«Сердце Оазиса»

— Какая на этот раз причина? — Девяносто девять с половиной процентов, что ты превратишься в одного из местных жителей, — спокойно ответила я.       Она закатила глаза, но я давно привыкла к её привычке спорить. Проверять меня на прочность в мелочах. Упрямство у неё не хуже моего, и это даже вызывало толику уважения. Приятно видеть человека, так похожего, но в то же время совершенно отличающегося от тебя. — А ты хочешь сказать, что не превратишься? — она свесила ноги с края крыши остановки, отложила блокнот и уставилась куда-то в заросший парк.       Мы сделали привал по дороге к «Мёртвому городу». Дальше, только тишина заброшенного поселения, перебитая редким шелестом сухих веток да далёким щелчком аномалии. Бетонная остановка, разукрашенная советскими рисунками, была единственным местом, где можно безопасно присесть. Пятиэтажка по правую руку вся искривлена аномалиями: окна залиты стеклянными каплями гравитационных всплесков, асфальт вокруг вздут пузырями, словно сама земля пыталась выплюнуть этот дом. Даже артефакты там никто не ищет — слишком много риска на один квадратный метр. — Ты очень проницательна, — с сарказмом ответила я, подсев к ней ближе.       С каждым днём на «Янтаре» расстояние между нами сокращалось, пока не исчезло вовсе. Даже когда ссоримся, то не уходим дальше вытянутой руки. Её привычка спорить, часто выводит меня из себя, но, чёрт возьми, видеть её рядом важнее, чем сохранять нервы.       Особенно, если не так уж и много их осталось. — И как будем решать эту проблему? Я не буду ждать тебя в бункере. Я с ума сойду от одиночества, скуки и переживаний, — она повернулась ко мне спиной. Демонстративно, исключительно чтобы показать своё недовольство и позлить меня.       Сидит, смотрит на заросший парк и бурчит, едва слышно, но достаточно, чтобы привлечь моё внимание. Мико, Мико, тебе приносит это удовольствие? С каких пор? Я усмехнулась невольно, несдержанно и не скрывая этого. В ответ она хмыкнула и легонько толкнула меня локтем в бок. — Для начала я дам тебе таблетки, пить их каждые три часа, иначе ты даже не пройдёшь по улице.       Я протянула ей блистер таблеток «Пси-блокада». С неохотой, но она взяла его и сразу выпила одну таблетку. — Может быть лёгкое головокружение, но пройдёт минут через пятнадцать-двадцать, — добавила я. — Ты так и не ответила на мой вопрос, — она повернулась обратно, уже с не раздражённым, а более спокойным выражением лица. — Лучший вариант — ждать меня на Янтаре, — начала я, и как хотелось бы на этом закончить. Выдохнула и добавила спокойным тоном, будто сдаваясь. — Но зная тебя, ты ни за что не будешь сидеть на жопе ровно, и если я вдруг не отвечу тебе по рации, ты сорвёшься с места. Припрёшься и будешь ещё бродить по городу как неприкаянная. Так уж и быть, пойдёшь со мной, но главное правило всё ещё в силе... — Помню, помню, — огрызаясь, произнесла Мико. — Слушаться и не задавать лишних вопросов. — Бинго, солнышко, — вырвалось у меня раньше, чем я осознала, что ляпнула.       Мико моргнула, посмотрела с тем самым немым вопросом, а потом только хохотнула и снова уткнулась в блокнот. Ну и отлично. Сдавать назад всё равно было поздно, а так одной проблемой меньше. Может, ей даже понравилось. Как-нибудь ещё разок проверю. Я улыбнулась почти незаметно. Зато сердце стучало, как ошалевшее, отбивая барабанный ритм перед маршем. Интересно, она так же сходит с ума, думая о чём-то простом? И думает ли вообще? — Что мне нужно знать, прежде чем мы войдём туда? — спросила она, набрасывая очертания деревьев и покрытой лозой скамейки. — Никакого лишнего шума, — ответила я, бросая взгляд в сторону парка. — Мы должны пройти так, чтобы даже мыши нас не заметили. — К чему такая осторожность? — Первое: Мёртвый город — территория наёмников. А они не любят, когда кто-то подходит к ним слишком близко. Второе: местные жители очень любят тишину. Город полон зомбированных. — Зомбированных? — озадаченно спросила она. — Это нужно один раз увидеть, словами не передать. Оболочка, а не люди. Ходят туда-сюда и что-то бормочут. — То есть они не опасны? — Не совсем, — закашлявшись, ответила я. Вроде бы сегодня не курила, а в горле будто колючки сидят. — Это бывшие сталкеры, военные и все, кто когда-то решил, что его мозги сильнее Зоны. У многих всё ещё оружие в руках, и оно иногда помнит лучше, чем они сами. — И как это связано с тишиной? — она грубо чиркнула карандашом, выводя очертания старого фонаря. — Если зомби не давать повода — они не стреляют. Если не шуметь, они не замечают. Видят мир через мутное стекло. Не знаю, как это работает, но, сука, работает. Мне об этом рассказал один свободовец, даже показал. Лишняя суматоха, возможно, активирует какой-то из инстинктов. Если там, конечно, что-то ещё осталось. — Так, — она отложила блокнот. — А какого чёрта ты не пьёшь тогда таблетки? Если там такой высокий фон пси-излучения. — Мне это ни к чему, — я отвела взгляд. — Наоборот, сделает только хуже. — Что я о тебе не знаю? — Давай отложим этот разговор? — не поворачивая головы, спросила я. — Сейчас я пока не смогу ни сформулировать, ни объяснить. — Ух ты, — с усмешкой произнесла она. — Ты впервые что-то так упорно скрываешь, и меня ещё больше разрывает любопытство. — Я расскажу тебе, обещаю, но не сейчас. — Ты даже говоришь «обещаю». Что же там такое? Эи, я ещё больше схожу с ума и хочу узнать теперь. — Мико, — грубо отозвалась я. — Потом. Сейчас сконцентрируемся на задании. — Ладно, — на выдохе сказала она. — Тогда не шумим, идём до твоего убежища, отдыхаем и бежим искать пропавшую экспедицию?       Я кивнула. — А что насчёт наёмников, кто это? — Люди, о которых лучше не знать. Просто давай избегать всех в Мёртвом городе? — Окей, — она хлопнула в ладоши. — Но ты потом о них расскажешь? — Нет, — сухо ответила я. — Я бы сама предпочла забыть, и любой другой человек на моём месте. Представь людей, которых нанимает правительство других стран, чтобы те тайком выносили секретные материалы из Зоны. Хочешь с ними близкого знакомства? Учти, оно будет последним. — Оу, — Мико хмыкнула. — И что же у тебя есть связи с ними? — Только долги, — с усмешкой ответила я. — Поднимай задницу и пошли. Нам желательно уложиться в один день. — Как прикажешь, капитан.       Она засмеялась звонко, пробирая до самого сердца. Мы поднялись почти одновременно.       Дорога давно не знала колёс — асфальт порос трещинами и редкой травой, местами вздулся, словно его поднимали изнутри невидимые силы. Разбитые машины стояли, как памятники прошлой жизни: ржавые кузова без стёкол, открытые капоты и вывернутые двери.Некоторые уходили в землю под странным углом — работа гравитационных аномалий, которые тихо щёлкали в воздухе, иногда отдаваясь дрожью в ногах.       По обочинам тянулись остатки деревни, перекошенные домики с проваленными крышами, облезлые заборы, колодцы с вырванными журавлями. В окнах не было ни одного целого стекла, только ветер свистел сквозь пустые рамы. Где-то впереди коротко рявкнула аномалия.       Иногда казалось, что сам ветер здесь живёт своей жизнью: мелкие частицы пыли то притягивались к невидимой точке в нескольких шагах от обочины, то резко отталкивались, оставляя после себя ощущение тихого хлопка в груди. Я невольно крепче сжала автомат. Молчаливая тень Зоны умела пробирать лучше любого выстрела.       Мико пару раз останавливалась. То зарисовывая старый знак автобусной остановки, то изогнутую металлическую конструкцию — остаток детской карусели, торчащей из заросшего двора. Она молчала, но в её взгляде было странное любопытство, словно эти развалины для неё были важнее самой цели похода.       Я смотрела на неё и думала, как же странно это видеть — интерес к прошлому среди всего этого ужаса. Она не замечала опасности вокруг, пыталась поймать момент чужой, но настоящей жизни, оставшейся на этих стенах и ржавых табличках. И от этого становилось тревожнее — мне ли её останавливать, если сама когда-то так же смотрела на Зону?       Чем ближе мы подходили к окраине «Мёртвого города», тем ощутимее становился фон — лёгкое давление на виски, слабое эхо пси-шума.       Дорога оборвалась на остатках асфальта и перешла в разбитую грунтовку, которая петляла среди разрушенных частных домиков. От многих остались только кривые линии фундаментов и печные трубы, торчащие в небо, как надгробия. Где-то ещё держались стены, но крыши давно сложились внутрь, и сквозь дыры в чердаках торчали ржавые обломки кровельного железа.       Чем глубже мы заходили, тем сильнее менялась тишина. Она не была спокойной, по своему умиротворяющей. А наоборот тяжёлой, давящей по мозгам. Той самой, которую хотелось нарушить, просто чтобы не сойти с ума.       Первый зомби попался у сломанного забора — бывший сталкер в выцветшей куртке с наполовину содранной нашивкой «Долг». Он стоял неподвижно, уставившись в стену обвалившегося дома, и тихо бормотал что-то однообразное, казалось, пытался вспомнить забытое слово. Второй прошёл чуть дальше, вдоль обочины, шаркая ногами, держа на плече ржавый автомат. Он даже не поднял головы, когда мы его миновали.       Я подняла руку, приказывая Мико остановиться, и жестом указала на карман «Пси-блокады», она кивнула и приняла дозу. Мы шли медленно, почти бесшумно, и чем дальше — тем больше замирал внутри привычный ритм тревоги, заменяясь другим странным чувством, будто попала в чужой, застывший мир, где люди перестали быть людьми, но ещё не упали окончательно. — Они… Совсем не реагируют, — шёпотом сказала Мико, когда мы обогнули первого. — Если не шуметь — они нас не видят, — ответила я так же тихо. — Это жутко. Они выглядят… Как люди, я ожидала монстров из фильмов, — она остановилась на секунду и провела пальцем по зарисованной странице блокнота. — А они прямо как тени. — Это и есть тени. От людей там ничего не осталось, — я кивнула на следующего зомби, который стоял посреди двора и что-то беззвучно «пережёвывал» губами. — Просто оболочка.       За частными домами вынырнули первые девятиэтажки — типовые, с облезлыми балконами и выбитыми окнами, похожие на скелеты, которые тянутся вверх, но не держат ничего живого. Между ними торчал серый короб «Главторга» с красной покосившейся вывеской и заколоченными витринами. — Это похоже на мой сон, — неожиданно сказала Мико и подняла голову вверх, на пустые балконы. — Когда мир выглядит настоящим, но людей в нём нет. Только вещи. — Так себе сон, — отрезала я, следя за тем, как вдалеке проходят ещё двое зомбированных. Те шли бок о бок, как обычные прохожие, только глаза их были пустыми, а движения чуть дёргаными, будто их тянули за невидимые нитки. — Здесь ведь была жизнь? — она остановилась у искорёженной аномалией детской карусели. — Была, — сказала я. — Но кончилась. — Подожди, я зарисую, — пробормотала она и сделала быстрые штрихи.       Я хотела возразить, но промолчала. В какой-то момент её упрямое желание сохранить хоть что-то из этого мёртвого места показалось правильным. Или хотя бы человечным. В ней всё ещё горело то, что я сама давно потеряла: интерес к прошлому, к тому, что было до Зоны. У меня этот интерес давно умер, как и у большинства людей, попавших сюда — его съела необходимость выживать.       Я посмотрела на неё дольше, чем стоило. Её пальцы уверенно выводили линии, казалось каждый штрих мог вернуть миру его память. Иногда мне казалось, что она держит этот мир на плаву одной только своей упрямой верой, что всё можно спасти. И от этой мысли становилось как-то теплее.       Но «Мёртвый город» не давал забыться. Он дышал чужим невидимым давлением, как и «Янтарь», но здесь это было по-другому. На «Янтаре» знаешь источник — лаборатория, пси-установка, охраняемая кордонами учёных. Здесь же источник был мифом. Говорили, что где-то под фундаментами, под самыми девятиэтажками, есть ещё одна лаборатория, только куда старше и глубже, чем «Янтарская». Никто её так и не нашли, но это и не требовалось: пси-фон сам справлялся с тем, чтобы город оставался мёртвым.       В «Мёртвом городе» почти не шастают мутанты, зомби резко реагируют на их присутствие и вытесняют с этой территории. Здесь в своё время не ужились даже контролёры, которые могли подчинить любую волну зомбированных. Но фон самого поселения оказался настолько недружелюбным, что мутанты просто не смогли его перебить.       Пси-поле, окружающее посёлок, можно было преодолеть только на таблетках или в особых шлемах.       Дураку понятно, почему наёмники выбрали это место для своей базы. Их мало заботило, что под боком десятки зомбированных. С их снаряжением и медикаментами пси-фон был не помехой. Зато он был идеальной стеной: посторонние сюда не ходили, лишние глаза и уши избегали этих кварталов, а значит, сделки и тайники оставались в безопасности. Я знала, как они работают. Достаточно раз попасться им на пути, чтобы потом месяцами проверять каждый тыл и ждать удара.       Я втянула воздух, в котором смешались сырость, ржавчина и тот самый тяжёлый, давящий фон. Даже моя черепушка, привыкшая к такому давлению, отозвалась глухой вибрацией на висках. — Заканчивай, Мико, — тихо сказала я, хотя внутри хотелось сказать другое: береги себя.       Хотелось сказать: Не ходи со мной. Езжай домой. Подожди меня за периметром. Я обязательно вернусь к тебе.       Но кто я такая, чтобы давать подобные обещания?       Я не знаю, смогу ли вернуться домой той же Эи, которую она встретила тут. Той же женщиной, которой она доверила своё сердце. Тем же человеком, которому она позволила любить себя.       Мы двинулись дальше, стараясь держаться теней и обходить широкие открытые пространства. Улицы были утомительно одинаковыми: один и тот же потрескавшийся асфальт, те же дома с пустыми глазницами окон, те же заросшие дворы.       Иногда зомбированные нарушали тишину. Один стоял прямо посреди дороги и медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, будто кого-то искал, но взгляд его проскальзывал мимо нас, как через пустоту. Из его рта вырывались тихие, обрывочные слова: …не… вернусь… к… дочке…       Потом снова пауза и повтор — одно и то же, без конца.       Чуть дальше, возле детской площадки, мы наткнулись на целую группу. Шесть человек, бывших сталкеров, в разном снаряжении, собрались вместе когда-то, и так и застыли в вечной «патрульной» петле. Они шли по кругу, медленно, шаркая ногами, как куклы на испорченных пружинах. Один всё время держал руку на затворе ржавого автомата, дёргая им, пытался передёрнуть затвор, но не мог вспомнить зачем. Другой хрипло бормотал, отрывисто и бессмысленно: …пункт… доклад… очистить…       Мы затаились, пропуская их мимо, и я поймала на себе взгляд Мико. В её глазах было что-то похожее на страх, но не перед опасностью — перед тем, что это были люди. — Не смотри им в глаза, — шепнула я.       Она кивнула и крепче прижала блокнот к груди.       Путь к убежищу занял ещё минут десять. Девятиэтажка, где я когда-то устроила себе «дом», выглядела так же, как и остальные: торцы покрыты плесенью, первый этаж заколочен листами жести, лестничные пролёты виднелись сквозь выбитые окна. Но здесь было тихо, и это было главным преимуществом. — Выглядит… Неуютно, — тихо заметила Мико, разглядывая выбитые окна и граффити на стенах. — В Зоне нет уютных мест, — отозвалась я, с силой дернув заклинившую железную дверь подъезда. — Привыкай.       Запах внутри сразу ударил в нос: смесь старого бетона и плесни. Прелая вонь, от которой захотелось чихнуть. Когда-то тут пахло чужими ужинами и стиранным бельём, а теперь это лишь бледное эхо счастливой жизни.       Подъезд был типичным для таких домов: выцветшие зелёные стены на уровне пояса и белый, облупленный верх. Почтовые ящики на первом этаже — перекошенные, с вырванными дверцами и ржавыми петлями. На стене ещё держалась доска объявлений, где поверх старой бумаги с отпавшими уголками небрежно нацарапано: «УХОДИ, ПОКА МОЖЕШЬ». — Жутковато, — пробормотала Мико, глядя на эту надпись. — Привычное дело, — я начала подниматься по лестнице. — В таких местах часто оставляют предупреждения. Как будто кто-то их читает. — Я бы в таком месте читала исключительно всё. — Не всегда имеет смысл, — ступени отдавались под ногами глухим эхом. — Иногда такие «предупреждения» чисто для испуга. Чтобы отвадить от тайника. — А, — она хмыкнула, взявшись рукой за поручень. Он шатался, скрипя при малейшем давлении. — Дай угадаю, надпись твоя работа? — Молодец, — я обернулась и радостно подмигнула ей. — Пусть лучше все думают, что тут живет нечисть. — Ну, — протянула она. — Частично они будут думать правильно.       Мико громко засмеялась, довольная собой. Я лишь вздохнула, без желания участвовать в язвительной перепалке. Это не будет спором, скорее ласковым обменом колкостями. Но, что-то мне подсказывает, что я не выйду даже в ничью.        Мы поднялись на третий этаж. В углу валялись остатки детских игрушек — пластиковая машинка без колёс и кукла с оторванной рукой. Мико остановилась, подняла её и повертела в руках. — Когда-то тут жила семья, — тихо сказала она. — Представляешь? Дети бегали, кто-то выкатывал коляски или велосипеды, здоровался с соседом… А теперь вот это.       Она аккуратно положила куклу обратно. — Не представляю, — отрезала я, хотя внутри почему-то защемило.       Я не хотела это представлять. Потому что в голове сразу же всплывали отрывки моей собственной жизни, лишённой этих мелких радостей. От того, тоска по дому становилась невыносимой.       На третьем этаже стены покрывала рябь странных подтёков — следы от старой протечки и чьих-то попыток тут пожить уже после катастрофы. Куча пустых банок и окурков у окна говорила сама за себя. — Ты когда сюда впервые пришла, испугалась? — вдруг спросила Мико. — Нет, — солгала я. — Я была слишком занята, чтобы что-то чувствовать.       У многих при одном упоминании «Мёртвого города» кровь стынет в жилах. А когда ты сюда приходишь, особенно впервые, то хочется убежать. И проблема не только в пси-фоне, а в антураже, давящим, старающемся впечатать в потресканный асфальт.       Страшно не потому что мутанты, а потому что ты наедине с собой. Мы, сталкеры, народ с особенностями, каждый со своей странностью и многим опасно оставаться одним в тишине. Среди серых советских многоквартирников и слезливо бормочущих зомби.       Мы дошли до пятого этажа, и я жестом показала держаться ближе к стене. Впереди торчал кусок арматуры. — Осторожно, не зацепись, — сказала я. — Спасибо за заботу, капитан, — усмехнулась Мико, но всё же пригнулась и прижалась к стене.       Лестница на шестой этаж скрипела под ногами, как живая, ноющая от тяжести собственной судьбы. На пролёте кто-то когда-то нарисовал фломастером цветы и сердечки — детская рука, слишком маленькая для этих стен. Слишком юна для тяжести неизбежного будущего. Мико задержалась на секунду, провела пальцами по выцветшей линии. — Вот это… Я хочу зарисовать, — прошептала она. — Зарисуешь потом, — я подтолкнула её к двери. — Так что запоминай и пойдем. Тут лучше долго не стоять.       Дверь квартиры выглядела обшарпанной, но крепкой, с двумя бесполезными замками и дополнительной щеколдой изнутри. Я открыла её, и нас встретила полупустая комната: старая скрипучая кровать у стены, табурет и керосиновая лампа на ящике вместо стола. В углу — аккуратно уложенные коробки с патронами и сухпайками. — Вот оно... Твоё убежище? — Мико произнесла это почти шёпотом, но с каким-то удивлением. — Оно же — временный дом, — ответила я и зажгла лампу.       Свет керосинки мягко разливался по комнате, создавая мнимое ощущение уюта. Маленькая однокомнатная хрущёвка: узкий коридор с облупленными стенами, в углу — вешалка без половины крючков. Дальше — сама комната: старая кровать с продавленным матрасом и полосатым одеялом, стоящая вплотную к стене; рваные обои с цветочным узором, который когда-то был жёлтым, а теперь превратился в бледно-серый. У кровати ковёр на стене, с вылезшими нитками и выцветшим рисунком. Подоконник у окна в трещинах, на нём стояла пустая банка из-под кофе. Когда-то в ней хранили мелочь, теперь окурки.       На полу — старый линолеум с пузырями и тёмными пятнами, которые уже невозможно было оттереть. В углу, рядом с кроватью, стояла тумбочка, на ней аккуратно сложенные две старые книги и подкинуты мной неактуальные карты Зоны. — Вот это… — Мико прошла вглубь, касаясь пальцами потёртого временем ковра. — Так… Жили люди? — Да, — я прислонилась к косяку. — Давно. Хотя, может люди и сейчас так живут. Дальше Зоны я не выезжала. — Это как будто из фильмов про девяностые. Видела пару в английском переводе. У всех были такие квартиры?       Я чуть усмехнулась: — У большинства. Уютно, да? — Знаешь… Да, — она села на кровать, проверила пружины и тихо рассмеялась. — Она так забавно скрипит. Можно я зарисую?       Я кивнула. Она достала блокнот и быстро набросала пару линий. Я смотрела на неё и ощущала странную тяжесть в груди. Какого чёрта ты так радуешься этому старому барахлу? Разве ты не живёшь по-другому? — Эи, а ты бы хотела жить в таком месте, если бы… Не Зона? — вдруг спросила она, не отрывая взгляда от рисунка. — Да, — ответила я слишком быстро, и она подняла глаза. — Правда? Я думала, ты любишь свободу. Не из тех кто привязывает себя к тесной квартире. — Люблю… — я отвела взгляд. — Но иногда… Я просто хочу, чтобы кто-то ждал меня дома. Может тогда я бы и не бегала.       Я не стала говорить больше — это не имело смысла. Здесь, в Зоне, мы можем быть и парой, не просто напарниками, а чем-то большим. Но там — мы из разных миров: успешная журналистка, готовая отвалить сто тысяч зелёных, и человек, не видевший ничего кроме армии и семьи. И последнее — крайне редко.       После возвращения меня ждёт подобная квартира, может даже меньше, учитывая, насколько дорого иметь своё жильё. Я не смогу остаться в доме матери. У меня не будет сил смотреть ей в глаза после всего, что пережила. Не смогу наладить отношения с Макото, которая изначально была против этой идеи.       Безусловно, они обе будут благодарны, но наши отношения всегда были натянуты до предела. А моя поездка в Зону только усугубила всё. И без того сложная Эи в Зоне окончательно перестала быть человеком.       В любом случае я знала, на что шла. Знала, что цена жизни сестры — моё спокойное существование в обычном мире. Там, где люди строят счастье без радиации и не вынуждены носить оружие, оборачиваясь на каждый шорох. Но мне всё равно. Есть вещи, которые нужно сделать, хочешь ты этого или нет. Боишься последствий или нет.       Мико долго молчала, только карандаш тихо шуршал по бумаге. Потом подняла голову и сказала, чуть запинаясь: — Я бы ждала. Даже если это будет вот такое жильё. Даже если у тебя денег нет.       Я усмехнулась, но от этой фразы сжало горло. Ты не знаешь, останешься ли. Ты успешная, у тебя своя жизнь, а у меня только Зона за окном. Это здесь — я сильный сталкер Райдэн. Та, которая проведёт тебя сквозь аномальное поле. Кто встанет между тобой и мутантом. Но там, эти навыки бессмысленны. Там — я отработанный материал. Пропащий человек с приступами агрессии и травмами прошлого. — Ты странная, — выдавила я наконец. — Кто вообще говорит такое? — Я, — ответила она, улыбаясь. Ответила так просто, будто это не требовало доказательств.       А после отложила блокнот и встала. — Можно я… Осмотрюсь? — спросила она, но вопрос звучал скорее как утверждение. — Делай что хочешь, только осторожнее. Тут всё хрупкое, — сказала я, присев на край кровати.       Она подошла к шкафчику, открыла скрипучую дверцу и достала что-то пыльное. Старая фотография в рамке, покрытая тонкой паутиной трещин на стекле: мужчина в свитере, женщина с короткой стрижкой и ребёнок на руках. Все трое смеялись чему-то за кадром. — Эи… Это были те, кто жил здесь?       Я пожала плечами: — Наверное. Нашла её под кроватью, когда впервые сюда пришла. Хотела оставить там же, но решила убрать. Все таки это память.       Мико внимательно рассматривала лица, словно пыталась запомнить их. — Ощущается такой настоящей. Счастье без постановки, — аккуратно поставила рамку обратно. — Я никогда не жила так, знаешь? У нас всё было другое. Семейные фото из отпуска с натянутыми улыбками. — У нас в этом плане было примерно так же, — усмехаясь сказала я, вспомнив, как мама загоняла нас в кадр на фоне моря. Как бурчал отец, желавший вздремнуть на солнце. Как Макото, не хотела выходить из воды ради одного фото. Как я сама предпочитала разглядывать крабов, вместо посиделок с семьей. — Не думаю, — с горечью отозвалась Мико. — Почему же? — У тебя на лице написано другое детство, — слегка улыбаясь сказала она. — Может не эталонная любящая семья, но далеко не похожая на мою. — И какая же твоя? — чуть тише обычного произнесла я. — Та, которая семья лишь перед другими. А дома… — она замялась, отводя взгляд. — А дома мы были чужими. Мама и папа не спали в одной спальне. Во мне их интересовал только успех фамилии. Знаешь, семья в которой совместная поездка – повод для фото, которые опубликуют в журнале. Иллюзия двух людей, поженившихся ничего не зная друг о друге. И во всей этой вакханалии ребенок — плод не любви, а долга перед старшими. — О, — я стыдливо отвернулась. — Не хотела, чтобы ты вспоминала что-то подобное… — Всё нормально, — Мико повернулась ко мне, улыбнулась так, как умела только она. Вроде бы и счастливо, а вроде бы сейчас рухнет. — В конце концов, мне даже приятно, что ты поинтересовалась. Обычно, ты задаешь мало вопросов. — Мико… — Не кори себя за то, к чему ты не имеешь отношения, — она подошла ближе, повернула меня на себя. Заставила смотреть на неё, будто я нашкодивший щенок. — Не всё подвластно тебе.       Меня коротнуло, по телу пробежала дрожь, а руки сами обняли её. Она права. Всегда права, когда говорит обо мне. И от этого одновременно радостно и тошно. Радостно, что ей не плевать, что она ищет во мне то, что для других навечно останется тайной. Тошно, от того, как легко она ломает вековые стены и как много мусора разгребает по пути. — Ну же, — почти ласково произнесла она. — Спроси ещё что-нибудь. — Когда ты уехала от родителей? — я проглотила стыд, чтобы подыграть ей. Чтобы она могла оставаться сильной, когда этого хочет. — Как только получила диплом. Хотела швырнуть его матери на стол, чтобы доказать, что я чего-то стою и без неё, но немного не успела, — она горько усмехнулась и положила голову мне на плечо. — Она умерла за пару месяцев до защиты, так что бесполезная Мико так и осталась никем в её глазах. — Не говори так, — не подумав выпалила я. — Уверена, она была с тобой строга, но любила тебя. — Было бы славно, будь это так. Но не помню, чтобы слышала от неё нечто подобное. — Иногда наши родители выбирают своеобразные методы воспитания, — я улыбнулась, вспоминая отца. Любой назовет его чудовищем, бьющим своих детей. Согласна с ними, но не могу не понимать его. Он просто такой человек. И ему не дали шанса исправиться. — Интересная у нас пара взрослых с детскими травмами получилась, — она прикрыла глаза, крепче прижимаясь, не желая отпускать. — Одна пережила физическое насилие, другая моральное. И что же хуже? — Всё говно, — смеясь ответила я. — Всё говно, — с тем же смехом, на выдохе повторила Мико. — Я хочу ещё осмотреться, отпустишь?       Я кивнула. Она пошла дальше на крохотную кухню, а я за ней. Кухня была тесной настолько, что двум людям стоять в ней бок о бок было проблемой. Узкий подоконник, облупившаяся краска на рамах, плитка в цветочек с выбитыми уголками. На столе — алюминиевая кружка и пара ложек, напротив — газовая плита, подключённая к красному баллону. Запах металла и старого жира смешивался с чем-то сладковатым — старым вареньем, забытым в шкафчике. Здесь всё осталось таким, как его оставили прошлые жильцы. Даже посуда в раковине — не мытая, покрытая ржавчиной и плесенью. — Боже, она крошечная, — удивилась Мико. — Ты тут что-то готовила? — Пару раз, и не осталась довольна результатом. Зря только газовый баллон притащила.       Когда-то мне хотелось почувствовать уют. Тепло дома, которое ещё не стерлось из памяти. Я цеплялась за это, в надежде сохранить хоть каплю этого чувства. Теперь уже нет — это бессмыслица, пустая трата времени на никому ненужные сантименты и страдания по дому. — Но всё же… — она коснулась подоконника. — Уютно. — Если ты называешь уютом газовую плитку и холодный линолеум — то да, уютно, — усмехнулась я.       Мико подошла к окну, посмотрела на пустой двор с ржавой горкой и перекошенными качелями, где вместо детского смеха звучал только стук ветра по металлу. — Ты жила здесь дольше одного дня? — спросила она тихо. — Да, — ответила я, глядя в пол. Я создала себе иллюзию «обычной» жизни, хотела пожить пару дней, но радости это не принесло. Ведь нет смысла в доме, в котором тебя никто не ждёт.       Она обернулась и улыбнулась: — Ну, — протянула она, — жаль, что меня не было рядом.       Мико засмеялась, почти играючи со мной и моими чувствами. Я знаю, она делает это специально, но это и есть та точка притяжения к ней. То, что умеет делать только она. То, как она ловко касается вещей, покрытых многолетней пылью.       Каждая её игривая улыбка — оскал. Голос — вино. Не знаю, как перед этим можно устоять. Как живут другие рядом с ней, не мечтая стать для неё кем-то важным. Тем, кому она будет шептать слова о любви посреди ночи. Тем, кого она будет ждать дома в любой ситуации.       Мико вышла с кухни, пошла осматривать старый сервант.       Я опустилась на шаткий табурет, который едва не сложился подо мной. Стол у стены был покрыт тонким слоем пыли. Я достала сигарету, чиркнула спичкой, задержала дым в лёгких и медленно выдохнула в сторону разбитого окна. Взяла жестяную банку, чтобы не скидывать пепел на пол.       Сзади послышались лёгкие шаги. Мико вошла, держа в руках что-то маленькое. — Смотри… — она протянула мне деревянную лошадку на колёсиках с облупившейся голубой краской по бокам.       Я посмотрела на игрушку, потом на её пальцы, аккуратно сжимающие старое дерево. — Жаль, что малыш не смог вернуться за ней, — тихо произнесла я и потянулась к пепельнице, но Мико остановила мою руку. — Ты опять куришь, — сказала она не с упрёком, а как будто просто констатируя факт. — Успокаивает, — коротко ответила я и затушила сигарету, не докурив до середины.       Мико шагнула ближе, посмотрела на меня пару секунд, затем неожиданно устроилась прямо у меня на коленях, прижимая лошадку к груди. — Что ты… — я не успела договорить. — Просто… Сиди, — тихо сказала она.       Я положила руки ей на талию. Её тепло казалось чужим для этого мёртвого места, и это было больно. Почти невыносимо видеть её в этих декорациях. — Ты ведь не против? — спросила она тихо, чуть повернув голову. — Нет, — ответила я и едва заметно улыбнулась. — Просто… Неожиданно. — А я подумала, что тебе нужно, чтобы кто-то был ближе. Хотя бы чуть-чуть. — Ты сама-то в этом уверена? — я приподняла бровь. — Я чувствую как ты крепко держишь меня, — она посмотрела прямо в глаза, казалось проверяя, не оттолкну ли я её. Улыбнулась, словно убедилась в собственной правоте. — Потому что не хочу, чтобы ты уходила, — тихо призналась я. — Тогда давай хотя бы в этой квартире сделаем вид, что мир нормальный. Хоть на пару минут. — Это сложно, — я выдохнула, глядя на облупленные обои. — Попробуй ради меня.       Попробуй ради меня…       Простая просьба, сказанная почти шёпотом. И почему от неё внутри так сжимается?       Я держала её на коленях и чувствовала тепло её тела, лёгкое биение сердца через ткань комбинезона. Что я могу дать ей взамен? Вот этот пыльный угол, старую игрушку, сигаретный запах и жестяную банку вместо пепельницы?       Мико могла бы быть где угодно — в своей редакции, писать статьи о чём-то важном и вечном, в тёплой квартире с окнами на центр города. У неё наверняка есть своя мягкая постель, дорогущая техника, облегчающая жизнь. Всё, что её душе угодно, а не вот это: облупленные стены, потёки на потолке, коврик с вытертым до дыр рисунком и окно, сквозь которое гуляет сквозняк.       Я ей что, могу предложить? Вот этот табурет, шаткий стол и сухпайки? Или может чисто сталкерские приключения, заканчивающиеся выжженными мозгами или потерей жизни?       Я вспомнила её смех, её удивлённый взгляд, когда мы впервые остались вдвоём после «Янтаря». Тогда я боялась её прикосновения, а сейчас боюсь того, что однажды она встанет и уйдёт. Просто потому, что всё это — не её мир. Потому что я сама не умею жить нормальную жизнь. Не умею строить, только разрушать и уходить дальше.       Подпускать её ближе — изначально было ошибкой. Я знала, что, сломавшись один раз, буду постоянно думать только о ней. Стена, что я выстроила, рухнула, как картонка при ветре. Расстояние, которое я держала — пропало по моей собственной инициативе. Из-за моей слабости. Из-за того, что не смогла справиться с влечением к ней. Теперь же только и думаю о том, что она наиграется в сталкеров и исчезнет.       Но сейчас она сидит, обнимает лошадку, будто это не просто кусок дерева, а жизнь о которой она мечтает. Не отстраняется, наоборот — ближе прижимается. Обманчивая надежда, что я и есть её место покоя.        Почему? Что она видит во мне, чего я сама не вижу? Зачем ей это «убежище», этот человек, который даже от сигарет избавиться не может?       Я крепче обняла её, позволила голове чуть опуститься на её плечо. Почувствовала, как она сжала мою руку — отвечала на мысли, которых даже не слышала.       Если это всего лишь минутное затишье в мёртвом месте — пусть оно будет. Пусть хотя бы на минуту я поверю, что всё не зря.       Она чуть повернулась, ласково посмотрела, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сомнения — только спокойное, тихое принятие меня. — Эи, — произнесла она шёпотом. — Что?       Она наклонилась и легко коснулась моих губ. Поцелуй был коротким, почти невесомым, но от него внутри щёлкнуло что-то зажатое и напряжённое.       Я ничего не сказала. Просто позволила себе прижать её чуть крепче, вдохнуть запах её волос — неестественно сладкий, совсем не подходящий этому мёртвому месту.

***

      Мы вышли из квартиры, стараясь даже дверь не закрывать громко. Она щёлкнула почти бесшумно, но всё равно резанула по нервам, как выстрел. Я поймала себя на мысли, что задержала дыхание — привычка, выработанная за годы в Зоне: если хочешь выжить, научись быть тенью.       Тишину во дворе разбавляло неспешное бормотание зомбированных, слоняющихся по улицам. И под стать их судьбе, солнце пробивалось сквозь серое небо в виде мутного пятна, разливая блеклый свет по облупленным фасадам. Не делая это место ни капли привлекательным.       Мико шла рядом, молча и чуть приподняв ворот комбинезона, как будто это могло защитить её от всего сразу. Она держала в руках блокнот, но не рисовала — только сжимала, словно талисман. Я сказала, что ей не стоит держать оружие наготове, учитывая прошлые обстоятельства: случайный выстрел из-за того, что она перенервничает — непозволителен. Поэтому я позволила шастать с блокнотом в руках и зарисовывать всё, что вздумается, пока это не угрожает её жизни. Временами её пальцы едва касались моей ладони, когда она резко останавливала меня возле очередных развалин. В другой ситуации я бы улыбнулась, но сейчас всё внутри сжималось в узел.       Вот бы почувствовать тепло её рук за периметром. Без постоянной тревоги и оглядок на шуршащие кусты.       Мы миновали старую детскую площадку: ржавую горку, сломанные качели и полуразвалившийся турник. Мимо нас медленно прошёл зомбированный. Один из тех, кто бродит здесь уже давно, возможно — один из первых пришедших в Зону. Его глаза были пустыми, кожа на лице натянута, будто пересохла. Он бормотал что-то невнятное и тянул руку вперёд, но не к нам, просто в пустоту, словно вспоминал кого-то или что-то.       Мико непроизвольно замерла. Я коснулась её плеча и тихо шепнула: — Не смотри ему в лицо. Иди.       Она кивнула, не задавая вопросов, и двинулась дальше.       Зомби прошёл в полуметре от нас, даже не повернув головы. Запах от него — смесь гнили и земли, ударил так, что захотелось зажать нос, но я лишь сжала зубы.       Мы свернули на улицу, где асфальт давно вздулся буграми и трещинами. Между ними прорастала тонкая травка, и от этого место казалось ещё более мёртвым: природа пыталась вернуть себе территории, но только уродовала их, смешиваясь с творением человека. Впереди, у обломков автобуса, сидел ещё один «житель» — зомбированный сталкер в рваном камуфляже. Он подбирал невидимые предметы с земли и складывал в вымышленный рюкзак. — Господи… — прошептала Мико едва слышно. — Они же как… Дети. — Есть такое, — ответила я сухо. — Или как старики, которым осталось уже пару месяцев.       Зомбированный вдруг поднял голову, но не на нас, а куда-то в небо, и замер. Мы прошли рядом, стараясь не скрипнуть ни одной деталью снаряжения. Он остался сидеть на месте, бормоча что-то про «заряд батареи» и «северный переход».       Мы остановились на перекрёстке. Слева тянулись руины частных домов — чёрные каркасы крыш, печи, каменные фундаменты, заросшие травой и мхом. Справа, за провисшей сеткой, начинался небольшой парк с полуразрушенными лавочками. Когда-то тут явно было красиво: аллеи, клёны, дорожки из плитки. Теперь плитку разнесло, деревья искривило, а в центре парка, как чёрная метка, зияла воронка от какой-то давней аномалии. — Как ты вообще первый раз сюда попала? — тихо спросила Мико, когда мы остановились у очередного сломанного указателя. — Лучше тебе не знать, — ответила я честно. — Работа, о которой я до сих пор жалею. Я жила здесь, потому что на тот момент это место было самым удобным. Удобнее, чем любая сталкерская база. — Удобнее? Такое место? — Здесь нет лишних глаз. Даже зомбированные — это фильтр. Случайных людей тут не бывает.       Она ничего не сказала. Только крепче сжала блокнот.       Мы двинулись дальше, к линии гаражей на горизонте. И в этот момент я поймала себя на том, что уже не слышу шагов зомбированных позади. Будто они исчезли, растворились. И от этого стало только хуже.       Гаражный кооператив встретил нас запахом ржавчины. Ряды железных боксов тянулись вдоль улицы, образуя коридор. Двери, кое-где сорванные, болтались на петлях, скрипели при каждом дуновении ветра. Кое-где кусты пролезли сквозь бетон, разрывая его на части. — Тут раньше машины держали? — спросила Мико шёпотом. — Да, — ответила я так же тихо. — Теперь тут только пустота и несколько аномалий. Держи правую сторону, а я посмотрю слева.       Мы двигались вдоль рядов, шаги почти не издавали звука на потрескавшемся асфальте. Впереди, за двумя поворотами, мелькнул свет. Я подняла руку, показывая «стоп», и присела, глядя через щель между гаражами.       У костра сидела четвёрка зомбированных. Они выглядели необычно. Снаряга почти цела, оружие висело на ремнях, на лицах не было привычных гниющих пятен и серости. Только глаза выдавали их состояние — пустые, без фокуса, как у людей, глядящих сквозь мир.       Один сидел, склонив голову, и медленно водил ладонью по стволу автомата, проверял, чист ли он. Второй, напротив, держал в руках кружку и что-то бормотал себе под нос:…пятьдесят… фильтр… батареи… артефакт…       Голос был хриплым, не говорил, а кашлял.       Мико едва заметно дёрнулась, прижалась ко мне плечом. Я тихо шепнула: — Всё нормально.       Третий зомбированный вдруг повернул голову в нашу сторону. Лицо — обычное, человеческое, как у любого сталкера на базе. Только губы беззвучно двигались, повторяя одно и то же: «дверь… дверь… дверь…». Я почувствовала, как Мико затаила дыхание. Они сидели вокруг костра, как будто просто отдыхают после рейда, как обычные сталкеры после долгого похода. И в этом было что-то жуткое: Зона оставила в них привычки, движения, но забрала всё остальное. — Ужас… — выдохнула Мико почти неслышно. — Они ничем не отличаются от остальных сталкеров. Они как мы. — Они были как мы, — поправила я тихо. — Пока не полезли туда, куда не стоило.       Мы замерли ещё на минуту, наблюдая, как один из них подбрасывает в костёр обломок доски, не сводя глаз с огня, словно это было единственное, что держало его «живым». Потом я жестом указала: «уходим». Мы двинулись вдоль другой линии гаражей, обходя это место стороной.       Когда огонь костра и их бормотание скрылись, Мико едва заметно вздрогнула и сказала: — Эи, а нас может так же? — Нет, — отрезала я слишком резко и сама услышала, как звучит мой голос. — Мы знаем, когда остановиться. Я знаю, сколько таблеток тебе пить, чтобы ты никогда не повторила их судьбу.       Ответа не последовало, да и он не требовался. Сжала мою руку сильнее, пытаясь спрятать собственный страх, а после приняла ещё таблетку.       Зомби… Я давно перестала воспринимать их как врагов. Враги делают выбор, враги осознают, куда идут и зачем. Эти — просто существуют. Ни туда ни сюда, слоняются пустые оболочки из-под человека.       Раньше я думала, что это страх. Что мне просто жутко убивать тех, кто когда-то был человеком. Но оглядываясь на свой опыт поняла — нет. Я их жалею.       Убивать мутанта легко: он рычит, рвёт, идёт на тебя. Это только кости, мясо и бешенство. Но зомби, они же всё ещё ходят по привычным маршрутам, всё ещё сидят у костров, бормочут забытые слова. Это не враги. Это тени людей, которых я никогда не знала и которых больше нет.       Мы свернули во двор, где асфальт давно превратился в одно большое пятно мха. На площадке стояли перекошенные качели и металлические столбы с выгоревшей синей краской, на которые натягивали верёвку, чтобы сушить бельё или выбивать ковры. Рядом, у стены, лежал чей-то старый рюкзак, почти полностью вросший в землю. Мико остановилась на секунду, достала карандаш, зарисовала и пошла дальше, не говоря ни слова.       А я думала о том, как же тонка эта грань. Иногда я сама думаю чужими словами. Иногда во сне вижу вспышки света, которые никогда не происходили. Иногда я слышу тихое, ровное радио — несуществующее, но всегда где-то рядом. Я привыкла к этому шуму, к этому давлению в висках, оно для меня как дыхание.       Поэтому пси-поля меня не убивают. Может, они медленно, но верно превращают меня в такого же зомби? Мой мозг уже ненормален, уже мутирован, изменён до такой степени, что я не чувствую того, что ломает других. Уроды на «Янтаре» сказали: «Вы — уникальный случай». Только жаль, что это не комплимент, а приговор.       Мы вышли к скверу. Когда-то здесь, наверное, гуляли люди, катали коляски, смеялись дети. Теперь — только обломанные скамейки и одинокий памятник без головы. На его постаменте кто-то оставил пустую банку тушёнки. То ли символизм, то ли просто намусорил. Мико остановилась, провела пальцем по ржавым буквам на табличке, но ничего не сказала.       Я глянула на неё и поймала себя на том, что держусь за неё слишком крепко. Боюсь потерять и наивно хочу верить, что она никогда не уйдет. Может, потому что в ней — всё, что удерживает меня от того, чтобы слиться с этим городом, раствориться в его тишине. Мой якорь на Большой земле, ради которого я буду грызть асфальт зубами, чтобы вернуться домой.       Когда-то меня посещала мысль, что отдав артефакт сестре, просто вернусь в Зону доживать жизнь. Умру рано и ладно, проживу долго, тоже не плохо. А теперь, стало как-то сложнее. Смотрю, как Мико таскается рядом и не могу представить будущие. Не могу привычно выстроить план. С её приходом стало столько переменных, что несколько вариантов превратились в ничего.       Примет ли она мою болячку? Будет ли ждать каждый мой самоубийственный отъезд? Может и будет, но заслуживает ли тех переживаний?       Мы свернули к плотной застройке: панельные стены девятиэтажек поднимались над головой, словно молчаливые свидетели всего, что произошло. В окнах — пустота, в некоторых ещё болтались обрывки штор. Под подъездом сидел ещё один зомбированный, молодой, совсем «свежий». На коленях у него лежал раскрытый блокнот. Он медленно проводил пальцами по страницам, пытался читать, но слова уже ничего не значили. — Эи… — тихо сказала Мико, но я только покачала головой. — Не смотри на него. Пошли.       Мы шли дальше, и с каждой улицей я всё сильнее чувствовала это странное ощущение: смесь жалости и усталости. Я могла бы убить любого из них одним движением, и когда-то делала это. Когда не понимала, что они на самом деле ближе ко мне, чем любой другой сталкер. Что они человечнее, чем мы все в Зоне. Даже сейчас, держа пальцы на курке, я знала: если они не нападут — я не выстрелю.       Зона всех забирает. Одних быстро, других медленно. А этих — оставила наполовину, словно специально, чтобы мы помнили, что есть вещи хуже, чем смерть.       Мы свернули в узкий проезд между домами, где асфальт давно превратился в глину и мелкий мусор. Мико пару раз останавливалась — её внимание цеплялось за детали: ржавый велосипед, перевёрнутый вверх колёсами, или табличку с названием улицы, где от букв остались только тени.       Ветер здесь гулял странно: он то утихал, то вдруг поднимал облака пыли, и всё это в абсолютной тишине, где не было даже привычного шорканья зомби. Лишь где-то вдалеке щёлкнула аномалия — и тут же стихла.       Я шла чуть вперёд, крепко держа оружие. Чувствовалось давление в висках — лёгкое, ровное, как дыхание огромного зверя, который спит под землёй. Это ощущение я знала давно и давно с ним смирилась, но рядом с Мико хотелось хотя бы сделать вид, что оно неважно.       Мы вышли к перекрёстку, где дорога была разодрана воронкой — явно старая аномалия, которая давно погасла. Вокруг валялись остатки автомобилей: кузов «Жигулей» без крыши, с торчащими прутьями арматуры, и старый «РАФик», заросший мхом и плющом.       Мико вдруг остановилась, прищурилась и пошла к обочине: — Эи, это разве не…       Я подошла ближе и сразу поняла, что привлекло её внимание: на куске арматуры висел обрывок ткани. Ярко-оранжевый, со светоотражающей полосой. — ССП, — тихо сказала я, присев и потрогав ткань. — Костюм экологов. — То есть один из них? — уточнила Мико, и в её голосе уже не было обычной лёгкости. — Похоже на то, — сказала я, встала, бросив быстрый взгляд по сторонам. — Пошли, может быть, что-то ещё осталось.       Мы двинулись по направлению, куда тянулся этот обрывок. Следы были редкие: кусочек пластика от фильтра респиратора, вырванный кабель от датчика и другая мелочевка тянулась в сторону ближайшего двора. Мы нашли его в проходе между двумя гаражами — одинокое тело в оранжевом «ССП-экологе».       Тело лежало неловко, будто он пытался в последний момент удержаться на ногах и упал, вытянув руку вперёд. Шлем защитного костюма был пробит — в разлом вошёл тонкий ржавый стержень арматуры, торчащий из земли под странным углом. Он прошёл насквозь, и тонкая полоска запёкшейся крови тянулась от пробитого забрала к побитому асфальту. Оранжевый «ССП-эколог» был поцарапан, в нескольких местах покрыт тёмными пятнами, то ли грязь, то ли кровь изнутри.       На перчатках были следы земли, застрявшие в швах, а на ботинках куски обрывистого корня, словно он цеплялся за каждый сантиметр почвы, прежде чем упасть. Лицо за треснувшим визором было плохо видно, но даже через искривлённый пластик угадывалась застывшая гримаса не страха, а растерянности. Как будто он до последнего не верил, что Зона способна убить так буднично и просто.       Я поймала себя на мысли, что этот человек мог жить, если бы споткнулся на пять сантиметров левее. Такая смерть всегда раздражала больше, чем любая перестрелка или схватка с мутантом. Там ты понимаешь, за что сражаешься. Здесь же Зона просто решила напомнить, кто она есть. — Ужас, — Мико поморщилась и сделала два шага назад.       Она всегда так, когда близко видит трупы. Я не могу её винить, хоть она и должна была уже привыкнуть. Но если честно, можно ли к этому вообще привыкнуть? Я привыкла сразу, но и на Большой земле меня это особо не волновало. — Не смотри, — спокойно сказала я, снимая его с арматуры.       На герметичных костюмах учёных не было карманов, они носили пояс, на который крепили не больше двух подсумков: один для патронов, второй для мелкой техники вроде КПК.       Я пошарилась внутри: дозиметр, детектор и сам КПК. Последний работал исправно, правда батарейки почти сели, но чтобы прочитать пару записей должно хватить.       Щёлкнула, включила. В журнале — полно научной возни: формулы, заметки и наблюдения. Почти всё это непонятно простому, далёкому от науки человеку.       Из всего, что я смогла разобрать — упоминание артефакта, который экспедиция нашла несколько дней назад. — Ты сможешь понять что-нибудь? — обратилась я к Мико, протягивая КПК.       Из нас двоих, она разбиралась во всей этой научной чепухе, поверхностно, но всё ещё лучше меня.       Она листала записи и вслух проговаривала понятное:       «Обнаружен объект неизвестного типа, рабочее название «Пульс». Структура нестабильна, фиксируются короткие пси-выбросы. На сознание не влияет или влияет слишком слабо, чтобы определить без стационарного оборудования».       «Пробуем транспортировку. Радиационного фона у артефакта не замечено, поэтому в контейнере нет надобности, но я настаиваю, чтобы мы поместили его в СИМК. Контейнер оставляю при себе, так как остальные члены группы ведут себя странно. Симптомы у группы: кратковременные провалы памяти, ощущение присутствия кого-то рядом. Один из охранников сообщил, что слышал голоса. Замерили фон — в пределах допустимого, но явно не чисто. Возвращаемся в бункер».       Она закончила читать, а у меня быстро сложился пазл в голове. — Настроение, если честно, — со смехом сказала Мико, — забрать этот КПК и сматываться отсюда. Я не хочу опять играть в игру с пси-полями и аномалиями. — К сожалению, у нас нет выбора, — с той же усмешкой ответила я. — Сахарову наверняка нужно больше, чем один КПК. — Пусть пошлёт отряд тех мужиков в красно-чёрных комбинезонах. Почему мы? — Добро пожаловать в сталкерскую реальность: хочешь что-то — работай. Старик не дурак, он специально не рассказал всё, чтобы точно заставить меня согласиться. Плюс он знает, как мне нужна информация об Оазисе. — Мудак, — неестественно грубо отозвалась Мико. — Ладно, тогда с чего нам начать? — Надо найти этот контейнер, пока не стемнело. Желательно — остальную группу, но что-то мне кажется, что они уже зомби. — Я уже жалею, что отказалась ждать тебя в бункере, — усмехнулась она, убирая КПК учёного в мою разгрузку. — Ты была права, когда говорила об опасности. — Ничего себе, — я хотела воскликнуть, но сказала это тихо, не привлекая внимания местных жителей. — Мико, можно я запишу это на диктофон и буду включать его каждый раз, когда ты споришь со мной? — Только попробуй, — буркнула она, мягко стукнув меня кулаком в плечо.       Мы пошли дальше по следам, и с каждым шагом город нагнетал всё больше и больше. Зомбированных стало значительно меньше, будто кто-то отстрелил их, очистил улицы. А потом убрал тела, чтобы те не мозолили глаза. Это было странно, но времени на раздумья не было.       Контейнер нашли недалеко — в развалинах старого двора, у перевёрнутой детской горки. Он лежал прямо на земле, словно кто-то бросил его наспех. Поверх крышки виднелись мелкие трещины, но замок был цел. Никаких опознавательных знаков или наклеек — обычный СИМК, который можно купить у любого торговца в Зоне. — Ну хоть не сгорело, — пробормотала я, бросая косой взгляд на «жарку» неподалёку. — Оно… Странное, — сказала Мико, присев рядом и проведя пальцами по металлической поверхности контейнера.       Я промолчала. От контейнера действительно веяло чем-то чужим, то ли остаточным пси-фоном, то ли просто игрой воображения. Обычно такой прятал свойства всех известных в Зоне артефактов, но кто сказал, что находка учёных похожа на что-то из уже изученного? Скорее всего, СИМК не справляется с пси-излучением. — Забираем и уходим, — сказала я. — У нас ещё впереди поиски остальных. — Ты правда думаешь, что мы их найдём живыми? — голос Мико дрогнул, хотя она пыталась скрыть тревогу. — Нет, — честно ответила я. — Но хотя бы узнаем, что с ними произошло.       Мико кинула контейнер в мой рюкзак, и я почувствовала знакомое ощущение — город начал нас рассматривать внимательнее. Лёгкое давление на висках усилилось, и я краем глаза заметила, как тень Мико странно вытянулась вдоль стены, будто принадлежала не ей. Я моргнула и всё пришло в норму. — Пошли, пока не стемнело, — сказала я, не озвучивая увиденное.       Не удивлюсь, если Зона опять играет с моим воображением, пытаясь настроить меня против журналистки. Всё как в прошлый раз, но только сейчас я могу держать себя в руках. Где-то Зона не доигрывает.       Я едва заметно хмыкнула, шагая вперёд.       Мы вышли ко двору ещё одного жилого блока. Подъездная дверь зияла пустотой, её вырвали вместе с петлями, но внимание сразу привлекли фигуры у входа.       Пятеро. Двое в оранжевых «ССП-эколог», трое в стандартных сталкерских комбинезонах охраны. Они сидели и стояли так спокойно, что в груди на секунду кольнуло странное чувство: мы всё-таки нашли живых. Один учёный стоял, держа в руках детектор и медленно проводил им по воздуху, что-то искал. Второй сидел на бетонной плите у подъезда и смотрел в планшет, пальцы лениво водили по сенсорной поверхности. Из троих охранников один держал автомат на коленях и уставился в пустоту, второй перебирал магазины из разгрузки, а третий что-то писал в блокноте. — Живые? — вырвалось у меня почти шёпотом. Сердце толкнулось в груди, а ноги сами сделали шаг вперёд. Хотелось позвать их, спросить, как они выжили, и почему сидят вот так, словно ничего не случилось. — Эи, стой, — прозвучал тихий, но твёрдый голос Мико. Она перехватила меня за плечо.       Я обернулась. Она кивнула в сторону охранника с блокнотом, тот склонил голову. Медленно, слишком медленно, и продолжал чертить что-то на пустой странице, хотя ручка давно перестала писать. — Они не живые, — произнесла она почти неслышно.       Я присмотрелась внимательнее и заметила детали: пустые взгляды, вялые движения, мелкое нервное подрагивание кистей у учёного с планшетом. И самое главное — погасший экран. Всё сразу встало на свои места. — Зомбированные, — выдохнула я.       Группа не обратила на нас никакого внимания. Учёный с детектором всё так же водил им в воздухе, а охранник механически вставлял магазины в разгрузку и снова вынимал их, повторяя одно и то же движение, как заевшая запись. — Как думаешь, они были из той же группы? — спросила Мико, стараясь не повышать голос. — Похоже на то, — ответила я. — Часть экипировки совпадает.       Мимо нас прошёл слабый порыв ветра, и зомби даже не дрогнули. Мир для них существовал где-то далеко, за стеной, а они остались по эту сторону навсегда.       Я остановилась на секунду, глядя на охранника с блокнотом. Он сидел, согнувшись вперёд, и продолжал водить ручкой по бумаге. Страница была порвана, почти стёрта в одном месте, но он не останавливался. Каждое движение было одинаковым, выверенным, словно тело само помнило, как это делать, а мозг уже давно выключен. — Эи… — тихо позвала Мико, но я всё равно сделала ещё один шаг ближе.       Хотелось подойти, хотя бы заглянуть в этот блокнот, посмотреть, что он пишет. Глупая мысль, знаю, но что-то в этой картине било прямо в грудь. Когда-то это был живой человек, с его привычками, с его мыслями, а теперь только оболочка, которая зачем-то всё ещё записывает пустоту.       Я поймала себя на том, что сжала рукоять автомата так сильно, что побелели костяшки пальцев.       Лучше умереть, чем закончить как они. — Эи, пойдём, — твёрже повторила Мико, уже беря меня за локоть.       Я оторвалась от этой картины и только кивнула. Сердце всё ещё сжималось от странной жалости. Чудовище внутри меня с лёгкостью нажмёт на спусковой крючок, если речь пойдёт о мутантах или людях, но вот перед такими я всегда стопорюсь.       Мы обошли их по дуге, стараясь не создавать ни звука. Зомби даже не повели головой. Учёный продолжал «искать» что-то детектором, а охранник впустую перебирать магазины.       Я шла дальше, но к спине липло ощущение, что я только что прошла через собственное отражение. Эти люди ещё недавно смеялись, спорили и обедали. А теперь они даже не знают, кто перед ними. И ведь в этом нет злости, нет ненависти к нам. Просто пустота. Меня всегда пугала эта тишина. Не аномалия, не разорванный криком мутант — тишина, в которой всё равно есть чьё-то дыхание, чужие шаги и глаза, которые не смотрят, но всё равно видят. Я стараюсь не думать, что и сама могу однажды вот так сидеть на асфальте, сжать в руках какой-нибудь прибор и вечно ждать, когда он сработает.       Мы свернули к разрушенной ограде детского сада — плитам с облупившейся голубой краской и ржавыми кольцами качелей. Через пролом в заборе прошли во двор и углубились в тень, где асфальт уже давно съела трава и корни.       Я всегда думала, что мутанты — это враг, которого нужно убивать быстро, без размышлений. Они чужие, они против нас. Зомби же… Это наши. Когда-то они говорили теми же словами, что и мы. Когда-то у них были семьи, желания, привычки. А теперь они просто фон для Зоны, как ржавые машины или разбитые подъезды.       Некоторые сталкеры специально охотятся на них. «Лёгкая добыча», говорят. Патроны у них всегда есть, снаряга иногда целая, хабар на продажу. Я понимаю их логику, но у меня каждый раз руки не поднимаются. Я могу выстрелить в живого человека, если он наведёт на меня ствол. Могу прирезать мутанта, который бросится из тени. Но вот этих я прохожу мимо. Потому что мне кажется, что я всего в одном шаге от того, чтобы оказаться среди них.       Ещё один поворот и мы вышли к узкому переулку, заросшему бурьяном. Трубы отопления торчали из земли, как сломанные рёбра, а стены домов были исписаны старыми граффити. Мико шла чуть позади, иногда поглядывала на меня, но молчала.       В моей голове всегда есть этот страх: что если всё-таки случится выброс похуже обычного? Что если моя голова наконец-то сдастся, и я перестану быть собой? Я ведь знаю, как близко стою к этой черте. Болезнь дала мне возможность ходить там, где другие теряют сознание, но какой ценой? Иногда мне кажется, что Зона просто ждёт. Смотрит, улыбается и ждёт, когда я сама сделаю последний шаг в её сторону.       Мы вышли к пересечению улиц. Слева тянулись гаражи, справа — остов магазина «Главторг» с выбитыми окнами.       В голове вертелась одна мысль: «Эти учёные… Они ведь тоже думали, что всё держат под контролем».       Я стиснула зубы, крепче перехватила автомат и повернула к тропе, ведущей на выезд из города. Хотелось побыстрее уйти отсюда, пока Зона не решила забрать ещё кого-то.       Но что-то было не так. Воздух стал слишком плотным, шаги отдавались слишком громко. Даже зомби поодаль казались притихшими, как перед грозой.       И тогда я увидела их.       И, конечно, они не прятались. Стояли посреди дороги так, словно ждали кого-то очень конкретного. Меня.       Пятеро. Камуфляж ровный, чистый, бронежилеты — без вмятин и грязи — не местная шушера, не охотники за мусором. Наёмники. Их шаг не слышался до самой последней секунды. Они знали, что я не стану стрелять. — Ну ни хрена себе, — хмыкнул тот, что стоял в центре, широко расставив ноги. Тесак. Его голос я узнала сразу. — Вот это встреча. Райдэн, да ты жива?       Он усмехнулся так, что захотелось врезать. Остальные стояли чуть полукругом, оружие держали небрежно, но направленным в мою сторону. — Что тебе надо, Тесак? — сухо спросила я.       Он пожал плечами, но шагнул ближе, разглядывая меня как вещь на витрине. — Мне? Я, можно сказать, просто дежурю. Мы тут, знаешь ли, услышали, что по сектору ходит старая знакомая с долгами за спиной, и решили встретить. По старой дружбе. — По дружбе? — переспросила я, чувствуя, как медленно напрягаются плечи. — Конечно, — ухмылка стала шире. — Скажи, Райдэн… Ты же не просто так сюда приперлась, да? Ну не просто же ради прогулки. Я даже знаю, что именно у тебя есть.       Он поднял руку, сжал и разжал пальцы. — Давай не будем затягивать. Контейнер.       Я молчала секунду, и тишина между нами стала почти осязаемой. Мико сзади сделала шаг, словно собиралась что-то сказать, но замерла. Она не понимала, что происходит, а я не могла объяснить — не здесь и не сейчас. — Ты ведь не думаешь, что сможешь уйти? — добавил Тесак мягко, почти дружелюбно, но от этого его слова звучали хуже угрозы. — Мы ждали тебя, Райдэн. Мы знали, куда ты пойдёшь и с чем вернёшься. Я знал о твоём появлении ещё до того, как ты зашла под купол Мёртвого города. — Я не понимаю, о чём ты. Просто пропусти меня, — произнесла я. — Деньги выплачены. Что вам ещё нужно? — Не-а, — качнул он головой. — Бабки — вторично. Мы просто заберём то, что нам нужно, и всё. Никто не пострадает… Если ты не начнёшь умничать.       Я выдохнула: сопротивляться им бесполезно, особенно с Мико за спиной. Да даже если бы я была одна и чудом убила этот отряд, то жила бы постоянно, оборачиваясь. Я медленно сняла сумку, достала контейнер и протянула. Он взял его так, словно всегда знал, что я отдам добровольно. — Вот, другое дело, — сказал он и усмехнулся. — Всё ещё умеешь принимать правильные решения.       Тесак повертел контейнер в руках, словно взвешивая его. Остальные наёмники всё так же стояли полукругом, не сводя стволов с меня. — А вот теперь, Райдэн, поговорим по делу, — сказал он, будто между нами только что закончился какой-то деловой обмен, а не ограбление. — Ты же не думаешь, что долг можно просто забыть? — Я уже выплатила, — процедила я. — Не-а, — он покачал головой и сделал ещё шаг ближе. — Ты выплатила только проценты. Сам долг остался.       Мико сжала руки в кулаки и опустила взгляд в землю. Я уловила боковым зрением, как её плечи слегка дернулись, она едва заметно поёжилась. Да, Мико, мне тоже страшно. — Так что вот, — продолжил Тесак. — У меня для тебя есть работёнка. Лёгкая. Но детали — потом, когда ты будешь в нужном месте. Получишь метки — свяжемся. — Я не наёмник, — сказала я тихо. — Да, но… — он ухмыльнулся так, что захотелось разрядить в него весь магазин. — На тебя уже списали время и патроны. Знаешь, что это значит?       Я молчала. — Это значит, — Тесак наклонился ближе, почти касаясь шлемом моего лица. — Либо ты работаешь на нас, либо становишься частью этой земли, как твои зомбированные друзья.       Он выпрямился и махнул рукой: — Парни, дорогу нашей старой знакомой освободите. Пусть идёт.       Стволы опустились почти одновременно, но не до конца — демонстрация силы сохранялась до последней секунды. Я почувствовала, как Мико чуть дрожит рядом, и непроизвольно сжала её руку — мол, держись. — Ты поняла меня, Райдэн? — спросил Тесак напоследок. — Да, — ответила я сухо. — Вот и хорошо, — он сказал и улыбнулся уже почти искренне, что почему-то выглядело хуже прежней ухмылки. — Будем ждать.       Мы ушли молча. Они даже не стали оглядываться. Просто отпустили, как будто я — ветер, гуляющий и ничего не значащий. Знали: не рыпнусь, не полезу, проглочу. И были правы. Сейчас — да. Сейчас во мне не осталось ничего, кроме сухого, звонкого напряжения под кожей.       Я ненавидела их больше, чем Зону, больше чем лаборатории, больше чем собственную болезнь. Потому что Зона убивает вслепую. А эти — потому что могут.       Ещё и контейнер забрали.       Я шла по пустой дороге и чувствовала, как мир съёживается, сжимается. Частный сектор снова тянулся полуразрушенными домами — знакомая тропа, но теперь в спине зудит взгляд. Мы больше не одни. Они отпустили нас не из жалости — просто им это выгодно. Пока выгодно.       Мико шла рядом, почти не дыша. Я чувствовала, как её пальцы время от времени сжимаются у меня в руке. Она хочет заговорить, но не знает, как. Или знает, но не может. Или боится. Или злится. Я не знаю.       Я украдкой посмотрела на неё. В лице — ничего. Спокойствие, как у воды перед штормом. Только глаза выдавали — искали хоть что-то стабильное в этом зыбком мире. А нашли — меня. И я не знала, как с этим жить.       Если бы она знала, как близко я стою к краю. Что во мне уже не так много человеческого, как кажется. Что те зомби в городе не такие уж и «другие». У них хотя бы нет обязательств. Нет тех, кого они могут потерять.       Над головой скрипнуло что-то железное, ржавый флюгер, оставшийся на крыше старого сарая. По двору пробежала волна сухих листьев. И больше ничего. Даже пси-фон казался тише, сама Зона замерла. Наслаждалась представлением.       Мы вышли за последние постройки, и тропа повела вверх по пологому склону. Ещё немного и позади останется и город, и зомби, и те, кто ждал меня у дороги.       Зона стирает различия: наёмник, учёный или сталкер — в итоге все идёте в одном строю с зомбированными. Разница только в том, кто уже потерян, а кто ещё думает, что жив.