«Сердце Оазиса»

      Датчики прилипли ко мне холодной резиной. Их кружки белого пластика сидели на груди, висках, за ухом — будто кто-то наклеил мне на тело маленькие глазки, которые всё видят и считывают. Тонкие провода от них сходились в жгут, исчезая в металлическом боксе, который тихо пиликал и бормотал неподвижной, равномерной колыбельной. На экране — зелёные волны, то ровные, то снова волнуются в такт резкому писку.       Голова — тяжёлая, будто в неё набили вату и залепили края. Мир вокруг — слишком яркий, и в то же время в нём нет ничего приятного: свет режет глаза, воздух отдает спиртом и запахом прорезиненных проводов, и всё кажется ещё более давящим. Впечатывающим в холодный металл подо мною. Я пытаюсь скомпоновать мысли, но они рассеиваются, оставляя после себя только один ясный тёплый кусок.       Квартира. Маленькая. Белые шторы, которые медленно дышат от тёплого проветривания. На кровати — Мико, не в броне, не с рюкзаком, а просто в свитере. С распахнутой книгой передо собой на подушке. Валяется на животе, лениво переворачивая страницы. Дергает ногами, будто в такт музыки, которую слышит только она. Морщит нос, и у неё на лице — та лёгкая, совсем домашняя улыбка, которую я ещё не видела у неё в Зоне. Она поднимает голову, под глазами легкая синева, как у любого, кто не спит допоздна. Читает вслух что-то смешное и бросает на меня взгляд, приглашая разделить это место. Я стою напротив, и мне жарко от того, что вижу её такой. Просто человеком. И что я рядом с ней. Тепло так плотное, что хочется заплакать от благодарности — просто за этот самый миг, где весь мир помещается в одной комнате. В одном моменте.       И удар. Белая вспышка, как у древнего фотоаппарата, только внутри черепа. Боль — концентрированная, тугая, что кажется, мозг стучит об косточки. Картинка с Мико рвётся, как тонкая пленка, и я задыхаюсь, пытаясь хватать воздух. Всё вокруг переходит в фон: шаги и чьи-то слова из-под воды.       Кто-то шепчет. Два голоса — один твёрдый и сухой, другой — спешащий, с краешком паники. Я слышу только отдельные слоги: «…пришла в чувств…», «…состояние…», «…инъекция…». Рука — не моя, удерживает меня за плечо: прикосновение такое холодное и жёсткое, как медицинская рукавица. Я пытаюсь двигать губами, формулируя вопрос, но затуманенный взгляд упирается в потолок и возвращается к экрану с волнами, и волны переливаются в зигзаги, и мысль моя теряется.       Сил сесть нет. Вместо этого я пробую вспомнить, где была вчера. Там — только лопающиеся пузыри. Память отказывается сотрудничать, как старый пёс, который не хочет вставать по первому свистку. Лишь та одна картинка, Мико с книгой, держится, как табло с подсветкой в ночи. — Где?.. — выдает губа, и голос мой звучит чужим. Он тонет в пике писка, который вдруг стал выше.       Первое, что выцарапалось наружу из тугой массы — не «где я» и не «что случилось», а имя, которое рвало меня на куски: Мико.       Шёпот усиливается. Чьи-то пальцы осторожно отнимают от меня часть проводов, другой человек склоняется ближе. Я разглядываю его лицо, но видит мне трудно — свет режет, зрачки не слушаются, всё как в плохом кадре. В губы опять лезет слово — всего одно: — Мико…       Надо мной — шевеление губ, звук бумаги, тиканье приборов. Кто-то шепчет мне что-то невнятно. Но ответа — отчётливого, ясного, того, что мне нужно — нет. Только опять шаги, и голос, который я узнаю по тону, но не по словам, потому что он уже где-то за кадром, как будто что-то важное откладывается на потом.       Я рвусь поднять голову, пытаюсь выхватить их лица. Сердце стучит быстрее. На экране волна делает скачок и замирает. Писк кажется единственным, что осталось надёжным в этом зыбком песке — отчёт того, что я ещё здесь.       Мне нужно встать. Мне нужно её найти. Я тянусь к проводам, пытаюсь отодрать датчик на груди, но рука снова задерживается чужой ладонью. В ушах заново звучит шёпот: «Подождите…», «Сейчас…», «Она…» — слова без завершения. Писк прибора отмеряет секунды — один, два, три. — Ох, — услышала я, как он мягко произнёс. — Райдэн, как вы себя чувствуете?       Его голос скользнул по мне, как нож, потому что в этом голосе чувствовалось не тепло, а расчёт. Я слышала тревогу в тоне профессора, но слова его доходили до меня будто через вату. — Что случилось? — спросила я, каждое слово давалось с таким усилием, словно я пробивалась сквозь толпу.       Профессор начал объяснять, в привычной, удобной для него манере: сухо, академично, по пунктам. — Вас накрыло пси-излучение, — сказал он. — Васильев допустил ошибку при калибровке шлема — прямые волны оказались сильнее расчётных. В результате — сильная перегрузка. Вы были без сознания почти сутки. Мы проводили мониторинг, вводили стабилизаторы...       Я слушала, но вместо слов в голове метались запахи и вспышки — крик, который разрывал тишину, и в нём голос, знакомый как шрам. Голос Мико. Громкий и живой — остановил моё дыхание сильнее любого лекарства. Я схватила последнюю картинку, как утопающий хватается за доску: она на кровати, книга в руках, улыбается. Это было не логично для Зоны — это была какая-то чужая, запретная домашняя сцена. И мне снова стало так тепло, что хотелось прослезиться от наглой, детской радости.        И тут ударила боль. Я всхлипнула, сознанием вернулась в бункер, и всё вокруг приобрело ледяные оттенки. — Пожалуйста, покороче, — выдавила я, потому что его лекции сейчас были не про меня. Мне было не до научных терминов и объяснений моего худого состояния. У меня было только одно, непреклонное требование — найти её. — Где мой напарник? — Простите? — профессор впился в меня взглядом, и в его невозмутимой маске было вполне искреннее недоумение. — О каком напарнике идёт речь, Райдэн? Васильев принёс только вас. Никого нового в бункере не появлялось. Возможно, — он помял слова, и их серость казалась ему объяснительной. — Излучение могло повлиять на память. Это нормально.       Я почувствовала, как внутри разгорается огонь. Сколько можно? Сколько ещё «возможно» и «нормально»? Я уже отдала им столько своего тела и нервов, что могла бы заполнить трактат по выживанию. И если с Mико что-то произошло, то моя жизнь — ничто по сравнению с этим. — Вы шутите? — спросила я, но в голосе уже было не сомнение, а нарастающая паника, которая переходила в ярость. — Скажи, что это шутка, профессор. Что она просто вышла, потому что не вынесла моего вида.       Он покачал головой, и его лицо оставалось сухим: — Шутки здесь неуместны. Если у вас был напарник, я могу с уверенностью сказать: он не появлялся в бункере в ближайшее время. У меня хорошая память, поверьте мне. Вы можете опросить Васильева, когда он вернётся, но сейчас вы должны восстановиться. Ваши побочные эффекты стандартны — спутанность, кратковременная амнезия. Вам нужен отдых.       Слова «у меня хорошая память» врезались как плевок. Я почувствовала, как в животе закрутилось что-то тёмное — и сначала это была ярость, а потом — предельная, холодная решимость. — Я ни на секунду тут не задержусь, — вырвалось у меня. — Профессор, если я не найду Мико, никакие долговские собаки не спасут вашу научную задницу.       Он попытался меня удержать — мягко, по-научному. — Прошу вас, — сказал он. — Не действуйте импульсивно. Вы в состоянии, при котором риск для жизни высок. Позвольте нам хотя бы ввести препарат — мощный стимулятор собственной разработки, он поможет мозгу стабилизироваться на часы. Это последняя мера, которую я могу предложить, — он достал шприц, и в его глазах была деловая усталость, но не жестокость.       Я смотрела на иглу, на блестящую жидкость и понимала, что мне предлагают. Пси-стимулятор — это не волшебство, а инструмент, и он позволит мне уйти сейчас, с головой, которая не развалится через пару шагов. Я подумала о журналистке, о её улыбке, любознательности и таком же, как у меня, навыке попадать в проблемы. Потому решила: лучше действовать сейчас, пусть и не полностью ясной головой, чем остаться здесь и просрать любую возможность. — Делайте, — стиснула я зубы.       Игла вошла и тут же привнесла в кровь жар, который растекался и скатывался по венам. Ассистент печатал что-то на компьютере, а Сахаров пожал плечами, будто сделал одолжение.       Я поднялась, чувствуя, как немного унимается дикая рябь в голове. Датчики были сняты — я сорвала их себе, как ленту позора. В голове уже метался список людей, которых нужно найти: Васильев, Рыжий, парни из научной группы и командир отряда «Долга». Последний был у двери казарм. Я забрала своё снаряжение, патроны, рюкзак — всё, что смогла ухватить и шагнула в коридор.       По дороге кинула взгляд на приборы: зелёные линии мирно бежали, будто ничего не случилось. Под ними — бумажки отчётов, аккуратно сложенные, и на них — чужая жизнь, разложенная по пунктам. Я вклеила себе в память образ Мико — блокнот, заинтересованный взгляд и нежная насмешка. В надежде, что это станет моей путеводной меткой.       Командир отряда «Долга» — Топор. Это — коренастый мужик с грубым лицом и прожилками у глаз.. Вылез из своей будки и глянул на меня, как всегда: взглядом, который считывает полезность и лень в одном и том же жесте. Мы виделись не впервые. Его командирская сущность читалась в каждом движении и он мог бы подписать на кого угодно бумагу на смерть и при этом улыбнуться. — Эй, — сказал он, усмехаясь. — Очухалась? Нормально тебя так приложило. — Могло быть и хуже. Ты случаем не в курсе, со мной помимо учёных ещё кто-то был? — сказала я, оглядываясь по сторонам. Не от паники, с надеждой увидеть её волосы среди этого мрака. — Девчонка помоложе меня и чуть ниже. — Тебя Рыжий нёс, а с ним только Васильев. Даже кряк бригады не было. А ты чо, потеряла кого? — Да, — выдохнула я устало. — Слушай, я сейчас уйду, и если к бункеру придёт девушка с розовыми волосами — маякни мне в КПК, ладно? — С розовыми? — он приподнял бровь. — Это где ж она тут покрасилась-то, красотка. — Какая разница, просто напиши мне. Баблом не обижу, или выполню какое-нибудь личное поручение. — Хорошо, — кивнул он. — Без проблем. Ты если что — ещё учёных спроси, которые в тот день тут ошивались. Они как раз у «Отравленного». Глядишь, больше скажут. — Спасибо, — я пожала ему руку, не столько из вежливости, сколько из искрений благодарности. Сейчас любая информация — на вес золота.       Я шла к «Отравленному озеру» с ощущением, будто тяну рюкзак не только за спиной, но и на груди. Лужи у западного выхода, собравшиеся в почти высохшее болотце, блестели масляной плёнкой, воздух вокруг него ходил волнами запаха химии и гнили: здесь Зона шипела и кисла, норовя оттяпать ногу зазевающемуся сталкеру. Вдоль кромки стоят приборы на треногах , пищат и моргают, учёные шаркают сапогами по жиже. И всё это выглядит как совершенное и мерзкое дитя науки — любопытное и опасное. Здесь учёные сами, в сапогах по колено в грязи, ищут побрякушки, словно дети в песочнице. — Сталкер, тут занято, — отозвался один из учёных в зелёном как цвет этой аномальной лужи костюме ССП. — Я к вам не за артефактами, — сказала я коротко. — Мне нужна информация. — Мы похожи на справочники? — отрезал он. — Обращайся к профессору.       Голос его был сухой и резкий, как щелчок счётчика. — Вопрос не связан с вашим занятием. Я девушка, которую принёс Рыжий в бункер. С ним кто-то был?       Он махнул рукой, будто отгонял насекомое, и ответил неохотно: — А, это ты. Васильев и всё. Он что-то бубнил и всё время извинялся перед тобой. — С ними не было девушки? — настояла я, чуть громче, пытаясь выжать конкретику. — Розовые волосы, шумная — так, что хочется уши заткнуть.       Он вернулся к приборам, голос стал ещё суше: — Нет. Это всё? — и пальцы снова теребили провода датчика, как будто любой разговор — помеха. — Информативно, что пиздец, — выдохнула я, и это был не сарказм, а отчаяние, пробившееся сквозь усталость. — Хорошо, а Васильев где? И Рыжий? — Обоих профессор Сахаров отправил на Росток… — Поняла, — я перебила его, потому что знала уже, что за дела на «Дикой территории» у Васильева. — Спасибо. Хорошей охоты. — И тебе, удачной дороги, сталкер, — ответил он, уже без интереса.       Мы разошлись. Я вернулась на территорию бункера взвешивая все за и против.       Новость об уходе Васильева — как удар по лицу. «Дикая территория», мало того что опасна, так ещё и дорога до неё длинная. Я понимала, что гнаться за Васильевым до «Ростока» — это тупик. Они уйдут, а я потеряю сутки на дорогу туда, а потом ещё одни сутки на дорогу обратно. И вместо живой нитки, ведущей к журналистке, останется только чужая тень на карте. У меня не было ни времени, ни желания следовать за кем-то, так далеко, не имея гарантий. Оставался завод — ближе и доступнее. Места, где можно было ещё настигнуть следы. Места, где Мико могла бы спрятаться, рисовать или просто заблудиться. Она ведь не могла просто пропасть, не смогла бы уйти с «Янтаря». Она не знает ни одной тропинки.       Что-то случилось и это что-то слишком ужасное, чтобы я могла это представить. Я присела закурить, перевести дыхание, чтобы не впасть в безумие и оставить хоть какие-то шансы на её спасение.       После первой затяжки, злость поутихла, оставляя место для колючей боли в груди. Я обвиняла не профессора, не Васильева, а собственную слабость. Ругала себя — горько и беспощадно. Я, которая должна была держать ухо востро, думать на десять шагов вперёд, не позволять эмоциям размывать приказы разума. Но стоило только вспомнить её голос — просительный, нежный и убеждающий, как губы сами смягчались, и я снова делала ей поблажки. Может, поэтому я никогда не была командиром. Может, я слишком мягка, слишком упрямая, слишком дура.       Но где же было моё упрямство, когда всё внутри буквально кричало — сдай военным, не своди с неё глаз, не верь ей. Мико может думать, что уже одна из нас. Что уже сталкер. Но нихрена, я сама-то периодически думаю, что ещё не «настоящий» сталкер. Вторая затяжка, голова взрывается вопросами: почему отпустила её, почему поверила убеждениям, почему позволила вести журналистку с собой в эту дыру. В Зоне одно правило решает все вопросы: не отпускать того, за кого в ответе. В идеале вообще отправить за периметр.       Я выдохнула, бросила на землю недокуренную папиросу, и сжав зубы притоптала окурок. Решение пришло тяжело, но быстро, как если бы в голове щёлкнул предохранитель. Я проверила рюкзак, патроны, оставшиеся маячки кинула в карман разгрузки. Они что-то пискнули, моргнули лампочками, но я не обратила внимание. Вышла за пределы безопасной территории бункера, намереваясь бросить очередной вызов этому забытому богом месту.                                               

***

      Дорога вдоль забора показалась длиннее обычного. Может, потому что я иду туда одна, а может, потому что теперь меня ведет не боевая задача, а нечто личное. Предательски покалывающее в каждой мышце. Передо мной машины — ржавые коробы строительной техники. Стекла выдавлены, колёса спущены, а где-то вдалеке свистит ветер. Не насвистывает веселую дорогу, а насмехается над каждым сталкером подходящим к этому забору. И надо мной в том числе. Под ногами — асфальт, распухший по швам, местами вздутый, словно земля пыталась выплюнуть саму историю этого места.       Я вошла на территорию, скользнув взглядом по выцарапанным именам на каменной ограде. Никакое из них не было мне знакомо, ведь я никогда не придавала значения мертвым по собственной глупости коллегам по цеху. Но, пальцы сами коснулись последнего имени, следуя буква за буквой, пока не сложились в кличку: Гриф. Следом не было не единого имени, горло сжалось и я быстро одернула руку. А в голове просьба, даже молитва: «Лишь бы не написать её. Пусть лучше здесь будет моё имя.»       Уж лучше мне бродить среди зомби на руинах старого завода, чем ей. Лучше пусть меня убьет доходяга, ищущий легких денег. Хватило мимолётной мысли, что мне придётся достать нож и нацарапать здесь четыре буквы, и слёзы выступили сами.       В этот раз я не пыталась их сдержать, не пыталась проглотить острую боль в горле и ладонях. Я просто позволила ей течь, чтобы она же и направила меня вперёд.       Я не человек. Я сталкер. Механизм. Воин. Но даже у такого механизма иногда может подтекать масло. И с помощью него же настоящий сталкер сожжёт все, что встанет у него на пути.       Пора расти. Пора из охотника за мусором, становиться сталкером.       Я подошла к «Огням Святого Эльма» и остановилась на краю. Аномальное поле лежало среди строительного мусора, под обвалившемся навесом. Среди хлама арматуры и шлакоблоков, не было даже видно, что там за аномалии. Но знакомый каждому сталкеру треск, сразу же выдавал затаившуюся тварь. Смертельная сука, живущая бок о бок с пси-излучением, как с любимой сестрой. «Электра», мерцала то по полу, то светилась на обвалившейся крыше.       Запрыгнула на бетонные блоки, оглядывая, нет ли тут каких-либо следов. Может кусок снаряжения, или блокнот, брошенный в спешке. Но нет. Пусто, только чужие болты и гильзы, да другой мусор, брошенный в аномальное поле.       Достала детектор, даже артефакта нет.       Только электрический треск, ровный, словно отбивающий ритм, и блёклые искры по поверхности воздуха. Я положила ладонь на холодный бетон, и от пальцев побежали мурашки. Где-то на крыше, от дуновения ветра пошатнулась балка. Пыль и крошки бетона, аккуратно прокатились по ней и грохотом сорвались вниз, прямо в аномалию.       Разряд. Громкий, оглушительный и, исключительно для меня, пленительный. Яркая вспышка разрядки электроаномалии, никогда не щадящая мою глупость. И ту опасную близость, на расстояние которой я подошла.       Разряд. Как если бы молния взрывается не снаружи, а внутри меня — внутри таза, висков, нёба. Бело-жгучая боль, которая не спрашивает, можно ли ей входить. Вламывается без стука, выгоняя расслабляющий белый шум из моей черепной коробки.       Падаю на колени, крепко хватаюсь за голову, будто бы это что-то изменит.       Будто бы я могу это остановить.       Бессмысленно трясусь под порывами ветра, пытаясь прогнать эту боль. Выгнать собственные воспоминания, которые слишком долго засиделись в гостях. Во рту — железо и дикий, чужой воздух. Зубы сжимаются сами по себе.       А вокруг выстрелы — не звук, а вибрация в ребрах. Ритм в висках: бах — бах — бах. Удары отдачи по кончикам пальцев. Пальцы мои помнят, как держать оружие даже когда разум отказывается помнить людей. Крики вокруг — не слова, а ткань, рваная на лоскуты: хрип, визг, чей-то надрывный смех, потом тишина, как пропасть. Они — мои, и не мои: голоса без лиц, лица без глаз. Кто-то падает в свет — искра, затем провал. Кто-то хватает другого и бьёт в лоб, толкает, будто сбрасывает с обрыва. Всё это — в крохотной пленке моего черепа, натянуто как струна, которую вот-вот перережут.       Тиснут виски. Я чувствую, как моё тело сопротивляется, а затем поддаётся — мышцы сами делают то, чему научило выживание и паника. Руки — тяжёлые, залитые свинцом. В них — движение, знакомое до ужаса: нажатие спуска, отдача, запах пороха, горячая вонь между пальцев. И снова вкус металла: не только во рту, но и в сглатываемой слюне.       Я не понимаю, стою я, или лежу, или вообще сейчас там. Нет. Нет. Нет.       Я не там. Я здесь.       Пси-давление — как мешок на груди. Оно душит тише, чем выстрелы, но куда сильнее. Оно заставляет животных вокруг сходить с ума, а людей — ломаться. Я слышу, как кто-то шепчет моё имя и одновременно просит прощения. Я слышу, как мой собственный голос отвечает — пусто, холодно и уже не человек произносит слова, а механика, отточенная до одного движения.       Бах.       Я опять вижу, как они падают. Ближний — оступается, голова об стену. Удар, падение, разряд. Второй — теряет координацию, кричит и падает на колени. Бьется из стороны в сторону, пытается встать, зовет старшего. У него получается: встаёт, разряд. Вспышка, яркая, почти ослепительная, белой плёнкой застилает глаза.       Ничего не чувствую, ничего не вижу и не слышу.       А потом то, чего не ждала даже я. Привычные крики, сменяются шумом микроволновки, далёким гудением машин за окном. Ослепительный свет гаснет, превращаясь в блеклую жёлтую тень кухонных ламп.       Непроизвольно дёргаю руками, пытаюсь нащупать автомат, пистолет, да что угодно. Руки пусты, без перчаток, с легким мозолями от оружия. А передо мной стол, на нём скатерть, помятая, белая с парой красных пятен на краях.       И среди бытового шума голос, знакомый до дрожи в коленях. Мотаю головой, пытаюсь вырвать себя в реальность, но не получается. Тело обмокает в этом состоянии, ноги сами шагают вперёд.       Что. Это. Такое?       Это не мой дом. Здесь нет мамы и сестры, но ощущения забытого тепла само просачивается через кожу. Всё кажется знакомым, понятным. Знаю, что где лежит, и куда нужно повернуться, чтобы пройти в другую комнату.       Ноги не слушаются. Падаю на стул, поднимаю руку к лицу. Теперь вижу чётко: костяшки сбиты, на пальцах и ладонях засохшие бордовые пятна. На столе пепельница, в ней куча окурков. Целая горка. Будто курили одну за одной без перерыва.       Бах.       Руки сами сжимаются в кулак и бью по столу. Он трещит, посуда на нём звенит, а из соседней комнаты плач. Громкий, но не чёткий, похожий на рыдание ребёнка. Столь звонкий, что почти оглушает.       Я бью ещё раз, кажется уже осознанно.       И за этим следует выстрел.       Я опять посреди этого тоннеля, чувствую холод рукояти пистолета в руке. Бах — бах — бах. Выстрелы один за другим, ровные и точные, словно стреляю не я вовсе. Не единого промаха. Выстрелы продолжались даже уже после того как они упали в аномалию.       Не могу остановиться. Рука сама делает то, что потом будет жечь глаза. Я не помню имени ни одного из них — только ощущение в ладонях, коленях, горячий запах крови, но липкий и холодный одновременно. Я не могу вспомнить, как остановить это. Помню лишь, что пыталась.       Я пыталась их достать, пока вы стояли и смотрели.       Бах — бах — бах.       Сижу рядом с телами в скафандрах. С телами ублюдков, решивших, что вправе вершить чужую жизнь.       Как вам теперь?       Потом попытка — не победная, но отчаянная: я пыталась кончить всё сама, чтобы смыть это пятно. Железо во рту, языком чувствую горечь с привкусом пороха. Горячо и холодно одновременно. Движение пальцев, чуть-чуть поднажать и всё закончится.       Нет. Нет. Нет. Вставай, сука, ты не имеешь право сдохнуть.       Тело дрожит, как старый мотор, который вот-вот заглохнет. Дыхание ломается на короткие рывки; я задыхаюсь, хотя вокруг — просто Зона и треск «электры».       Я хватаюсь за поручень реальности — рука на бетон, ногой крепко держаться на асфальте, и считаю вдохи, как счётчик. Один. Два. Три. Считаю, чтобы не утонуть в том, что снова всплыло. Считаю, чтобы не дать руке снова вспомнить то, что она не должна помнить.       Медленно мир возвращается. Отголоски остаются во рту и в мышцах — вкус железа, тяжесть рук, сцепленные зубы. Я сплёвываю на землю. Никто не видел. Никто не услышал. Но я знаю: это не пройдёт. И это знание тяжелеет, как груз на груди, который нельзя снять.       Когда-нибудь мне не повезет. Когда-нибудь, здесь пробежит мутант и сожрёт меня в этом припадке.       Я встаю. Дыхание ровное настолько, насколько оно может. Автомат крепко сжат в руках, вокруг следы от пуль, а рожок пустой. Во рту стойкий вкус металла, и я не как не могу его сплюнуть.       Ещё бы чуть-чуть и всё. Почти спаслась.       Меняю магазин, закуриваю сигарету и сажусь на асфальт, вцепившись в оружие, как в последнею опору в этом мире. Глаза, дрожащие и слезящиеся, цеплялись за контуры завала и аномального поля, пытаясь вернуться в настоящее. Мурашки ещё бегали по коже, но паника отступила в тёмный угол, где можно было её игнорировать.       Надо вставать, надо идти.       Сначала я поставила маячок у кромки поля — аккуратно, по привычке. Маленькая коробочка со стержнем, защёлка, и зелёная лампочка моргнула подтверждением. Дальше — ангар за полем. Двери были приоткрыты, скрипели на ржавых петлях. Я вошла внутрь, и крыша, где-то посередине, была провалена — массивные листы железа лежали, как сложенная паутина из металлолома. Свет падал клином, пыль плясала в нём, и запах старого масла смешивался с чем-то острым — подсохшей кровью. На одной из куч валялись осколки стекла, и судорожная дорожка тёмных капель вела к дальней стене.       Следы. Сначала тонкая полоска — кто-то волок тело или полз сам. Я пошла по ней, пока сердце не начало стучать так громко, что казалось — оно стало отслеживающим устройством. В голове включился безжалостный фильм: снорк, хватка, паника — кадры мелькали в непонятном порядке. Я отталкивала их, потому что если позволить им срастись, то сознание может сломаться под тяжестью предположений.       След привёл к трансформаторной будке. Там, в полутени, валялся он — снорк. Тело грязное, мутные глаза, пробивались из под маски противогаза. Крови вокруг было хоть отбавляй — красные лужицы высохли, обрели более тёмные оттенки. Я сделала шаг назад и на секунду захотела выть.       Но вместо этого я рассмеялась. Смеялась тихо, не от радости, а от ужаса собственной реакции: облегчение, что не она. И тут — отвращение к себе. Я заходила по кругу, как зверь в загоне, и это знание резало сильнее любого лезвия. — Дружище, — произнесла я вслух, потому что слова помогают не утонуть в собственной голове. — Не видел тут девушку-сталкера?       Мертвая туша молчала, и её молчание ударило в меня как плеть. Я взяла автомат привычно: прицел, выстрел — и потом ещё, и ещё. Пули врезались в плоть, в старую железяку рядом, и отдача била в плечо. Первый магазин закончился — я перезарядила, повторила по кругу. Я стреляла не потому, что снорк жил и был угрозой. Я стрелял в страх, в пустоту, в ту самую невозможность вернуть её улыбку с блокнотом в руках.       Когда последний патрон лязгнул, я сжала оружие и на пару секунд растянула губы в дикой, горькой усмешке. Слёзы жгли глаза — не от боли, от какой-то непозволительной жалости к себе. Это был акт паники и маленькая победа над ней. Но что-то внутри всё равно скулило: я знала, что это пустота, и её нельзя устранить пулей.       Поднявшись на обвалившуюся лестницу к дверям лаборатории, я закрепила последний сканер там, где Сахаров просил: на прогибе балки, подпирающей обрушившиеся ступени. Лестница под ногами зашуршала, показалось, сейчас рассыплется. Я прыгнула обратно на твердую землю и уже снаружи зажгла сигарету, потому что привычные поступки возвращают тело в реальность. Никотин — как временная отсрочка от сумасшествия.       Я курила, вдыхая дым и пытаясь привести в порядок мысли. Каждая затяжка была попыткой вытянуть из горла ком, который точил грудь. Я глядела по сторонам, прислушивалась. Тишина «Янтаря» теперь была не спокойной — она была угрожающе пустой, словно в ожидании того, что где-то должен появиться звук.       И где-то в этой пустоте я поняла, как глубоко я погрязла. Моя сестра, о которой я редко думала за последние месяцы, почему-то отступила в дальний угол моего сознания — и это было страшнее всего. Я не могла думать о ней сейчас: мысль о Мико съедала всё. Я не горда этим и не имею право оправдываться перед самой собой. Это простая, низкая правда: я хотела вернуть себе именно то, что давало мне смысл — её смех, её голос, её клинок-улыбку. Всё остальное — вторично.       Даже этот чёртов артефакт вторичен. Всегда есть шанс, что он ей не поможет. А журналистка живая. Она здесь, в моём будущем, в той пустоте, которую смогла заполнить только она.       Сигарета догорела. — Надеюсь ты снова отчитаешь меня за курение, — пробубнила я под нос, словно кто-то кроме меня мог это услышать.        Я потушила её об асфальт и снова встала, держа плечи. Маячок мигал за спиной, как часы, которые отсчитывают время, будто бы его осталось ничтожно мало. Я подошла к воротам — ржавый металл, замок висел, и за ним тянулась обходная дорога в «Мёртвый город».       Она не могла уйти туда, хотя бы потому, что замок висит на месте. Эти ворота заперли от орд зомбированных, которых тянула сюда установка. Теперь же там пустая дорога, с редким лаем собак.       Я пошла дальше по заводу, чтобы проверить каждый закуток, обыскать каждый гараж, каждые тёмные норки — пока мои ноги могли стоять, а мне хватало духа дышать. Если Мико жива, то я найду и верну её на своё законное место. Рядом со мной. Если нет — я найду тех, кто причастен. Но пока — пока я просто шла, и каждый шаг был приказом для сердца: дышать и не сдаваться.       Я задержалась возле входа в здание, где был спуск в лабораторию. Смотрела на ангар, на дрожащую «Теслу» на его крыше, будто пристально разглядываю старую фотку, и думала о том, что Мико могла быть здесь часами ранее, могла уйти за пару десятков минут до моего прихода. Ноги сами потянули меня вверх, к лестнице, которая легко могла забрать мою жизнь.       Я вынырнула на крышу здания и встала, прислонившись к холодной кромке железной двери. Отсюда открывался хороший вид: мерцающие «Огни Святого Эльма», «Блуждающие огни» внутри ангара напротив, караулили свои круги, и бетонная свалка тянулась серой бугристой губой. Мико могла сидеть в подобном месте и часами смотреть на это, рисуя линии, задавая глупые вопросы — и в этой мысли было что-то такое, что мне давало и боль, и странную легкость. Она могла бы сидеть здесь, небрежно свесив ноги с крыши, болтая ими и разглядывая закат. Этот день пролетел так быстро, что я и опомниться не успела, как вечерняя хандра постепенно опустилась на «Янтарь». Что же, день впустую.        Вместо того чтобы смотреть на заходящее солнце, мне хотелось стоять рядом с ней и отвечать на этот шквал бессмысленного потока сознания, но пропускать через себя не как обычно не вникая, а вслушиваться в каждую букву. В каждый вопрос, который не имел ценности. Хотелось показать ей обратное. Что просто её присутствие — уже смысл. Уже ценность.       Я села на край крыши и смотрела на «Теслу», на её синий шарик, который носился туда-обратно по крыше ангара, как привязанный зверёк. В нём я увидела себя: вечный круг, одни и те же маршруты, одни и те же потери. Сколько бы ни было времени — маршрут не менялся. И если бы не она, я, вероятно, так и продолжала бы скитаться, гоняясь за мифом какого-то артефакта. Мико пришла сюда за светом — и дала его мне. За это я должна была найти её. Сейчас.       Но голова пока не в порядке, приходится делать частые передышки и вникать в пейзажи. Я должна делать всё, чтобы не впасть в отчаяние и не пойти на поводу у паники. Холодный расчёт, за который она меня полюбила. Воинская стойкость, за которую она мне доверилась. Это должно снова выйти на передний план.       Я залезла в подсумок. Впервые за долгое время приняла две таблетки «пси-блокады». С препаратом Сахарова — должно дать лучший эффект. Не знаю, сколько они меня кололи. Но пульсация в висках стала тише, хоть и не пропала вовсе.       Спуск к двери Х-16 был немного завален, но протиснуться всегда можно было. Я аккуратно спрыгнула по обвалам, немного зацепив ногой установленный сканер. Техника не пострадала, поэтому поправлять не стала. Но у края лестницы, на местечке, где ступеньки начинали осыпаться и переходить в металлическую лесенку, что-то яркое поймало взгляд. Желтый, кислотный — пластик, блестящий как новый. Респиратор: тот же самый, что у неё. Точь-в-точь, как тот, что я купила на «Кордоне». — Нет, нет, нет… — вылетело из меня.       Словно кто-то внутри шептал «не может быть», и голос в голове становился всё громче. Я подняла находку на ладони как нечто чужое и всё-таки пыталась искать оправдания: «может, кто-то обронил такой же», «вещи однотипные у всех». Но оправдания разваливались при первом прикосновении: рисунок износа у фильтра, царапина у резинки — совпадение до деталей.       Или я сама их себе придумываю.       Я швырнула респиратор об стену. Он отскочил, и звук отдался в пустых объёмах лестничных пролётов как обвинение. Сердце рвалось напополам: облегчение, что это может быть не её, и тот самый панический страх — а если всё иначе?       Лестница вниз в шахту была открыта. Бункерная дверь в Х-16 стояла нараспашку, приглашающая и грозящая одновременно. Я спустилась по ней, шаг за шагом, и металлический запах — ржавчина, плесень и масло брызнули в нос. Лестница скрипела под каждым движением. Ветер в стволе умолк, уступив место гулкому эху моих движений.       Первые металлические пролёты были хлипкими, мне приходилось держать равновесие и двигаться медленно, чтобы лестница не сильно расшатывалась. Под конец, последняя из ржавых лестниц с треском сложилась — как в фильме, только без эффекта замедления. Я сорвалась вниз вместе с рюкзаком. Мир перевернулся и вдруг выстрелил в спину адреналином. Груда металла с грохотом упала рядом, не задев меня, но путь наверх отрубило. Я вдохнула, отряхнулась, и злость как будто перегорела в спине, оставив ледяную ясность: назад только если найду стремянку. Иначе — только вперёд. — Ну, блять, ну сколько можно? — я была готова разрыдаться здесь и сейчас. Но проглотив боль и усталость, шагнула вперёд.       За сеткой рабицей было помещение насосов и фильтров. Здесь начиналась Х-16 — высокое, влажное, усыпанное трубами и клапанами пространство, где рычание машин перемешивалось с капающей водой. Лаборатория, которой больше не было, но память о ней как будто висела в металле и конденсате.       Я держала оружие наготове: здесь любая тварь могла появиться из трубы, из тени, из-под груды сломанных ящиков. Справа — коридор к служебным туалетам. Как только я свернула в него, в темноте что-то зашевелилось. Звук был такой знакомый, что я на миг улыбнулась, будто увидела старого знакомого: рев, низкий, влажный, и сразу за ним — топот ног.       Кровосос выскочил так, как будто ждал меня. Глаза его светились в темноте, когти тянулись, пасть шевелилась. Я не жала на курок бездумно — каждый выстрел был как штрих кисти: ровно, с чувством. Несколько точных очередей и он рухнул, сдавшись металлу и пороху. Ощущение, что пульс гудит в руках, осталось, но страх будто улетучился. Я стояла над падалью и смеялась — тихо, оттого, что была и охотником, и тем, кто выжил. — Кто следующий? — прохрипела я, потому что местная живность в этом подземелье не равна человеку, потерявшему солнце. Это был не вызов, а утверждение: «Я жива».       Голос из темноты отозвался, знакомый и чужой одновременно. Он произнёс фразу, будто это была шутка, «Там ещё парочка снорков и безмозглых. Кого позвать?» — и я поняла, что не совсем одна.       Он стоял прислонившись к стене, в тени, не выступая из неё. Я уже слышала этот голос раньше — за гаражами, у склада. Тот же сарказм, тот же грубый тон. — Ты моё воображение или реальный призрак? — спросила я вслух, не пытаясь скрыть усталость.       Он шагнул в свет или свет показал его. Внутри его силуэта была та же военная экипировка старых образцов, но лицо — полутень. Он был одновременно и реален, и нет. Такой же как и Отшельник.       Неужели очередной «Шёпот»? — Может, и то, и другое, — усмехнулся он. — Часто видишь призраков?       Фраза ударила по моей коже как холодный дождь. Я хотела ответить резче, но голос в подземелье был едва слышен: шум насосов, капли, дыхание. Я приблизилась к нему, и вся усталость выдавила из меня сарказм. — Почему ты тут вообще? — выпалила я. — Что тебе от меня нужно? Или ты просто любишь подглядывать?       Он пожал плечами, и в его тоне не было злобы, только странное сочувствие к моему истерзанному состоянию. — Я не прилип к тебе из прихоти, — сказал он. — Я тут, чтобы помочь. Стой на коленях перед судьбой за такой шанс. А пока, не устала? Малыши-снорки уже ползут из своих нор.       Он растворился в воздухе, будто его и не было вовсе. Я вышла из туалетов ко входу, прислушиваясь к каждому шороху. Из глубины коридора донёсся тот самый звук — низкое дыхание, скрежет когтей, тягучее рычание. Я прислушалась: да, пара трёх тяжелых вдохов, будто кто-то набирал силы. Сердце запрыгало, и в нём разгорелось то, приятное, знакомое — охота, страх, необходимость. — Ладно, — выдохнула я. — Давай. Твоя хитрая помощь нужна как никогда. Но если ты попытаешься сыграть со мной в игры — я убью тебя, не смотря на то что ты дохлый.       Он рассмеялся где-то из пустоты, совсем коротко, и его смех, казалось, не попадал в мои уши, а проходил сквозь меня. Через само сердце. — Не кипятись, Райдэн. Я знаю, кого ты ищешь. Мне не позволено сказать где она, но и сдохнуть тебе дать нельзя. Пойдём. Шорохи уже ближе.       Я стояла одна в этом душном помещении и чувствовала, как под ногами дрожит земля И в этот момент, когда шаги снорков отдавали звуком, похожим на приближение бурного зова, я поняла: впереди опять путешествие без малейшего выбора.       Я сжала автомат и шагнул в темноту навстречу рычанию. Они не противники человеку. Уж точно не мне.