«Сердце Оазиса»

      Белый свет ламп резал глаза, будто сам бункер пытался выжечь из меня всё, что осталось от «Мёртвого города»: запах гнили, липкий холод пустых улиц и вязкое чувство опасности, до сих пор сидящее в костях. Здесь воздух всегда был другим, искусственным. Сухим, обожжённым фильтрами и пропитанным химией. Казалось, они стёрли запахи, чтобы не напоминать себе лишний раз о том, что за дверями — живая Зона. Крысы в белых халатах, возомнившие себя учёными.       Сахаров стоял у стола, привычно склонившись над планшетом. Смотрел на меня так, словно я была не человеком, а ещё одним датчиком, выдавшим бракованные данные. Его спокойствие раздражало сильнее, чем шёпот зомбированных за спиной в «Мёртвом Городе».       Мико осталась у двери. Она молчала, но я видела, как взгляд её цепляется за панели приборов, за пустые клетки для артефактов. Напряжение чувствовалось, но вмешиваться она не стала. Я положила на стол КПК. Щелчок пластика о металл отозвался в груди, как удар. — Мы нашли только это, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — Группа мертва. Один из ваших учёных напоролся на арматуру, остальные стали зомбированными. Контейнер с артефактом ушёл к наёмникам.       Сахаров поднял глаза. До ужаса спокойные и холодные. — Что же, никто не выжил? — Именно, — ответила я и почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак. — И знаете, профессор, наёмники знали, что мы там будем. Они ждали.       Он покрутил КПК в руках, как бездушный предмет, а не как свидетельство смерти целого отряда. Учёных, отправившихся по его поручению и сталкеров, нанятых для защиты от безмозглых. Ни одни, ни другие не могли знать, как всё кончится. Только он догадывался, сидя в своём бункере. Урод.  — Печально, но не неожиданно. КПК ценен, но данных недостаточно. Экспедиция провалилась, прискорбно. Придётся послать новую. Если бы вы принесли артефакт, то может их смерть не была бы такой напрасной.       Я смотрела на него и ощущала, как в груди нарастает то знакомое чувство, которое помогает стрелять быстрее, чем думать. Злость. Она поднималась снизу, тёплой волной. Сначала в животе, потом к горлу. Этот мудозвон в белом халате прекрасно знал, что синие ищут. И он прекрасно понимал, что если им будет нужен контейнер — они меня пристрелят. Так ещё и моральные выводы какие-то смеет делать. Да пошёл ты, если бы не твои амбиции они бы вообще не погибли. — Ну скотина же вы, профессор, — я даже не заметила, как шагнула ближе. — Сразу знали, что наёмникам тоже нужен артефакт?       Он замер на секунду. Секунда — это много. Для него это, может, ничего. Для меня — признание. — Мы располагаем неполной информацией. Проверять каждый слух невозможно. Мёртвый Город — их территория. Вы должны были быть готовы.       Вы должны были быть готовы? А ты что должен был? Смотреть в монитор? Считать проценты риска? Ты же смерть в лицо никогда не видел. Отсиживался в своём полевом бункере, отправляя людей на самоубийственные миссии. А если они не возвращались — посылал за ними ничего не понимающую зелень. Молодняк сталкеров, только-только пришедших к тебе. — Они чуть не убили меня, — дыхание сбилось, слова стали резкими. — Если бы я не была им нужна, то они бы пристрели меня ещё на входе!       Кулаки сжались. Костяшки побелели. Удар по бронестеклу был почти непроизвольным. Боль отдалась в ладони, но это хорошо.       Сахаров даже не дрогнул. — Ваша реакция слишком эмоциональна, — сухо сказал он. — Зона всегда враждебна.       Эмоциональна. Эмоциональна. Ты, сука, издеваешься? Твои люди погибли. Я по твоей просьбе стояла на краю, а ты сидишь тут и смеёшься своим спокойствием. Внутри что-то щёлкнуло. На миг я почти увидела, как хватаю его планшет, разбиваю о стену, потом его самого за шкирку, лицом в клавиатуру, пока зубы не заменят клавиши.       Я вдохнула резко. Голос дрогнул. — Вы используете людей как расходники. Я могла не вернуться.       Сахаров пожал плечами. — Но вернулись же. И что-то даже принесли.       Вернулась. Но какой ценой? Ты видишь только КПК, а я — их лица. Одно искорёженное нелепой смертью, которой вообще не должно было быть. Случайность, неподвластная человеку, так легко оборвавшая его жизнь. Неужели, старик, ты даже не думаешь об этом? И о тех, кто стал вечным фоном в «Мёртвом городе». О тех, кто вынужден скитаться между жизнью и смертью, без возможности впасть в спасительное забвение.       Ты не человек науки. Ты вообще не человек. Монстр в чистом халате, напоминающий сталкерам, что есть вещи похуже Зоны.       Я усмехнулась. Горько. — Знаете, идите вы к чёрту, — сказала я тихо. — Со своими играми, с этой вашей наукой.       Он кивнул, будто я только что озвучила грядущую погоду. — Тем не менее, маячки нужно установить. Завод Янтарь — зона повышенной активности, результаты исследований компенсируют ваш провал. Конечно, если вы всё ещё хотите узнать об Оазисе.       Я стояла, чувствуя, как дрожат ладони. Хотелось сказать ещё что-то, но любые слова показались бы пустой тратой воздуха.       Мико подошла и осторожно положила ладонь мне на плечо. Лёгкое, почти невесомое касание, но в тот момент оно удержало меня от того, чтобы взорваться. — Райдэн… — прошептала она. — Ладно, — выдохнула я и отвернулась от Сахарова. — Маячки так маячки. Но это в последний раз, профессор. Больше мы не сотрудничаем.       Он даже не поднял головы, снова уткнувшись в планшет. Всё. Списал меня, как неисправный прибор. А злоба… Злоба медленно сползала внутрь, под рёбра, оставляя горький, металлический привкус.       Мы вышли в коридор. Герметичная дверь закрылась с мягким шипением, и белый свет остался по ту сторону. Я шла и чувствовала, как внутри всё ещё клокочет тревога — старая, давняя, та самая, что всегда просыпается, когда речь заходит о наёмниках.       Это не просто группировка. Это система. Солдаты без флага, без совести, с одним лишь богом — деньгами. Они профессиональнее тех, кто носит нашивки ВСУ. Солдаты охраняют периметр — работа, служба, долг. В этом есть хоть капля смысла: спасти жизни любопытным гражданским, которые не знают, что здесь творится.       А эти… Эти выбрали смерть заранее. Хруст купюр для них ценнее дыхания. Стать наёмником просто: умей стрелять и забудь, что люди — не мишени. А вот «уволиться» куда сложнее. Один знакомый сказал: «Покинуть синдикат можно только в гробу». И это правда. Заработанные деньги передадут твоей семье на Большой земле, придумают историю твоей смерти и героически похоронят в одной из аномалий. По другому никак. Заказчики слишком влиятельны и любая информация — должна быть уничтожена. Даже если ты косвенно знаешь, кто заказал те или иные документы, ты должен быть готов пустить себе пулю при первой же возможности.        Люди, которым нечего терять, работают без страха. Только бы оставить родным побольше. В каком-то извращённом смысле я понимаю их. Понимаю как солдат и как человек. В другой жизни, если бы проблема Макото решалась деньгами, я бы тоже подписала их контракт. Работала бы до последнего патрона. Лишь бы оставить маме и сестре на три жизни вперёд.       Мы прошли по коридору. Бункер жил своей жизнью: низкое гудение фильтров, мигание зелёных и красных лампочек, далёкие шаги персонала. Кто-то возился у приборной стойки, кто-то тащил кипу бумаг, от которых веяло свежими чернилами и чей-то сломанной жизнью. Запах озона и старой пыли смешивался с еле уловимым ароматом прожжённого пластика, будто само электричество здесь было старше здания и всегда готово сгореть.       У выхода из жилого блока стоял пластиковый футляр. Я знала, что там: три маленьких маячка, аккуратно уложенные в пенопластовые ячейки, чтобы не повредились. Всего лишь коробочки со спичечный брусок. А весили, как проклятие.       Учёные, мать их. Сколько я этих железяк таскаю? Сколько раз они отправляли меня туда, куда даже крысы не суются. Всё ради этих «данных», которые «очень важны для будущего». Ради какого будущего? Будущего, где нет места тем, кто эти данные приносит. Тем кто наблюдает одни мёртвые тела в оранжевых костюмах и срывает нервы. Вот она — цена науки.       Они никогда не выходят наружу сами, не смотрят в лицо той Зоне, которую хотят изучить. Просто сидят в бункерах, среди мигающих лампочек и фильтров, и считают, что это «наука». А кто за это платит? Мы. Те, кто идёт наружу, кто дышит этой проклятой пылью, кто слушает, как за стенами шепчутся зомбированные, и надеется, что хотя бы сегодня никто не ткнёт тебе ствол в лицо.       Я захлопнула футляр и оставила его на полу. Странно, но именно сейчас поняла: я устала не от ходок, не от перестрелок. Я устала от этих белых халатов. От их взглядов — без «спасибо», без «пожалуйста», только «ты ведь справишься, да?» — Опять, опять, опять… — пробормотала я сквозь зубы, засовывая футляр в рюкзак. — Надеюсь, когда-нибудь вы все сдохнете в этом бункере. — Что они тебе сделали? — Мико стояла в дверях, облокотившись на косяк. — Ничего и всё сразу, — выдохнула я. — Они считают, что мы инструменты. «Принеси-подай». Или иди и сдохни между руин с дырой в голове.       Мико чуть приподняла бровь. — Даже я уже привыкла. Ты ожидала чего-то другого? — Я ожидала честности, — отрезала я. — Хоть раз. Хоть один ебаный раз, чтобы крыса в халате сказала правду, куда я иду. Неужели так сложно, дать всю информацию и повысить мои шансы? Они боятся что сталкеры обосрутся от правды и никуда не пойдут, только хуле толку, если человек все равно сдохнет. И задачу не выполнит и домой не вернется. Я ожидаю, как наивная дурочка, что люди резко начнут быть людьми.       Она улыбнулась — не насмешкой, а какой-то тихой, тёплой грустью и сделала шаг ближе. — Ты всё равно пошла бы, — сказала она мягко. — Даже если бы он сказали правду. Потому что это нужно тебе, а не ему. Но я понимаю тебя. Иногда мне кажется, что ты единственный честный человек здесь.       «Громкие слова» — подумала я и усмехнулась вслух. — Мне приходилось обманывать не меньше, но не с таким холодным сердцем. Что-то, знаешь, дергается внутри, когда понимаешь, что от твоих слов зависит чужая жизнь. А у этого даже глаза не бегают. — Может, просто у него нет сердца?       Я посмотрела на неё и на секунду замерла. — Может, — признала я тихо. — Но это не даёт им права меня использовать. У нас с ним был уговор, а теперь условия резко меняются. Теперь не достаточно найти группу и их снарягу, теперь ему надо больше. Данных не хватает, сукин сын.       Мико слегка пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание. — К сожалению, такова жизнь, — сказала она, словно прожила тут с нами уже несколько лет. Не пришла с месяц назад, совсем зеленая, наивная и задающая тысячу вопросов. А ответила как матёрый сталкер, понявший жизнь.       Я хмыкнула, отвела взгляд и стала машинально проверять застёжки разгрузки. — И знаешь, иногда мне кажется, что ты единственная, кто меня не использует. — Я? — Мико усмехнулась, наклоняя голову набок. — Да я больше всех это делаю. Каждый день, наверное, даже каждую минуту.       Я удивлённо подняла бровь. — Например? — Например, вешаюсь тебе на шею, когда мы делаем привал, — тихо сказала она. — Это же считается? — И в чём тебе польза? — озадаченно спросила я. — Тепло, спокойствие и надежда, что ты никуда не влипнешь ближайший час, — играючи ответила Мико, но в голосе просквозила неподдельная серьёзность.       Я сглотнула, не решившись продолжать. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, подыгрывая её мастерским играм с моим настроением. И да, стоило признать: от её слов стало легче. Теплее. Даже лучше, чем после водки или сигареты. Подняла рюкзак, закинула на плечо. Слова вертелись на языке, но любое из них показалось бы слишком пустым рядом с этим маленьким хрупким моментом. Хотелось оставить всё именно так, чтобы было что вспомнить перед сном, когда глаза закроются, а в голове будут крутиться не кровь и крики, а её тихий голос.       Дверь бункера щёлкнула, выпуская нас в серо-жёлтую тоску «Янтаря».       Он встретил нас глухим ветром и тяжёлым небом, нависшим так низко, словно хотел прижать к земле. Влажный песок застревал в подошвах, запах ржавчины и гнили въедался в носоглотку, цеплялся к языку. Хмурые бетонные коробки цехов смотрели выбитыми окнами, как слепыми глазницами и я почувствовала, что шагнула в фотографию, слишком старую, чтобы хранить радость.       Завод «Янтарь», заставший между жизнью и смертью, место из сталкерских баек, которые с особой трепетностью пересказывали у костра. Бетонный забор, треснувший и иссечённый временем, был увенчан ржавой колючкой. Главные ворота, когда-то синие, теперь выцвели до пепельно-серого. Будка охраны — пустая, с выбитым окном и дверью, что держалась на одной петле и дрожала от ветра, словно кашляла. И всё это дышало собственным гниющим дыханием, словно сопротивлялось своей неизбежной участи.       Завод упорно жил своей отдельной жизнью. Цепи на воротах тихо звякали; с верхних этажей свисали оборванные кабели, перекрученные ветром в странные косы, будто чьи-то волосы, застрявшие в руинах. На стенах цеха облупленные буквы: «ЦЕХ №4». — М-да, — пробормотала я, убирая прядь волос под капюшон. — Тут всё так же «уютно».       Внутри царил хаос металла и тени. Главный цех возвышался чернеющим коробом, крыша проржавела, а кран, похожий на скелет доисторического зверя, застыл возле стены. Там, где когда-то гудели станки, теперь лишь эхо шагов да скрип перекрытий. Административное здание выглядело кирпичным призраком, с обвалившейся лестницей и дверями, сорванными с петель. В окнах зиял чёрный провал, тянущий внутрь, будто чужие глаза.       Мико шла рядом, иногда доставая свой блокнот, быстро выводя линии — не наброски, а скорее отпечатки самой Зоны. — Ты когда-нибудь замечала, — начала Мико, переставляя плечо под лямкой рюкзака. — Что Зона собирает людей, которые, мягко говоря, не смогли там, за периметром? Будто каждому нужен второй шанс, но в итоге он оборачивается чем-то другим.       Её голос вплёлся в ржавый пейзаж и на секунду я почувствовала, как слова глухо отзываются внутри, словно в пустом железном баке. Второй шанс? В Зоне? Чёрта с два. Здесь дают только иллюзию выбора. Мы прошли мимо цистерн у северной стены. Их когда-то белили, но теперь они были в трещинах и ржавых подтёках. Между ними тянулись трубы и сетка-рабица, погнутая так, будто кто-то с силой пытался прорваться наружу.       Я провела взглядом и хмыкнула. — Второй шанс? Ну… Кто-то ищет деньги. Кто-то убегает от долгов. — А ты? — Мико повернула голову, и в её голосе не было насмешки. Только мягкость, под которой прятался стальной крючок. — Ну помимо Оазиса. Что держит тебя здесь?       Я покосилась на неё, это был слишком прямой вопрос. Обычно, она говорит почти загадками и намёками, а сейчас спрашивает всё что вздумается. Наверное, не так уж это и плохо. — Ты правда хочешь это знать? — Более чем, — спокойно ответила она. — Хоть у тебя и есть цель, мне иногда кажется, что это не единственное, что держит тебя.       Асфальт под ногами весь в трещинах и ямах. Между ними пробивалась жёсткая трава, хотела напиться росы под эти мёртвым небом. В лужах плавали масляные разводы, и я поймала своё отражение: лицо в капюшоне, такое же как у тех, кто никогда не вернётся к обычной жизни. Чужое отражение, ставшее настолько родным, что уже и не знаешь, как от него избавиться. Да и хочешь ли? Каждый второй — просто смирился, и я тоже. Но надежда, как говорится, всегда умирает последней. Каждому сталкеру хочется верить, что там за колючей проволокой, где клокочет иная жизнь, есть местечко и для него.       Да, Мико права. Зона держит меня крепче, чем любая цель. Но если я это признаю — признаю и то, что выхода отсюда уже нет. И никакая надежда уже не поможет. Что спасением сестры ничего не закончится. Что я уже часть этого проклятого механизма, который пережует меня и выплюнет кости.       Я молча шагнула через выбитую решётку, пока слова предательски путались на языке. — Я не знаю, — выдавила я, открывая правду ровно настолько, насколько было возможно. — Здесь со мной столько всего произошло, что другая жизнь уже не представляется. Тут другие правила. Ты сам себе — закон. Твой судья — твоя совесть. У каждого ствол, и в тебя выстрелят, если нужно. Мужчина ты или женщина — перед Зоной мы все равны. — Я бы так не сказала, — мягко возразила Мико. — У женщин тут и привилегий больше, и угроз. — Ты про сексуальное насилие? — усмехнулась я горько. — Это касается и мужчин. Если кто-то очень сильно захочет, ему будет плевать. Есть у меня пара таких историй... — Воздержись от подробностей, — сглотнув перебила меня Мико. — Отож, — я нервно улыбнулась, осознавая, что ляпнула. — У женщины всё равно больше шансов, — упрямо отметила она. — Да, но поверь — если вокруг поймут, что ты не слабее их, а даже сильнее, то хрен кто лишний раз полезет. Не важно, баба ты или мужик — если ты ебанутый, то люди предпочтут не рисковать. У меня не просто так такая репутация.       Я говорила спокойно, но нутро шевелилось: как часто приходилось делать то, что противно, чтобы выжить? То, что противоречит твоим принципам и убивает в тебе последние остатки тебя самой. Совершать поступки, которые делают тебя другим человек и вернуться к изначальному варианту после них — невозможно. — Это были бандиты и прочий сброд. Большая часть историй, что ты слышала на Агропроме — правда. Некоторые я до сих пор хорошо помню, особенно те, что связаны с аномалиями. Бешеная сука Райдэн — моё прозвище за глаза. Да чего врать, и в лицо я слышу это достаточно часто. — Оу, — Мико скривилась, будто собираясь прочитать лекцию о морали, но почему-то не стала. — Я бы сказала, что это отвратительно, но если честно, после пройденного — язык не поворачивается. Думаю они заслужили. — Да. Жаль, что наемников это прозвище не волнует. Они никого не боятся, особенно должников. — Что ты им должна? — спросила она, и в голосе промелькнуло любопытство, совсем не научное — личное. — Жизнь, — ответила я коротко. — Наёмники вытащили меня из пси-поля, когда я впервые пришла в Рыжий лес. Не задумывались, стоит ли рисковать. Просто взяли и вытащили. — Ты никогда не спрашивала почему они тебя спасли? — Не было возможности. Историю мне рассказал Лесник: приволокли, оставили послание. Вот и всё.       Мико чуть приподняла бровь. — От этого и долг? — Да. Чёрт его знает, почему они не прошли мимо.       Мы шли дальше, и пустые цеха, что выглядывали друг за другом, казались враждебными. Старые, побитые жизнью, отпугивали случайных посетителей, сорванными крышами и выбитыми окнами. — Странно, — тихо сказала Мико. — О да, очень странно, — усмехнулась я. — Кто больше удивился — я или Лесник, хрен знает. Но, походу, в Зоне такие долги отдают не деньгами. — Когда он нас остановил, то ты сказала что выплатила долг, так почему же ты всё ещё должна на них работать? — её вопрос был прост, но с некой тенью ожидания. Словно, это была очередная загадка Зоны, которую она стремилась разгадать. — Изначально, Тесак, назвал сумму за мою жизнь. Ничтожные копейки кстати, триста тысяч, что по меркам Зоны гроши за твою шкуру. — Я бы назначила миллион, — рассмеялась она. — Ох, как трогательно. Я надеялась, что для тебя я бесценна, — ответила я с тем же смехом.       Она замедлила шаг за спиной, усмехнулась и ласково положила ладони мне на плечи, а затем сцепила руки на талии. Тепло её прикосновения выбивалось из обычной жизни и в этом было своё странное утешение. — Я учту это на будущее, — прошептала Мико.       Её близость действовала как странный щит: малый островок порядка в безумии вокруг. Я прижалась к ней чуть ближе и сама чуть смягчилась. — Мне всегда казалось, что люди здесь необычные, — продолжила она спустя мгновение. — Ещё когда я изучала информацию из дома, я слышала фразу «У всего есть своя цена. Особенно у счастья». Это же ваша любимая, фраза, верно? — Да, — коротко ответила я. — За счастье Зона такой ценник ломит, что не каждому по силам. — И что же просит уплатить Зона?       Я не хотела знать ответ. Может, у меня уже забрали что-то важное, а может, расплата только впереди. Какая разница, если неизбежность одна и та же? Я прижалась к ней сильнее. Я готова отдать всё. Всё, кроме тебя. — Смотря на вас, — продолжила Мико. — Кажется, что это что-то не видное сразу. Может, часть вашей личности, заменяя человечное сталкерским. Не такая уж и страшная плата за второй шанс.       Мико посмотрела на меня. В её глазах что-то блеснуло в сером свете, и между нами повисло молчание. Я отвела взгляд к обугленному кузову «Жигулей», заросшему травой. — Второй шанс… — пробормотала я. — Иногда кажется, что он просто меняет форму твоей клетки. Какая разница где быть взаперти, тут или там. — Но ты ведь идёшь дальше, — заметила она. — Другие тоже идут. Хотя могут вернуться. — Может, мы просто не умеем уходить, — ответила я, пожав плечами. — Привыкли жить так. А возвращаться страшно — там всё иначе.       Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Звучит исключительно по-человечески.       Я хотела продолжить, но Мико уже отвела взгляд на серые бетонные плиты. Оторвалась от меня, как от ненужной мысли, и снова принялась чертить карандашом по бумаге очередные очертания этого проклятого мира. Казалось, её разум блуждал где-то дальше — там, куда я не имела доступа.       Я поймала себя на мысли, что она снова выглядела слишком спокойной. Будто Зона стала для неё чем-то более естественным, чем сама жизнь за периметром. Она словно вросла в неё — как ржавчина в железо, как мох в дерево. И, возможно, именно поэтому рядом с ней было не так тяжело. Потому что она на самом деле сильнее меня. Не я прикрываю её, а она — меня.       По своему — мы равны. И это делает многие вещи проще, она не балласт, каким казалась в начале. Не обуза, которую тащишь назло всему миру. Она — напарник. Такой же воин, как я, только без жетона на груди. Ничем не хуже солдата. Но всё же, она ещё человек. А это самое главное и самое опасное отличие. Её не сожрало, поэтому всё вокруг приложит максимум усилий, чтобы это исправить. И я должна быть начеку.       До первого маячка добрались быстро — КПК вёл нас точка за точкой, словно немой проводник, которому нельзя задать лишний вопрос. — Местечко из серии «не хочу сюда ночью», — пробормотала Мико, глядя на пустой двор цеха.       Я хмыкнула, доставая маячок. — Поверь, ночью тут даже зомби стараются не гулять.       Мы подошли к нужной точке: остатки бетонной площадки, поросшей трещинами, из которых пробивались тонкие травинки. Я присела на колено, достала первый маячок — маленький, с короткой антенной и защитной пломбой. — Он что, просто стоит? — Мико удивилась, как ребёнок, впервые видящий игрушку. — Ага, — кивнула я и щёлкнула тумблером. Писк, мигающий зелёный светодиод и всё. Даже не знаю, что внутри этих коробок. — Хрен его знает, как эта штука поможет Сахарову. Но если честно — похуй.       Мико тяжело вздохнула. Наверное, ждала большего. Деталей, формул, зацепок — чего-то, что потом можно упаковать в её аккуратные заметки. Мы стояли молча. Ветер гнал мусор по пустой площадке, застревая где-то за спиной. В этом месте даже наши тени казались размытыми и полупрозрачными. Не до конца настоящими.       И вдруг я уловила звук. Сначала — глухой, будто кто-то говорил сквозь толщу земли или воды. Потом — чётче, ближе:       — …нет, я тебе говорю, это невозможно без стабилизаторов…       Я вздрогнула, подняв голову. Голос был до боли знаком. Васильев?       Кивнула в сторону Мико, показывая жестом держаться позади, и пошла на звук, пригибаясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. За бетонным забором, в мрачной тени бывшего склада, спорили двое. Слова рвались наружу обрывками. Один голос — ровный, усталый, будто человек говорил больше самому себе. Второй — резкий и срывающийся. — …Кто-то должен туда пойти, почему ты отказываешься? — узналась раздражённая интонация Васильева.       Я замерла, вслушиваясь. Что, чёрт побери, он тут делает?       Мико прижалась к забору, глаза — вопросительные. Я лишь махнула рукой, увела её за собой. Мы вышли к краю территории. Слева тянулся ржавый забор, краска облупилась, и табличка «ЗАКРЫТАЯ ТЕРРИТОРИЯ» болталась на одной петле, тихо постукивая на ветру. Дальше — заросли, пустая линия гаражей, уходящая в сторону леска.  Журналистка остановилась у ворот и уставилась туда, где за корпусами завода мигал синий разряд. Блуждающая «Тесла» перекатывалась по крыше ангара, неторопливо и лениво, будто ребенок, играющий сам с собой. Синие вспышки раз за разом рассекали серый воздух, и на миг казалось, что вся территория живёт только этим мерцанием. — Видела? — голос Мико прозвенел неожиданно легко, с оттенком детской радости. — Она такая красивая. Хочу попробовать её нарисовать. Когда мы застряли под землёй, там была такая же, но тогда было совсем не до рисунков.       Я скрестила руки на груди. — Серьёзно? Сейчас тоже не до зарисовок. — Я быстро, — пообещала Мико и почти в ту же секунду выхватила блокнот, как будто держала его всё это время наготове. — Мы же уже прошли по территории, кроме крыс тут никого. — Мико, — я шагнула ближе, чтобы она почувствовала вес моих слов, и сдержанно выдохнула, проглатывая раздражение. — Это Янтарь. Он в разы опаснее и Кордона, и даже Агропрома.       Она посмотрела на меня серьёзно, чуть склонив голову — жест, говорящий больше интонации. — Ты меня что, собираешься всё время держать на коротком поводке?       Я замолчала. Ответ напрашивался сам — «да». Да, чёрт возьми, я хочу держать тебя на поводке, крепком и коротком, чтобы никакая тварь Зоны, никакая аномалия не коснулась тебя даже краем когтя. Но слова застряли, и я только сжала губы, выдавив: — Мне не нравится оставлять тебя одну.       Мико улыбнулась — спокойно, мягко, как будто эта улыбка существовала отдельно от всего мрака. — Я не дура, Эи. Я знаю, где стоять и куда не лезть. Ты сама меня учила. Дай мне всего пятнадцать минут — и я вернусь к этим воротам. Окей?       Я шагнула назад и кивнула, хотя тревога внутри только сильнее затянула петлю. — Ладно. Только не уходи далеко. И кричи при малейшей опасности. Даже если на тебя крыса выскочит. — Обещаю, — сказала она и на миг коснулась моих пальцев — лёгкое, почти невесомое касание. — Ты ведь сама говорила: «Если хочешь что-то увидеть в Зоне — смотри внимательнее». Вот я и хочу рассмотреть её. Когда у меня ещё будет шанс?       Я хмуро выдохнула. Может и правда, когда ей ещё упадет такая возможность? «Теслу» и так редко встретишь, а в столь относительно безопасной обстановки и вовсе невозможно. Обычно она где-то на вышках ЛЭП посреди поля, где даже от случайной собаки спрятаться негде. — Если через пятнадцать минут тебя не будет у этих ржавых ворот, я найду тебя и намылю шею. Поняла? — Не очень, но думаю это что-то угрожающее, — засмеялась она вполголоса и скрылась за линией забора.       Мы разошлись: она — к своей «Тесле», я — к гаражам. Ненавижу такие моменты.       Зона ломает привычные правила: ты можешь быть готова, вооружена, обвешана датчиками и аптечками, и всё равно что-то найдёт тебя, если захочет. И всё вокруг будет не важно. Сколько раз я проходила через чувство, что не могу защитить её. Оно сидит где-то под рёбрами и тянет вниз. А если Мико исчезнет, как всё остальное, что я теряла? Если я опять не догляжу и с ней произойдёт что-то похуже «Тёмной долины»? В Зоне всё исчезает: люди, вещи, целые здания, иногда целые куски тебя самой. А она — самое живое, что осталось рядом. Я не хочу снова стоять одна и думать, что могла что-то сделать, но не сделала. Смотреть на пустое место, где когда-то стояла она и понимать, что никогда больше не увижу её. Не услышу, как она спорит со мной. Не почувствую, как она играючи касается щеки кончиками пальцев. Не увижу, как она сидит в лагере у костра, укутавшись в старые тряпки и смеется, наслаждается временным теплом.       Я бросила взгляд на неё через плечо — она уже стояла, крепко держа блокнот в руках, и ловила взглядом движение аномалии, как какой-то городской художник в парке, только вместо фонарей и скамеек вокруг — ржавая колючка и бетон.       Мотнула головой и направилась к гаражам, стараясь не думать, что Зона только что тихо усмехнулась и шепнула: «Разделяйтесь, будет веселее».       Голоса я услышала ещё на подходе — резкие, глухие, спорящие. За гаражным рядом открылась площадка: возле переносной лаборатории стоял Васильев с планшетом в руках, жестикулируя так, словно рубил воздух. Напротив — Рыжий, крупный сталкер, лицо обветренное, сигарета в уголке рта. — Я те говорю, туда никто не сунется! — Рыжий злым движением раздавил окурок. — Нужны чистые данные — сам и лезь в эту психушку. — Вы не понимаете, — голос Васильева дрогнул, но не от страха, а от раздражения.       Я вышла из тени, нарочно громко: — Проблемы? — Вот пусть, она нас и рассудит, — Рыжий сразу кивнул на меня. — А то разголосился як баба при ёбке. Скажи сталкер не ебанулся ли наш ученый головой, посылая меня и моих парней в псишку? — Да это твоя работа, скотина ты жадная, — сорвался Васильев, но тут же повернулся ко мне: — Сахаров послал нас за замерами. Сделать их вне поля невозможно. А эти требуют, чтобы я доплатил им из собственного кармана! — Мы без таблеток даже шагнуть туда не можем, — рявкнул Рыжий. — В этом и смысл, неуч ты провинциальный, — усмехнулся Васильев с ядовитым спокойствием. — Без подавителей надеть шлем и сделать замеры. Господи, с кем я работаю. — Придержи язык, яйцеголовый, — отрезал Рыжий. — Если бы не я с парнями, то ты бы давно снорков кормил. — Если бы не я, Сахаров бы вообще не держал вас на работе, — парировал Васильев. — Заткнитесь нахуй оба! — рявкнула я, потому что терпеть уже не могла. Как две базарные бабки. — Рыжий, в чём конкретно проблема? Шлем-то защитит тебя или кого-то из пацанов. — Он не тестировался на людях, — ответил Рыжий. — Да и, вообще не тестировался. — У него были лабораторный испытания, — возразил Васильев, заглядывая в планшет. — А сейчас полевые и настройка. Мне нужен кто-то, кто войдёт туда и проведёт калибровочные замеры. Это важно, результаты могут совершить прорыв. — «Прорыв» у тебя в кармане, — фыркнул Рыжий. — А мои парни мёртвые на выходе. Вот это сделка века.       Васильев посмотрел на меня так, будто исход дела уже решён: — Я не могу заставить никого из этих дегенератов. Но может быть… Ты сможешь помочь?       Я усмехнулась. — Ещё чего.       Он сделал шаг ближе и заговорил тише, почти шёпотом: — По твоему вопросу это тоже может быть прорывом. — Как это связано? — огрызнулась я. Они постоянно манипулировали мной, когда им что-то нужно. — Настройка шлема позволить изучать ранее закрытые пси-зоны, и возможно в одной из таких мы найдем ответ на твой вопрос. В ранее открытых полях — нет подобных биохимических процессов, а в новых — очень велик шанс. — Ну ты и сука, — выругалась я, шагнув в сторону гаражей. — Ни в коем разе, — голос Васильева стал более тёплым. — Твои результаты всегда были и будут выше любого человека. Так что принять участие в подобном — твой, как сказать, человеческий долг. — О как заговорил, — где-то на фоне засмеялся Рыжий. — Чо это она должна жизнь свою хайдохать ради твоих премий? — Тебе, жадной скотине, этого не понять, — зло процедил Васильев. — Ты ничем не уникален. И миру от тебя ничего не надо. Ты лишь биоразлагаемый материал.       Я не понимала, кто из них сейчас на моей стороне. Они спорили, словно меня здесь и не было вовсе. Как те кому нужен результат, но методы решения разные. Меня же считали ресурсом. — Давайте быстрее, — перебил я собственные мысли, устало махнув рукой. — Что это за поле?       Я кивнула в сторону металлических гаражей. — Новое, — ответил Васильев. — Появилось недели две назад. Чистое, без характерных всплесков, но уже влияет на психику неподготовленных людей. Идеально для замеров, но нужен доброволец. — Доброволец? — переспросила я с усмешкой. — Кто же в эту хрень по собственному желанию ступит? — Никто, поэтому чудо, что ты оказалась тут. Лучше тебя уже не будет кандидата, — проговорил он чуть мягче. — Так что, это не просто просьба. Прошлые данные, что ты принесла с Агропрома, продвинули мои исследования так, что мне предложили проект за пределами Зоны. Не просто Зоны — страны. Представляешь?       Он на секунду отвлёкся, глаза его засияли неподдельно радостью. Наверное, впервые, я видела Васильева таким счастливым. — И всё благодаря тем материалам, что ты достала. КПК сталкера оказался настоящей находкой, я уже получил предварительное подтверждение, что его расшифровка может изменить представления о пси-аномалиях. — И что, премию дали? — я скрестила руки. — Пока нет. Но скоро дадут, — через стекло скафандра, можно было заметить его улыбку. — И, если сейчас мы соберём новые данные, моя группа сможет официально конкурировать с Сахаровым. Понимаешь, Райдэн, это шанс которого я ждал всю жизнь. Здесь я выполняю поручения, а там за океаном, я смогу работать на благо людей. Ты хорошо меня понимаешь, ведь военные тоже связны по рукам и ногам. Кому как не бывшему солдату знать, что приказы не всегда — служат людям. — Да, четко следовать инструкции — важнее моральных принципов, — холодно ответила я. — Именно, — произнёс он, одевая на меня шлем. — Я тоже своего рода циник, как и любой учёный, но работаю не только ради признания. Судьба наградила меня умом, и я должен использовать его не ради наживы. Может сегодня мы с тобой дадим шанс всему человечеству.       Он смотрел на меня слишком прямо и слишком открыто. Слова про «шанс» резанули в грудной клетке. Я же и сама пришла сюда, в погоне за призрачным шансом спасти сестру. Только вот, до сих пор ничего не достигла. Только стала частью этого места. Этих людей и заброшенных посёлков. Иногда я думаю, что Зона мне этот шанс вряд ли когда-то даст. — Ладно, — кивнула я. — Что мне делать?       Лицо Васильева расслабилось: — Отлично. Сейчас объясню, куда пройти и как стоять, чтобы датчики уловили максимум. Вон туда.       Васильев ткнул пальцем в проржавевшие ворота старого бокса. — Встань на площадке между железобетонных плит. Я буду тебя направлять: где остановиться, сколько постоять, как двигаться. Ничего сложного, просто держи себя в руках, если вдруг почувствуешь давление. — Если вдруг? — я подняла бровь. — Мы не знаем, насколько быстро растет поле и его энергия, — Васильев отвёл взгляд, затем вернул его и уже твёрже добавил: — Главное, если почувствуешь посторонние образы или звуки, не реагируй. Это фантомные всплески, ничего реального.       Я усмехнулась. Ничего реального… Он так сказал, будто эти «фантомы» не вырывали у людей последние остатки разума. — Ладно, веди, — я поправила рюкзак и пошла туда, куда он указал.       Поле встретило молчанием, плотным и густым — не той привычной для Зоны пустынной тишиной, разбавленной выстрелами и отдалённым воем мутантов. А вязкой паутиной, в которой застревают даже мысли. Давление скользнуло по плечам, словно на меня свалилась неподъёмная ноша. — Встань возле плиты «Л-3», — крикнул Васильев. — Отлично. Теперь стой так минуту, не двигайся.       Минуты тянулись, как час. Ветер утих. Под кожей зазвенели чужие отзвуки — то ли детский шёпот, то ли скрип дальних дверей. — Всё нормально? — Пока да, — ответила я, считая вдохи. — Давление растёт, но терпимо. — Отлично держишься. Через сорок секунд перейди чуть правее и снова остановись.       Пси-поле накатывало постепенным валом: лёгкое головокружение, как если стоять на краю обрыва. И где-то в глубине головы шуршало что-то чужое. Лишние звуки, перебивающий мой собственный шум и гул нарастающего потока мыслей. Меня охватили чужие шёпоты и самым ужасным, было то, что некоторые голоса и обрывки фраз — ужасно узнаваемы. За звуками последовали образы: мутанты, люди и что-то отличающиеся от привычного. Может смесь и тех и других, а может моя больная фантазия.       Это просто фантомы. Это не реально. Держи себя в руках.       И тогда я увидела его.       Сначала казалось, что это обычная миражная рябь от жара над плитами. Потом очертания обрели форму: человек в старом «военсталкерском» комбезе, с порванным на плече ремнём. Он шёл медленно, без спешки, и казалось без цели. Но я слышала четкий топот тяжёлых ботинок, шуршание его экипировки и шёпот, пробирающий до костей. На секунду показалось, что он идёт именно за мной. — Васильев… — сдавленно крикнула я. — У тебя там кто-то зашёл в поле? — Никого нет, Райдэн, — ответ последовал резко. — Ты одна. Держись, не реагируйте.       Фигура шла. Я застыла. Когда она сократила дистанцию до нескольких шагов, фантом поднял голову. Под маской не было лица — только тёмный силуэт и слабая рябь, искажающая моё отражение. — Это твоя вина, — прошипел он. Эти слова как удар током. Мышцы потеряли тонус, колени подогнулись. Сердце начало биться так, словно хотело разорвать моё тело. Вырваться из ненавистной клетки и обрести столь желанную свободу. Будто бы ему было противно находиться внутри такого человека, как я. — Райдэн? — кричал Васильев всё громе и громче, не получая ответа. — Вы в порядке?       Это фантом. Только фантом.       Внутри всё дрогнуло, казалось кто-то невидимый сжал сердце ледяной ладонью. Паника расползалась медленно, как масло по воде, и каждая её волна делала мышцы ватными. Ноги казалось вросли в бетон, а горло сомкнулось так, что даже дыхание стало похоже на судорожный хрип. Фигура остановилась в шаге, склонила голову, как живой человек, который ждёт от тебя признания или извинений. И в тот миг всё вокруг сорвалось во тьму — без звука, без света, без меня. Я не чувствовала ничего, только пустоту и медленный отрыв слуха от мира. Последнее, что дошло: мой выдох и чей-то далекий голос. — Райдэн! Держись!