленно — слегка согнув пальцы, немного надавливая на чувствительные точки внутри, будто ища отклик. С трепетом и терпением. И в этом я слышала себя — эти тихие, рваные вдохи, в которых было слишком много всего: страх, выживание, желание, благодарность и то, чего я не могла назвать.       Моё тело поддалось, всё напряжение, весь ужас, весь бой вышел вместе с этим прикосновением. И я уже не могла стоять. Руки дрожали, ноги подкосились. Она остановилась, подхватила меня, прижала крепче, удержала. — Я здесь, — сказала она, почти не двигая губами.       Я кивнула, уткнувшись в её плечо. И когда она вошла обратно, я просто позволила себе кончить. Не стесняясь ни стонов, ни слёз, ни этого бесстыдного, жаркого облегчения, в котором не было пошлости.       Когда всё закончилось, она не отступила. Не ушла. Просто держала меня. Молча. И только вода всё лилась и лилась, как будто Зона впервые за всё время позволила нам омыться от страха.       Она держала меня крепче, чем кто-либо в этой жизни. И я поняла, что больше не хочу быть просто прижатой к ней, принимая всё это молча. Хотела видеть её, касаться её, запомнить этот момент не только телом, но и каждой мыслью.       Я подняла голову, коснулась губами её щеки, влажной от воды, и медленно провела рукой вдоль её спины, вниз, к талии. Мико чуть напряглась — не от страха, от неожиданности, и я поцеловала её в висок, чтобы сказать без слов: «всё хорошо».       Она хотела что-то сказать и я почувствовала, как напряглись её губы, но я не дала. Потянула её и поцеловала — не резко, а мягко, почти лениво, чувствуя, как этот поцелуй вытягивает из нас остатки напряжения и сил. Она отпустила меня, позволила опуститься на пол.       Мои пальцы скользнули по её боку, по бедру, и я ощутила, как она чуть приподняла плечи, словно впуская меня в этот момент. Мы не спешили: я целовала её шею, ключицу, спускалась всё ниже, позволяя себе изучать её так же медленно, как она делала это со мной.       Мико тяжело выдохнула, и её руки, те самые, что держали меня так крепко, теперь с той же силой держались за мои плечи. Я чувствовала, как она дрожит не от холода — от того же жара, что минуту назад ломал меня изнутри.       Я прислонила её к кафелю, но не жёстко, а мягко, будто боялась причинить боль, и опустилась чуть ниже, целуя её живот. Вкус воды и её кожи смешивались, и я ощущала, как в каждой мышце её тела растягивается напряжение. Она зажмурилась, и я почувствовала, как ногти впиваются в мою кожу.       Мико придвинулась навстречу, отвечая на прикосновение, но в её движении была осторожность, словно она впервые позволяла себе быть такой уязвимой. Я замерла на миг, давая ей пространство. И только потом позволила себе идти дальше, оставляя на ней следы губ и ладоней.       Я скользнула ниже, оставила цепочку поцелуев вдоль её живота, ощущая, как мышцы под кожей напрягаются и расслабляются от каждого прикосновения. Тёплая вода струилась по моим щекам, смешиваясь с её вкусом — немного железа и немного самого живого, что я ощущала за последнее время.       Мико чуть раздвинула ноги, почти незаметно, но этого движения хватило, чтобы дыхание сбилось. Она упёрлась ладонями в кафель, и я услышала, как ногти заскребли по плитке — она пыталась удержаться на месте.       Я обвила её бёдра руками, поддерживая, и коснулась языком её клитора, осторожно, почти выжидающе. Она вздрогнула, и я почувствовала, как её бедра едва заметно подались ко мне. Я повторила движение, медленно, боясь сломать этот хрупкий момент.       Её дыхание стало глубже, тяжелее, короткие тихие выдохи растворялись в шуме воды. Она чуть согнула колени, и я плотнее прижалась к ней, не давая ей уйти от себя даже на сантиметр. Моё лицо ощущало каждый её вздох, каждое сокращение мышц, и я чувствовала, как она постепенно отдаётся моменту.       Я провела языком чуть быстрее, скользнув вглубь, и её бёдра дрогнули, прижимаясь ближе, но она не торопила, не пыталась взять контроль — просто держалась рукой за моё плечо, другой опиралась о кафель, пытаясь удержаться.       Она выдохнула моё имя — едва слышно, так, что это могло быть и просто стоном. Её дыхание сбивалось, мышцы живота сокращались волной, и я почувствовала, как она начала терять равновесие, чуть оседая вниз. Её бёдра дрогнули сильнее, прижались ко мне так, будто она боялась, что я остановлюсь. — Эи… подожди, — выдохнула она, и в её голосе смешались просьба и растерянный смешок, словно ей самой было странно, как быстро теряется контроль.       Я отстранилась лишь на миг, подняла взгляд на её лицо: её щеки горели, губы приоткрыты, дыхание сбивалось. Она выглядела уязвимой и живой, и я вдруг поняла, что хочу её не просто чувствовать, а удержать всю целиком, запечатлеть навсегда в своей памяти.       Поднялась, обхватила её за бёдра, подняла и прижала к себе так, что она повисла в моих руках. Мико едва успела вдохнуть, как я потянулась к её губам, целуя глубже и жёстче, чем раньше — теперь это был не вопрос, а ответ на то, что она позволила мне быть с ней такой.       Наконец-то моя сила послужила для чего-то более важного. Ценнее чем моя жизнь в Зоне.       Она чуть ахнула, обвивая меня ногами, и я чувствовала, как её тело всё ещё дрожит, но уже не от усталости — это была дрожь открытости, того, что она позволяла мне держать её так близко. Её руки сомкнулись у меня за шеей, пальцы крепко вцепились в мокрые волосы, и я вдавила её в кафель, чтобы освободить одну руку.       Наши губы снова встретились. Уже без осторожности, с большей жадностью, как будто этот поцелуй был тем, что держало её от полного растворения в ощущениях. Я чувствовала, как её грудь прижимается к моей, как её сердце колотится почти в такт моему.       Я скользнула рукой вдоль её живота, ниже, между бёдер. Пальцы легко нашли влажное тепло, и я вошла в неё двумя — медленно, чувствуя, как она сжалась, приняла и чуть выгнулась навстречу, уткнувшись лбом мне в плечо.       Вода стекала по нам, но я почти этого не чувствовала. Всё внимание было на ней — на её дыхании, которое становилось всё чаще, на том, как она сжимала мои плечи, боялась, что я исчезну, если ослабит хватку. — Эи… — сорвалось у неё, и я почувствовала, как её ногти вонзаются мне в спину.       Я не торопилась, двигая пальцами медленно, но с нарастающим давлением, позволяя ей самой выбрать ритм. Её дыхание становилось всё короче, плечи дрожали, и она сильнее прижималась ко мне, ища в этом опору и защиту одновременно.       Я чуть отстранилась, чтобы видеть её лицо. Она выглядела такой хрупкой и одновременно сильной, что мне захотелось удерживать её так вечно, не выпуская из рук. — Смотри на меня, — прошептала я, и она послушалась, открыла глаза и этот взгляд будто был прикосновением сам по себе: в нём не было ни страха, ни сомнения, только доверие.       Я продолжала движения, чуть ускоряя ритм, чувствуя, как её тело отвечает. Целовала подбородок, пока моя рука оставалась внутри этого ритма, почти растворённого в шуме воды. Она дрожала всё сильнее, и я чувствовала, как это напряжение проходит по ней волной, как будто всё её тело вот-вот отпустит. И отпустило.       Она кончила тихо — без крика, только с тяжёлым, прерывистым дыханием и дрожью во всём теле. Вода текла по нам, смешиваясь с теплом её кожи и ритмом её сердца, которое я слышала так же отчётливо, как своё.       Я удерживала её, пока дрожь не стихла, не спешила убирать руку, просто ощущая, как её внутреннее тепло постепенно возвращается к спокойствию. Мико обмякла на руках, тяжело дыша, и я прижала её крепче, целуя в щёку, чувствуя вкус воды и соли на губах.       Мы не сказали ни слова. И не нужно было. Она подняла на меня взгляд, коротко коснулась губами моего подбородка и тихо улыбнулась — устало, но искренне. Я ответила тем же, и мы просто ещё немного постояли, слушая стук воды, пока мир за дверью оставался далеким.       Когда она отстранилась, это было уже другое движение — готовность идти дальше.

***

      Когда мы вернулись на «Агропром», ночь уже сменилась тусклым предрассветным мраком. Влажный воздух лип к лицу, как вторая кожа, и пах железом — смесь дождя и ржавых корпусов.       Сегодня я чувствовала себя иначе. Словно сбросила не только грязь и кровь, но и что-то изнутри. Даже шум в голове притих, сдал назад. Исцеление? Вряд ли. Временная свобода? Возможно. Я так давно чётко не слышала собственные мысли, что уже забыла, как звучит мой внутренний голос. Чистый, без примесей или слуховых иллюзий.       Сцена в душе всё ещё стояла перед глазами, и от воспоминания ладони становились влажными, но не от дождя. Её прикосновения всё ещё будто оставались на коже — не как следы страсти, а как тихое напоминание, что я жива и что кто-то видел во мне не только солдата, не только оружие. Это ощущение ломало привычные стены, внутри было тихо и светло, и я ловила себя на том, что впервые за очень долгое время мне не хотелось бежать ни от себя, ни от других.       Это случилось спонтанно, как выстрел и я всё ещё не понимала, как к этому относиться. С одной стороны — страх: вдруг она отстранилась бы, вдруг это всё разрушило. Всплеск эмоций на фоне долгого одиночества. С другой: Мико шла рядом, спокойная, сосредоточенная и иногда бросала на меня короткий взгляд, который говорил, что ничего не сломалось. Что всё нормально.       Я поймала себя на том, что иду чуть ближе к ней, чем раньше. Раньше между нами всегда был зазор — как между напарниками, которые уважают чужое пространство. Теперь его не было. И мне это нравилось.       Мы прошли дальше, и КПК снова взорвался десятками сообщений. Он уже столько пережил, наверное, больше, чем я. Мотор чудом починил его перед походом на «Янтарь». — Хм? — Мико замерла, услышав не прекращающееся пиликанье техники. — Опять?       В ответ я лишь коротко кивнула.       Артефакт в руках ослеплял своим блеском. Маленький чёрный шар с белыми столбами света, то и дело меняющими свою высоту. Какой логике следовал «Компас», не знал даже Лесник, один из первых, кто обнаружил это чудо Зоны. Дедушка рассказывал нам, сталкерам, что артефакт помогает только нуждающимся. Что Зона сама распоряжается, кто и когда его найдёт, что он — последний аргумент для смерти в аномальном поле. Не то чтобы его слова не звучали как сказка, но он никогда не врал.       Любая его история — событие, которое уже случилось.       Будем надеяться, что мы те самые нуждающиеся. Я сделала пару шагов вперёд, прицелилась и мягко подбросила его в центр аномалии.       Мир взорвался белым светом. Резкая вспышка ударила по глазам, как раскалённый нож, и тут же вонзилась в голову звоном, похожим на гул высоковольтной линии прямо у уха. Воздух вздрогнул, раздался хриплый треск разрядки — аномалия сожрала артефакт, а вместе с ним выплеснула наружу пси-волну. Я рухнула на колено, стискивая голову, будто могла удержать её от распада. Мико рядом всхлипнула и зажала уши, уткнувшись лбом в землю.       Эти несколько секунд растянулись в вечность. Шум в голове был как тысячи иголок, вбитых в череп изнутри, и я клялась себе, что если выживу, больше никогда не сунусь к таким ловушкам без крайней необходимости.       Потом всё оборвалось. Звук стих, оставив после себя тягучую тишину, нарушаемую только нашим хриплым дыханием. Я открыла глаза — в аномалии теперь только слабое свечение, остаточное после вспышки.       Мико поднялась первой, пошатываясь, будто пьяная, но всё же достала из подсумка болт и швырнула его вперёд. Болт звякнул, упал на пол вагончика и остался лежать — тихо и мёртво. Чисто. — Путь свободен, — выдохнула она, и я только кивнула, чувствуя, как колени всё ещё дрожат.       Мы двинулись внутрь, осторожно, будто каждая тень могла сорваться и броситься в горло.       Внутри вагончика пахло тленом и ржавчиной, будто само время здесь давно сдохло и разложилось. В углу, под слоем серой пыли и тонкой зелёной плесени, лежали два скелета. В череп одного был вбит нож. Так глубоко, что казалось, рукоять за эти годы срослась с костью. Второй, опрокинутый на бок, тянул руку к КПК, валявшемуся чуть впереди. Пальцы успели дотянуться всего на пару сантиметров.       Я замерла, вглядываясь в эти кости, и почувствовала, как внутри что-то опадает. Столько сил, столько риска. Жизнь Мико — всё ради этого. Ради пары безымянных сталкеров, которые когда-то решили сыграть с Зоной в свои маленькие игры и проиграли.       Воздух вдруг стал вязким, неприятным, и я сжала кулаки так, что хрустнули костяшки. Чёртова дурочка. Тебя дважды предупреждали, что всё кончится пустотой, но ты полезла вперёд. Ради чего? Я лишилась своей лучшей снаряги, едва не оставила на «Янтаре» свою шею и втянула в это Мико.       Бесило не то, что мы ничего не нашли, а то, что я снова наступила на старые грабли — спасать тех, кого уже не спасти. Дважды играла по правилам Зоны. Дважды — только с Мико. Бесчисленное количество раз — в одиночку. Это третий, точно такой же, как и все остальные. Хоть кто-нибудь будет жив? Да хотя бы при смерти! Каждый раз — скелеты, бесполезная куча костей и очередной урок от Зоны. Когда же тебе надоест уже?       Я со всей силы ударила кулаком по металлической стенке вагона, и звук эхом отдался в черепе. — По крайней мере… мы попробовали, — голос Мико был тихим, но твёрдым. Она подошла ближе и коснулась моего плеча. Даже сквозь одежду её ладонь казалась тёплой, почти домашней. — Вдруг он был бы жив? — Ты в любом случае была права. И ты, и Васильев, — я присела на корточки и подняла КПК с пола. Он включился сразу, старый экран мигнул и ожил. Кто бы сомневался, правда? — Если в следующий раз я решу рискнуть нашими задницами ради призраков, выстрели в меня, ладно? — Сначала я всё-таки попробую тебя отговорить, — в голосе Мико прозвучала едва заметная улыбка.       КПК оказался не заблокирован. В нём было всего одно сообщение, датированное десять лет назад:       «Андрюха, прости меня, дружище. Мы с тобой столько прошли, но ты же знаешь, она болеет. Половины не хватит на операцию. Я знаю, тебе тоже позарез нужны бабки, поэтому, ради бога, прости меня. Я отвечу за всё, но я просто должен. Этот артефакт — последняя надежда для моей дочки. Пусть Зона сожрёт меня за этот поступок, дайте только ей помочь».       Я опустила взгляд на рюкзак, прижатый к стене рядом с костями. Когда-то он, наверное, был серым и крепким, готовым к любым походам. Теперь же ткань расползлась, вся поверхность заросла мхом, будто сама Зона пыталась стереть его следы, как и всё, что связано с этим местом.       Я осторожно раскрыла его и увидела внутри тусклый голубой шар — артефакт «Душа». Он казался ещё живым, словно хранил остатки чужой надежды, застывшей здесь навсегда. Я взяла его в руки и он мгновенно осыпался пылью. Рассыпался, как чужая судьба, как сама попытка искупить грех, совершённый здесь. Будто Зона сказала: «поздно». — Он убил напарника ради денег, — слова давались с усилием, горло сжало так, что приходилось проглатывать воздух. — И Зона наказала его. Оставила гнить здесь, замкнула в одном бесконечном дне. — Они могли бы договориться, — тихо сказала Мико и присела рядом со скелетами. Она не отвела взгляда, хотя раньше любой труп заставлял бежать как можно дальше. Её пальцы коснулись холодного металла ножа, вонзившегося в череп, и на мгновение она застыла. — Знаешь… — её голос дрогнул, — иногда я думаю, что Зона питается не только нашими жизнями, но и тем, что между нами. Она ломает связи, оставляет нас одних… так, что даже те, кто любили, начинают убивать друг друга. — Может быть, но я точно знаю, что они договорились бы, — сказала я глухо. — В те годы Душа стоила баснословных денег, если отдать её напрямую учёным. Да и бункер тогда был один, тот на Янтаре. Единственный артефакт с заметными исцеляющими свойствами. Сахаров в жопу целовал сталкеров, приносивших Душу. Но дойти до Янтаря было тяжелее чем сейчас, даже отсюда, от вагончика.       Я посмотрела на неё. Её лицо было мягким, но глаза очень серьёзными, и в них отражались не только кости на полу, но и я сама, со всеми своими ошибками. — Райдэн, — Мико подняла на меня взгляд, и в нём было что-то человеческое, тёплое, что всегда заставляло меня останавливаться. — Ты сделала всё, что могла. И… спасибо тебе.       Я моргнула и отвернулась, потому что вдруг поняла — если смотреть на неё дольше, я могу сорваться. Слишком много всего: моя вина, её понимание и этот проклятый вагончик, где Зона похоронила ещё одну дружбу. — Не стоит благодарности. Мы попросту потратили силы и время, — сдержанно отозвалась я, проверяя остатки данных в КПК. Там я нашла имя этого бедолаги. — Нет, — ответила она ласково. — Я горжусь тобой. Легко быть героем ради себя или признания, тяжелее делать что-то для других. Молча, не прося ничего в ответ.       Я ничего не ответила. Бросила взгляд на пустые глазницы скелета и хрипло усмехнулась:       — Не счастливый день, Счастливчик?       На миг мне показалось, что на выветренных временем костях проступили слёзы.