«Сердце Оазиса»

— И куда теперь? — спрашиваю я сама себя и прикрываю глаза от дыма, пока папироса медленно догорает между пальцами. Тушка снорка подо мной ещё тёплая. Сижу на ней, как на старом стуле, и слушаю, как завывания из коридора поглощает мои мысли. — Учёные даже не дали тебе карты? Хах, — его смех режет воздух. Призрак смеётся, будто вспомнил какую-то жалкую шутку из своего прошлого. — Мы для них всё ещё расходный материал. Господи, человеческое отношение умерло с рождением науки. — Тебе-то какая разница? — я усмехнулась, затушив сигарету о тушу мутанта. — Ты всё равно уже не живой. — Да, впрочем, то уже никакой, верно, — его голос становится тише, словно мои слова могли задеть чувства призрака. А есть ли они у него вообще? — Но вот для тебя они могли бы и постараться, хотя бы потому что ты им нужна. — Я не планировала спуск. И они тоже. А за случайности никто кроме меня ни в ответе, — ответила я, чувствуя укол в груди. Впервые защищаю этих крыс в белых халатах. — Это ты так думаешь, — насмехаясь, сказал призрак. — Ладно. Чё с тебя, молодой девчонки, взять. Ты пока нихрена не понимаешь… — Ты пользуешься тем, что я не могу пустить тебе пулю в лоб, — перебила я его, не желая слушать оскорбления и насмешки в свой адрес. — Тебя родители не учили, что перебивать старших — нехорошо? — сказал он грубо. Голос его раздался эхом в голове, и мне показалось, что я точно уже его слышала. — Да иди на хуй, — выпалила я. — Ну и хамло, — процедил он. — Нет у меня желания с тобой беседовать. Поднимай жопу и двигайся прямо по коридору и налево, не въебись в «жарку» по пути. Я встречу тебя у нужного поворота. — А со мной не пойдёшь? — Нет, — грубо ответил призрак. — Не люблю ходить рядом с хабалками. — Ха, — усмехнулась я, понимая, что в чём-то он, прав. Но, видимо, забыл где мы находимся.       Призрак исчез так же внезапно, как и появился. Голос умер в воздухе, оставив только пульс в висках и дым от догоревшей папиросы. Как ни пытаюсь, не могу отделаться от чувства, что слышала его раньше. Как будто память стёрла его контуры и оставила только манеру — тихую, чуть с издёвкой. Как отголосок чужой привычки.       Коридор тянется длинной зелёной ленточкой. Плитка под ногами — попытка цивилизации успокоить подземелье и всех рабочих в нём. Где-то на страницах засекреченных документов это назвали бы «психологическим оформлением»: ровный зелёный цвет, монохром, чтобы люди не нервничали. На деле же иначе — сырая вонь, смешанная с чем-то аптечным, как у больничного коридора, с привкусом ржавчины и прелой резины. Свет «жарки» обжигает края теней, и зелёный начинает кричать: ни капли не умиротворяет, от него только тошнит.       Направо — стеллажи, дверь на склад, побитая временем и сталкерами, приходившими сюда в поисках хабара и документов для учёных. Напротив стеллажей — комната с арочным проходом, без каких-либо опознавательных табличек или замков. В ней, вдоль стены, рядами стоят вольеры, будто тут кто-то держал собак или другую живность. Для мутантов сетчатая решётка слишком хлипка, максимум — слепышей держать.       Я обошла аномалию. Остановилась там, где и велел призрак. Но взгляд почему-то зацепился за кромку арки, ведущей, очевидно, в тупик. — В тюрьме условия были лучше, чем у них, — голос призрака перебил фоновый гул подземной лаборатории. Он прислонился спиной к осыпавшейся колонне, сердито сложив руки на груди.       Осязаемый призрак — какая радость. Может, ещё фантомы после пси-перегрузки начнут кусаться? Я прикрыла глаза на выдохе, осознавая, насколько мало я на самом деле знаю о Зоне за эти годы. Сколько всего нереального может оказаться обыденным, и ещё больше из этого опасным. Не ровен час — мутанта с человеком можно будет перепутать. — Там держали животных? — я заглянула внутрь одним глазком. Когда-то я уже была в Х-16, но особо не задерживалась на местных пейзажах.       В вольерах, на покрытой плесенью коричневой плитке, лежали миски. Не те, которые ставят собакам для воды или корма, а те, которые можно увидеть в каждой второй заброшенной квартире на территории Зоны. Керамические глубокие миски с яркой росписью, будто должны были поднимать настроение. Справились ли? Ни за что не поверю. Рядом валяется ложка. Металлическая, покрытая ржавчиной и грязью. И так в каждой клетке с небольшими отличиями.       В паре вольеров можно заметить останки костей, в одном даже раскрошенный череп. Я бы ужаснулась, если бы не привыкла. Я бы посочувствовала, если бы мне было не наплевать.       Мико наверняка бы захотела зарисовать. А может, даже найти старый терминал и поискать данные об этих бедолагах. — Можно и так сказать, — усмехаясь, ответил призрак. — Они были не сильно лучше животных. — Да, — выдохнула я, глядя прямо на череп. — Свозили заключённых, осуждённых на пожизненное. Так, наверное, им и надо? — А как же те, кого осудили по ошибке? — он спросил слишком спокойно, будто проверял меня. — Издержки науки, — почти издевательски бросила я, специально придав голосу холод, будто и впрямь стояла в белом халате. — И что же, Райдэн, ты на стороне учёных? — впервые его тон изменился: не отстранённый, а живой, цепкий. Словно от ответа зависело больше, чем просто разговор. — Ещё чего, — резко отрезала я. Перед глазами тут же вспыхнули сцены из прошлого: подопытные, люди, которых «белые халаты» списали в мусор. — Терпеть их не могу. Для них человеческая жизнь — грязь под сапогом. Иногда даже бандиты гуманнее, чем эти уроды из бункеров.       Призрак засмеялся. Смех был грубый, режущий, и от его грома голова на миг сжалась стальным обручем. — Вот так держать, мелкая, — сказал он, словно одобрял не слова, а саму злость во мне. — Никогда не верь тем, кто боится испачкать руки.       Его голос эхом отдавался в голове, басистый и грубый, но слышалось в нём нечто другое. По телу пробежала дрожь, как если бы, меня только что окатили холодной водой. Он обрадовался моему ответу? Какое вообще ему дело до моего мнения? Он же обычный обитатель подземелья. Не удивлюсь, если и мутант какой-нибудь.       Хотя кажется, он просто нашёл в моих словах поддержку. Гордился тем, что хоть кто-то разделяет его убеждения.       Я развернулась в его сторону: он стоял так же, прислонившись к колонне, словно это было его любимое место. Точка, в которой призраку подобному ему и положено быть. Смотрит пустым лицом, рябью помех в пространстве, а мне не по себе. Не могу оторвать взгляд от этой пустоты под его капюшоном, от места, где должно быть лицо.       Когда он его потерял? Как? Даже после смерти не смог обрести покой, став призраком, скитающимся по Зоне. Если, конечно, он вообще не прикован к этому месту. — Ты один из этих? — я кивнула в сторону вольера с грудой костей у стены.       Слова вырвались сами: что-то внутри меня хотело узнать его. Как он жил, кем был и как умер. Это не было похоже на простое любопытство, ведь слова дались с лёгкой дрожью. Мне было страшно задавать ему вопросы, само его присутствие внушало этот страх. Его басистый голос заставлял мышцы напрягаться, а руки крепче сжимали автомат. — Нет, — глухо произнёс он, качнув головой. Или что там вообще у него.       Я сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — И кто же ты? — спросила я, стараясь звучать спокойно, но каждое слово давалось с усилием. — Потом, — тихо ответил он и снова растворился в воздухе.       С колонны посыпалась штукатурка, словно он действительно мог её коснуться. Мог оставить след в этом мире, больше чем иллюзорный.       Я свернула налево, к короткой лестнице, упирающейся в развилку и три узких коридора. По стенам чернели решётки вентиляции — здесь часто появлялись снорки, срываясь сверху, как чудовищные пауки. Сейчас же стояла настороженная тишина, кто-то методично вычищал лабораторию от мутантов, снова и снова возвращаясь, пока не вытравил всех.       Может, просто мутант посерьёзнее?       На ступеньках двое зомбированных. Их тела застыли в нелепой неподвижности, а стеклянные глаза впивались в пустую стену. Губы беспрерывно шевелились, выплёвывая бессмысленное бормотание, похожее на молитву. В другой день я, возможно, попыталась бы проскользнуть мимо, не тревожа этих несчастных. Особенно этих, кто отбился от «Мёртвого города». Но сегодня так не получится. Я сжала зубы так, что заныла челюсть. В груди разорвался беззвучный крик. Автомат лёг в плечо привычным движением. Мышечная память давно заменяла жалость. И два коротких выстрела раскололи тишину.       Головы дёрнулись назад, словно у марионеток, которых вдруг лишили нитей. Они осели на холодную плитку — в позах жалких, беззащитных, по-настоящему человеческих. — Простите, вам так будет лучше, — вырывается из меня шёпот, больше себе, чем им. Слово «лучше» ложится тяжёлой чугунной плитой на грудь: жалко их. Лучше быть разорванной химерой, чем блуждать вечность с выжженной душой и мёртвым разумом, цепляясь за остатки тела. — Милосердие? — голос у лестницы, и я вздрагиваю. Он стоит в тени над трупом, лицом ко мне, склонив голову, как над любопытным экспонатом. Насмешка в его словах режет, но под капюшоном мелькает что-то иное — тень, которая не даёт мне успокоиться. — Я обычно их не трогаю, — говорю сухо, чтобы не выдать, что убийство задело меня сильнее, чем хотелось бы. — Пусть хотя бы смерть у них будет достойная. В бою. — А чем это не бой? — спрашивает он, не поднимаясь полностью. На его «лице», лишённом глаз, пустота смотрит острыми крючками, цепляющимися за сердце.       Мои губы натягиваются в странном жесте, ни то сожаление, ни то усмешка. — У них не было и шанса, — выдыхая, смотрю на стеклянные пустоты их лиц. — По крайней мере, теперь они обрели покой. — А в пасти мутанта был бы шанс? — его голос смягчается, но в словах слышится проверка. — Был бы, — отвечаю твёрдо. — Лучше сдохнуть в пасти мутанта, чем от пули человека. Мутант не понимает, что ты зомби, что ты уже фактически труп. А человек знает и осознанно нажимает на курок. — И почему же именно ты не хочешь жать на курок? Ведь для них это же будет избавление. — Не могу, — вырывается тихо, с надрывом. — Они заслужили хотя бы умереть с честью.       Призрак фыркает, смех превращается в короткое, громкое «ха». — Как благородно, — говорит он. — И что же, женщин и детей тоже не убила бы? Даже по приказу?       Я прижимаю ладонь к груди и отвечаю, собрав остатки спокойствия: — Не смогла бы. Повезло, что бросила армию до того, как поступил такой приказ.       Он кивает, и в этом кивке слышится усталая горечь. — Да, повезло, — шепчет он. — Но честь — роскошь мёртвых. Живому полезнее думать о шкуре.       Его смех плавно растворяется в коридоре, как и он сам. Через секунду издалека раздаётся его голос, лениво и сурово: — По коридору до упора и направо. И совет: не хочешь оказаться одним из нас — следи за своей шкурой, а не за призрачными принципами.       Я сделала шаг, но в голове всё ещё крутились его слова. Мы и так в Зоне заботимся только о себе, редко о напарниках, которым доверяем. И не всегда у нас получается.       Мико бы наверняка вступила в перепалку с призраком, пытаясь доказать ему, что такое суждение ведёт только к ещё большим смертям. Что тотальное безразличие к другим не облегчает жизнь общества, лишь усугубляет её. Нормализует отсутствие доброты и сострадания.       Но я не могу с ним не согласиться.       Призрак говорит холодно, но в словах его где-то вкрадчиво просачивается тепло — невозможное пятно в материи голоса. Это тепло стучит по груди странной дрожью: будто кто-то медленно вливает в меня каплю смутного утешения. Его ноты, бесцветные и отстранённые, разносятся по лаборатории эхом и попадают прямо в то место, где я привыкла держать пустоту. Пустота кажется тоньше: появляется дыра под коркой — я даже не знала, что она там, а он, похоже, знает. Когда он молчит, она растёт от прикосновения тишины. Когда говорит, заполняется каплями его слов.       Я ухожу направо, по коридору, который уже помнит чужие шаги — отпечатки старых сталкеров въелись в плитку словно шрамы. Под ногами — следы: ботинки, обрывки тканей, пятна крови, чьи-то попытки пробежать и не вернуться. Мутанты и зомбированные оставили после себя не только трупы, но и мирок вещей: разбитые щиты, ободранные бронежилеты, дыры от пуль в стенах.       Здесь беспорядок похлеще, чем в других лабораториях: доски, перекрученные проволоки, куски тел, оружие. По иронии судьбы в этой точке когда-то шли последние бои военных и теперь их тушки, словно забытые инструменты, лежат рядом с вещами сталкеров. Как будто пространство не решило, кому отдать право на память. — Они были храбрыми, — его голос разорвал полумрак, гром среди ясного неба. В тишине лаборатории он звучал настолько подходяще, что я на секунду решила: он часть этой реальности, всегда ей был. Не просто рассказывает — вспоминает. — Возможно, даже храбрее нас с тобой. Сюда бросили мальчишек и пару-тройку матерых военсталкеров. Не надо говорить, что исход был очевиден? Штаб отдаёт приказы, остальное их не интересует.       Я остановилась у скелета в остатках формы: шлем давно соскользнул, а кости были вымыты временем. По позе можно было представить последнюю минуту: оглушённый, не успевший ничего понять.       Где жетоны? — пробежала мысль, и я коснулась пальцем ржавой пластинки, торчавшей из обломков.       Он ответил прежде, чем я спросила: — Не всем их давали. Не все должны были отличаться от обычных сталкеров — ни формой, ни привилегиями. Только командирам отрядов давали жетоны, чтобы молодняк мог отличать их от сталкеров.       В его голосе сквозила горечь, это были не просто слова, а воспоминание, от которого не отмахнуться. — Они были везде чужие. Среди сталкеров — вояки, среди вояк — нарушители. Без ксивы они — никто для охранников периметра. — Как это? — Ха, — коротко усмехнулся он, и в этом «ха» было больше усталости, чем веселья. — Тогда всё ещё было другое: сейчас — журналюги, огласка, куча сталкеров. А тогда… Тогда любая связь с Зоной — материал совершенно секретный. Понятия «военсталкера» ещё не существовало. Ты такой же дохляк в грязи, как все остальные. Только если выживешь и вернёшься — получишь своё бабло.       Он помолчал, а затем продолжил, и в голосе мелькнуло что-то горько-тёплое: — Были свои мелочи и нюансы, но суть одна. — Не очень-то отличается от наёмников, — подметила я, сдерживая усмешку. — Я бы не сказал, — ответил он спокойно, почти строго. — Эти парни подписывали контракты прямо в своей части. Им даже необязательно было быть гражданами этой страны. Миротворцы со всего мира ехали сюда за деньгами. А наёмники уже тогда играли в одиночку — брали индивидуальные заказы и были профи, а не детишки из казармы. — И как они тогда вообще выбирались?       Он сложил пальцы пистолетом и, нагло ухмыльнувшись, «выстрелил» себе в висок. Жест был одновременно грубым и почти забавным. Кривой юмор, щепотка боли и, словно назло, лёгкость, будто он пытался меня подбодрить посреди сырого мрака. — Вот так, — рассмеялся он, и смех его эхом разнёсся по пустым коридорам. — А по правде — связывались с командиром. Тот запрашивал эвакуацию после выполнения задачи.       Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Смех сорвался тихо, сквозь зубы, разрядил тяжесть, и затхлый воздух вокруг стал легче. В голове тут же всплыло лицо Мико: как она зарисовывала каждое движение, как ловила детали, цеплялась за жизнь карандашом. Мне захотелось, чтобы рядом была она, чтобы она снова залезла в старый терминал и нашла имена тех, кто тут лежал. Но этого не было: были только я и его голос. — А если отряд не справился с поставленной задачей? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя любопытство кололо сильнее, чем хотелось. — То никак, — безжалостно отрезал он. — Оставались в Зоне, пока не выполнят задачу, или считались мёртвыми. Что, по сути, одно и то же. Я не знал ни одного, кто вернулся после провала. — Хах… — выдохнула я, пытаясь не показать, как ледяной ком осел внутри. — Значит, хорошо, что ушла.       Лепечу это в ответ, отталкивая от себя ту горечь, что скребёт изнутри. Глупо признавать облегчение, но я чувствую его, как грязь на карманах. — Сейчас лучше, — сказал он с почти ласковой улыбкой в словах, но сразу добавил колкость: — В целом да, уйти было правильным решением. И удивительно, как долго ты держишься при своих идеалах.       Я качнула головой, упрямо отвечая: — Может, Зона так награждает моё упрямство за то, что я всё ещё стараюсь быть человеком.       Он фыркнул, и смех его гулко разлетелся по пустым стенам, сама лаборатория смеялась надо мной: — Если в этом упрямстве есть медаль — она твоя. Но знаешь… Вопрос ведь не в том, сколько ты выдержишь. А в том — что от тебя останется, когда перестанешь держаться. Будешь ли ты собой или от тебя останутся только иллюзорные принципы?       Он сделал паузу и уже мягче добавил: — Хотя, ладно, не отвечай. Просто хотел посеять сомнение в твоей голове.       Я стиснула зубы. — Очень смешно. Что ещё скажешь? У меня и так полно сомнений, для твоих мест нет. — Историй у меня много, но не всё сразу, — отозвался он с ленивой ухмылкой. — Буду постепенно учить молодое поколение сталкеров житейским принципам. — А без этого как-то можно? — Райдэн, тебе ли не знать. За всё надо платить. Так что терпи, если хочешь выбраться и найти свою подружку.       Я резко вскинула голову: — Если ты так много знаешь о том, кого я ищу, то почему не можешь сказать всё прямо?       Он на секунду замолчал. И мне показалось, что за пустым капюшоном мелькнула горькая улыбка: — Сказал бы с радостью. Но даже после смерти Зона диктует правила, понимаешь? — Нет, и надеюсь никогда не пойму, — твёрдо ответила я. — Я тоже надеюсь, — тихо прошептал он и растворился в воздухе.       Я шла вперёд, перешагивая через тела, то ли мутантов, то ли военных — уже не различишь. Вопрос горел на языке, и я знала, если не спрошу — он сожрёт изнутри. — Ты ведь один из них, да? — Молодец, — в его голосе прозвучала похвала, такая спокойная и тёплая, будто он и правда гордился моим догадливым шагом. — Да. Здесь лежат мои ребята.       Я обвела взглядом зал, в котором запах крови, гари и пороха, казалось, застыл во времени и никогда не планировал исчезать. Стойкий запах смерти обрёл собственный дом. — Но что это за мясорубка? Почему столько трупов?       Призрак появился у конца коридора, возле баррикады, сложенной из ящиков и перевёрнутых столов. Сел на неё так естественно, будто мог устать. — Последний день секретного объекта под кодовым названием Х-16, — произнёс он, будто зачитывал заголовок из секретного отчёта. — Разве сталкеры не рассказывали тебе байки об этом месте? — Вот именно — байки, — я опёрлась на стену, чувствуя, как голова тяжелеет. Препарат Сахарова явно заканчивал действовать, и пустота внутри уже звенела, требуя новой дозы. А взять её было негде. — Всегда хочется знать правду.       Он тихо, горько рассмеялся: — Правда — проще простого. Великие умы снова проиграли сами себе. Эксперимент пошёл не по плану, и нас закинули сюда — заметать следы. Ну и, как видишь, не получилось.       Я перевела взгляд на тела в форме и в белых халатах. — И что же, никто не выбрался? Ни учёные, ни военные? — Тц, — цокнул он, поднимаясь с баррикады. Он сделал шаг ко мне, хотя я знала, что он мог просто раствориться. Прекрасно этим занимался всё это время. А сейчас зачем-то шёл, как живой. — Неа. Тех учёных, что пытались сбежать до «ликвидации улик», мы сами и расстреляли. Таков был приказ.       Меня передёрнуло. — Так получается, миссия была не спасательная. Зачистка. — Верно мыслишь, Райдэн. Для таких подземок не бывает спасательных миссий. Когда мы сюда ехали, я уже понимал: не вернусь. Даже если бы я выжил тут, то за периметром, после срока службы — покойник.       Я усмехнулась, шагнув ближе, будто проверяя его тень на прочность: — А нахрена же ты тогда на работу такую пошёл? Казалось, он посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде, которого не существовало, было слишком много живого для мертвеца. — А ты? — спокойно спросил он.       Я стиснула зубы. — Личные причины. — И у меня, — произнёс он тихо. — Тяжело быть мужем и отцом, когда карманы пусты. Хотел дать своим девочкам всё и сразу. Хоть что-то… Хоть шанс.       Его голос звучал ровно, почти холодно, но эта ровность резала сильнее крика. На миг мне показалось, что я слышу его тяжёлый выдох — настоящий, человеческий. А потом он растворился, как тень после заката.       Дальше — бетонные ступени, залитые закоптившейся кровью, обшарпанные и заваленные мусором после боя. Остатки баррикад, куски оружия и комбезов. Дорога к вершине науки устлана трупами простых людей. — Ему было двадцать один, — призрак сел на ступеньку. Пыль осыпалась вниз, как если бы и правда обладал весом. — Мальчишка на нашем фоне.       Я не вижу, но чувствую, куда направлен его взгляд. У стены сидел скелет, так естественно, словно просто присел перевести дух. Старая зелёная плитка, залитая запёкшейся кровью, мутанты вокруг, да ещё пара таких же «отдохнувших». Смотрятся так, что кажется, ещё чуть-чуть и встанут, пойдут дальше как ни в чём не бывало. — В этом нет ничего удивительного, — сдержанно сказала я, смотря на кучку костей в старой сталкерской броне. — Таких, как он — тысячи. — Для родителей — он один, — ответил призрак. В его голосе не было укора, просто констатация. — Даже если у них пятеро детей, именно его они больше не увидят. Для них он не будет одним «из».       Я криво усмехнулась, присаживаясь рядом. Голова уже гудела — действие препарата сходило на нет. А за ним и лёгкое головокружение, одна из возможных побочек от «пси-блокады». — И откуда тебе знать? Вы что, были близки? — спросила я. — Нет, — покачал он головой. — Я знал о нём не больше, чем о других в отряде. Сколько лет, с кем живёт и зачем приехал. Но было в нём что-то, что отличало его от нас с мужиками. — И что же? — «Светлый» он был, — с горечью сказал призрак. — Это была его первая поездка и последняя. Парень хотел быстро заработать большие деньги на свадьбу. Представляешь, его там ждала невеста, а он в Зону поперся. — Наверху таких сталкеров пруд пруди, — бросила я. — Жена, дети, семья — сто одна причина не ехать в Зону… — И хватает всего одной, чтобы пересечь периметр, — закончил он за меня. Пауза. — А тебя кто-то ждёт там?       Я опустила глаза. — Не знаю, — неожиданно честно ответила я. — Может, мама, но я не уверена, что она будет рада мне. И сестра, с которой у нас сложные отношения. — Сестра? — в его голосе проскочил интерес. — И что же вы ругаетесь? Это нормально для сестёр. — Там немного сложнее, — уклончиво ответила я. — Она серьёзно заболела, и пришлось ехать искать лекарство сюда. В итоге простая ругань стала холодом между нами. — Заболела чем? — его голос вдруг стал жёстче. — Рак лёгких, — спокойно произнесла я. — Поздно спохватились? — Да. — Не вини себя. Ты не должна была следить за ней и её жизнью, — говорил он так, словно понимал, о ком я и что у меня на сердце. — Я думаю, ты сделала всё возможное и сейчас делаешь.       Я повернула голову к нему, словно к настоящему собеседнику, а не к сгустку чужой памяти. — Ирония в том, что я ничего не сделала, — слова застряли в горле, вышли с горечью. — Я ничем не лучше своего отца. — И что же с ним было не так? — в его голосе мелькнула лёгкая усмешка. — Исключительно всё, — я улыбнулась сквозь боль. В памяти встал его силуэт — роль в моей жизни. — Всегда не дома, хреновые методы воспитания и никакой любви к своим детям. Заделал двойняшек и катался по всему миру, решая чужие конфликты. — Вот как… — он тихо рассмеялся. — Хреновый папаша, я бы себе такого не желал. — Вот именно, — я вздохнула. — А когда он умер, мы с сестрой стали чужими. Она хотела быть его полной противоположностью, а я… Я пошла в военную академию сразу после школы. И вот так мы на бумаге были сестры, а в действительности — чужие люди, по-разному смотревшие на мир. — Так бывает, — его рука легла мне на плечо, и я неожиданно ощутила тепло. Не прикосновение, а всепоглощающее, разливающееся по телу ощущение. — Вы не обязаны были вырасти и быть вместе просто потому, что у вас одни родители. Каждая из вас нашла свой путь. И я думаю, ваш папа гордился бы этим. — Ой не начинай, — отшутилась я. — Ободряющие речи от призрака — последнее, что мне нужно. — Я говорю тебе это не как мертвец, — с усмешкой произнёс он. — А как отец, что не вернулся домой. Если бы мог, я бы отдал ещё одну жизнь, лишь бы встретить своих девочек. Сказать им, что папа их любит. — Надо было говорить, пока был живой, — почти спокойно, без едкости, упрекнула я его. — Надо было, — признал он. — Хотел бы я увидеть, как они вырастут, как закончат школу, какие жизни выберут и куда придут. Хотел быть стариком, что нянчит внуков, а стал призраком подземелий.       Я всмотрелась в рябь под капюшоном: глаза видели помехи, но сердце — всю его боль и сожаление. Невысказанные слова. Несовершённые поступки. Потерянные желания — всё, что он похоронил вместе с собой. — Если тебе есть что сказать, я могу передать им на Большой земле, — предложила я. Не из жалости — из понимания. — Только дай имена или старые адреса, всё, что помнишь. — Нет, — мотнул он головой. — Не нужно исправлять чужие ошибки. Грош цена мне как отцу, если слова любви передаст чужой человек. — Но это хоть как-то… — Райдэн, — перебил он, — ты вроде бы уже выросла, а всё ещё не поняла? У любви — любой: родительской, дружеской, романтической — не должно быть «хоть как-то». — Слова любви не утратят ценность, какими бы они ни были. Я бы хотела услышать от отца эти слова, даже таким образом. — Хм, — его хмык прозвучал как сдавленный рык. — Тогда дай мне время подобрать слова, я озвучу их тебе перед твоим уходом из подземелья. — Идёт, — с лёгкой улыбкой ответила я. — Я думаю, они будут счастливы узнать, что ты не забыл их. Что даже после гибели ты любишь их. — Я надеюсь, — произнёс он, растворяясь. И уже другим тоном, привычно насмешливым и грубым, бросил: — Голова прошла? Тогда поднимай задницу и пошли.       Я уловила этот перелом и неприязни не было. Наоборот: чем больше я слышала его голос, тем сильнее ощущала странное спокойствие.       Передо мной зияет арка выбитой двери — пасть чудовища, проглотившего тех, кто решился войти. За ней, в тусклом электрическом свете, раскрывается настоящий лабиринт: металлические мостки, переходы, лестницы, спиралями обвивающие нечто, что притягивает взгляд сильнее аномалии.       В центре — колба. Чудовищная, уходящая в потолок, будто опора самого комплекса. Внутри переливается жидкость — вязкая, прозрачная, и в ней медленно, с пугающей грацией, пульсирует мозг. Он в сотни раз больше человеческого, и у меня возникает мерзкое чувство, что он замечает меня. Лобная доля будто поворачивается за мной, сопровождая каждый шаг. Здесь его дом, его пространство. А я — вторгшийся гость.       Меня знобит. Хочется выругаться, зажмуриться и уйти, но ноги сами замирают: какое-то липкое любопытство приковывает взгляд к пульсирующим извилинам, к медленному «дыханию» монстра. — Ах, какой красавец, — его голос появляется рядом, и я вздрагиваю. Призрак стоит, лениво облокотившись на ржавое ограждение. Его поза небрежна, а тон насмешлив. Словно всё это — аттракцион, а не кошмарный памятник человечеству. — Представь себе: кому-то ведь взбрела в голову идея вырастить такую хреновину. Знаешь, для чего он?       Я не могу оторвать взгляда. Всё внутри подсказывает: ничего хорошего. — Без понятия. Но явно не ради света человечества.       Зомбированные бродят вдоль лестничных пролётов. Их шаги гулко отдаются в металле, и кажется, что они — часть установки, её обслуживающий механизм. — Он — один из первых прототипов пси-установки, — призрак кивает на мозг. — Учёные решили сыграть в богов: создать живой суперкомпьютер. И угадай что? У них получилось. Правда, он оказался слишком разумным. Зомбировал всех — от лаборантов до охраны. Даже мутанты слушались его команд.       Я морщусь. Какая-то часть меня злорадно шепчет: «Вот и заслужили». Другая — понимает, что среди жертв были и хорошие люди, не совсем понимавшие даже, над чем работают. Среди охранников были простые солдаты, решившие подзаработать, охраняя учёных и не вникая особо в их разработки. — Если бы только эти крысы в халатах хоть немного думали о людях, — его голос становится жёстче, — их жажда знаний похоронила всех, кто был здесь: сталкеров, военных, даже своих коллег. И самое смешное — они знали, к чему всё идёт. Но продолжали развивать чудовище. Тянулись к нему, пока оно не проглотило их. Идиоты, но называли себя самыми умными людьми на планете. — Ничего удивительного, что эксперимент на территории Зоны обернулся катастрофой, — говорю я. — Катастрофой для них, — поправляет он. — Для Зоны же это всего лишь ещё один шаг. Она всегда находит, чем насытиться. Люди думают, что берут её на поводок. А на самом деле сами идут к ней, как собаки к миске.       Я вскидываю взгляд на зомбированных, что бродят по мосткам. Их движения медлительны и размерные. Они смазанные шестеренки, созданные лишь с одной целью — заставить это «чудо» жить и процветать — Думаешь, они когда-то понимали, чем рискуют? — спрашиваю, голос мой звучит тише. Среди зомби — не только сталкеры, но и солдаты в старой форме, учёные в замызганных халатах.       Призрак усмехается. — Конечно. Но каждый надеялся, что выгорит. Что именно он окажется умнее. Вот в этом и проблема учёных: они верят не в правду, а в собственную исключительность. Вечно уверены, что с ними-то уж ничего не случится. — А случилось, — выдыхаю я. — Угу. Теперь они часть того, чему поклонялись. Видишь, как Зона шутит? Ты строишь машину, а потом становишься её деталью, — он наклоняется ближе, голос вдруг становится ниже. — Это ведь и к нам относится, Райдэн.       Я отворачиваюсь от колбы, но взгляд мозга всё равно давит на затылок. — К нам? Мы не учёные. — Разница лишь в форме, что мы носим, — его смех сух, почти беззвучен. — Ты идёшь сюда, в самое логово, думая, что контролируешь свои шаги. Что ты лучше тех, кто сидел в халатах. Но ты тоже кормишь Зону. Каждый шаг — новая крошка на её пиру. И самое главное, что останется от тебя, когда она наестся?       Меня пробирает холод. Я искоса смотрю на мозг в колбе и ловлю себя на мысли: он дышит в такт моим мыслям. И страшно не то, что это я могу видеть иллюзию. Страшно — что, может, он и вправду слышит. — Если Зона всегда берёт плату, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — значит, так тому и быть. Ради своей семьи ты бы тоже был готов заплатить. — Именно, — кивает призрак. — Вопрос только, чем ты готова заплатить: собой или кем-то чужим.       Я сглатываю сухость в горле. Ответа нет. В голове — только гул, будто сама колба диктует ритм биения сердца. — Ты говоришь так, будто у меня есть выбор, — наконец выдавливаю я. — Сложить голову — меньшее, что я могу для них сделать.       Призрак хмыкает, скользя вдоль перил. Шагов его не слышно. — У всех есть выбор. Просто он обычно не такой, какой мы ждём. Одни жертвуют собой, другие — кем-то рядом. Но в конце концов всё равно остаются с пустыми руками. Не боишься ли ты отдать всё и всё равно остаться у разбитого корыта? — А кто не боится? — огрызаюсь я. — Покажи хоть одного сталкера, не сомневающегося в своём выборе. — Тоже верно. — А ты? — вопрос срывается резко. — Чем заплатил ты? Семьёй?       Он оборачивается на секунду. Его лицо размыто, как дым в стекле, но среди помех мелькает что-то тяжёлое. — Дорого, — коротко отвечает он. — Так дорого, что и говорить об этом смысла нет. — То есть они не единственное, что тяготит тебя? — И да, и нет, — сухо бросает он.       Я сжимаю автомат. Слова врезаются в сознание, будто щепки под ногти. — Но разве не ради этого мы идём? Чтобы платили мы, а не те, кого пытаемся спасти? Пусть лучше наши имена будут выбиты на каменных плитах.       Призрак тихо усмехается. — Красиво звучит. Почти благородно. Только вот Зоне всё равно, кто платит. Она берёт с того, с кого захочет.       Я смотрю на зомбированных. И вдруг кажется: они все когда-то были как я. Думали, что платят только собой. А оказалось — заплатили всеми, кто был рядом.       В груди тяжелеет. Я делаю шаг к очередному пролёту. — Знаешь, что я хочу тебе сказать, сталкер Райдэн, — говорит он, присев на перила. — Те, ради кого мы жертвуем, не будут счастливы без нас. Я сожалею, что понял это слишком поздно, но у тебя ещё не всё потеряно. — И что мне — развернуться и бежать из Зоны, бросив сестру умирать? — резко отвечаю я. У нас с ним разные ситуации. — А сможешь ли ты её спасти и нужно ли ей это спасение, если ты умрёшь?       Он растворяется в воздухе. Но голос всё ещё звучит в спину — спокойный, почти насмешливый: — Ты же не хочешь стать таким же призраком. — Спасибо за заботу, — усмехаюсь я. — Как-нибудь справлюсь.       Я иду дальше. На каждом уровне — покорёженные пульты управления, как раны: выключены, рычаги сорваны, кнопки вырваны. Похоже, эту установку запускали слишком много раз, как старую машину, которую давно пора разобрать на металл. Последний, кто был здесь, решил проблему радикально: не дать этому мозгу шанса проснуться снова.       Прохожу последний пролёт вверх. Широкая смотровая площадка, а чуть дальше — будка управления. Центральный зал пуст. Вокруг колбы — странное спокойствие: никого нет, даже пары зомби, что смогли бы услышать выстрелы. Будто кто-то начертил вокруг неё невидимую границу. Может, мозг когда-то сам поставил охрану, или кто-то другой настоял на тишине.       Призрак возникает у двери, облокачивается на стену. Ждёт. — Ты думаешь, что она вернётся? — спрашивает без уточнений, и я сразу понимаю, о ком речь. — Я сама её верну, это мой долг. Она пропала из-за меня, — горько отзываюсь я. — И что же между вами — любовь? — он усмехается, скрестив руки на груди. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Мы не говорили об этом, но это и не требуется. Наши поступки и ощущения говорят за нас. — Скажи ей это хотя бы разок, — его голос не укоряет. Это как отцовский совет. Простая истина, сказанная с заботой. — Как только пересечём периметр. — Тогда уже будет поздновато, — смеётся он, растворяясь в воздухе. — Это уже будет не она. — Посмотрим, — отзываюсь с упрямой злостью. Он не знает Мико. Судит исключительно по своему опыту. — Это только мне решать, та или не та.       Я вхожу в главную комнату. Пульт — безлик и мёртв. Железо и искорёженные провода. Кто-то очень не хотел, чтобы его оживили. — Когда он, как сумасшедший, разносил этот пульт в клочья, — раздаётся рядом голос, — я не понимал его сначала. Он просидел тут часами, вырывал кнопки, перерезал провода, стрелял по панели. Я думал, что это отчаяние, какая-то помешанная ярость.       Я провожу рукой по холодному металлу. — Но позднее я понял, — голос призрака звучит ровно, чуждо в этом пустом зале, — даже если система охлаждения снова сломается и он вырвется наружу, то не сможет жить без поддержки. Он питается не только током — ему нужны импульсы, кнопки, кто-то, кто будет держать его жизненные линии. Если никто из безмозглых не нажмёт нужные рычаги, он просто сдохнет в этой банке.       Я смотрю на искорёженные панели и думаю о том сталкере, который рубил их в клочья. Его жест — как хирургическое вмешательство: не лечить, а отрезать у болезни возможность дышать. — А что случилось с тем сталкером? — спрашиваю вслух, хотя догадка уже жжёт внутри. — Я не слышала о последнем, кто спускался сюда.       Призрак становится рядом. В его облике есть что-то пугающе тёплое — резкость, которая сбивает дыхание. — Контролёр его убил, — отвечает он коротко. — Печальная судьба героя. Если бы он свалил сразу, не разбирая этот пульт, возможно, они бы просто разминулись с мутантом.       Сердце сжалось. В голове всплыло то, что он сказал раньше у гаражей, то странное ощущение, что кто-то всегда рядом и всегда что-то знает заранее. — Почему ты не предупредил его? — выдавила я. Голос сорвался резче, чем хотелось. — Если ты можешь появляться передо мной, то мог бы появиться и перед ним.       Призрак молчал. В этой паузе было больше, чем в словах. Но он наконец произнёс: — Я пытался. Правда, — и в этих словах был весь груз бесплодных усилий, — но он не видел и не слышал меня. Если бы не тот случай у гаражей, подумал бы, что и ты не увидишь. Я пытался появиться перед каждым из вас, и при первом твоём приходе тоже. — Так ты уже видел меня, — я скривилась в усмешке. — Вот поэтому ты знаешь, кто я? — Не только, — коротко ответил он. — Прекращай болтать загадками, мне ещё со сцены у гаражей ничего не понятно. — А что непонятного? Ты ведь уже осознала: её пропажа — на твоей совести. — Ну спасибо, только вот твоё вмешательство не требовалось, и без тебя бы до этого дошла, — огрызнулась я. — Прости, не удержался, — смеясь, ответил призрак. Он замялся, словно впервые подбирал слова. — Даже отсюда я мог наблюдать за вами двумя. Крайне редко, по какому-то исключению или подарочку от Зоны… — Фу, ты реально любишь подглядывать, — перебила я его.       Он вздохнул и резко бросил: — Не перебивай, малявка, — грубо отозвался призрак, затем продолжил: — Она к тебе так тянулась всегда, будто ты смысл её жизни. Может, мне с этой позиции, конечно, видно то, что не видно простому человеку, но я смотрел, как ты с ней обращаешься, и думал: как так? Почему ты к ней так холодна? Девочка твоя хоть и своеобразная, но её любовь тяжело не заметить — даже моя жена на меня так не смотрела, как она на тебя. А я в своей всегда был уверен. — Давай без этого, — стыдливо отводя взгляд, произнесла я. В чём-то он безусловно прав. — Люблю как умею, и ей пока хватает. — Ха, — он усмехнулся так, будто знал больше меня самой. — Ладно. Главное, чтобы дошло. — Тебе здесь настолько одиноко, что нравится играть в наставника? — сжала я зубы. — Это мой священный долг, — спокойно ответил он. — Но все уроки подходят к концу, как и наше с тобой путешествие.       Призрак исчез, а потом снова возник — сидел на бетонной лестнице, ведущей в верхний коридор. — В конце коридора дверь, там тот самый контролёр. Что делать, объяснять не нужно? — он усмехнулся, достал призрачную папиросу и затянулся. Запах табака обжёг ноздри, будто настоящий. — Та, кого ты ищешь, сейчас безвольная марионетка… — И ты молчал?! — рявкнула я, холод в животе сменился гневом. Мне быстро пришло осознание всех последствий влияния мутанта на мозг человека и того, что от Мико могло остаться, пока я гуляла с ним по подземельям. — Я был обязан следовать правилам, — коротко бросил он. — Она бродит с задней части завода, где аномалия, прибилась к кучке таких же доходяг. — Если я убью мутанта, то они свободны? — Соображаешь, — ухмыльнулся он. — Да, она не так долго и не под таким сильным излучением. Может, уже и сама освободилась, когда мутант залез обратно в лабораторию. Но за остальных зомбаков в её компании — не ручаюсь. Те уже давно ходят туда-сюда по заводу. — На остальных мне плевать, — грубо сказала я, шагая вперёд в коридор.       Призрак даже не обернулся, когда я прошла сквозь него. — И не позорь меня, ладно? Работай чисто.       Его слова проскользили за спиной и повисли в воздухе, пока он докуривал и растворялся, оставив после себя не только дым, но и странное, хрупкое напутствие. Мне казалось, он не приказал — он подарил шанс. Шанс двигаться дальше без вечного самоуничижения. — Спектакль окончен. Надеюсь она довольна, — тихий шёпот, сорвавший в пустоте подземного комплекса.       Я сжимаю автомат, делаю шаг вперёд: дверь нараспашку, в комнате темно, и всё дрожит от чьего-то дыхания. Шоркающие шаги доносятся из глубины — мутант бродит, как старый дед по комнате, забывший зачем зашёл. Туда-сюда, туда-сюда, не обращает внимания на моё присутствие, но кого он хочет обмануть? Я же знаю: он давно почувствовал меня, только почему не схватил за мозги?       Внутри — длинная, узкая комната с центральным коридором и по краям — камеры. Там росли эти твари: половина — испорченная плоть, половина — программа учёных, наложенная на человека. Контролёры, как и все, когда-то были людьми. Теперь — чужой голос в голове, который лепит биоробота из остатков личности. Стоит им один раз вцепиться в мозг, как человеческое «я» отходит на вторую полку. Чтобы устоять, нужно держаться вне поля зрения и забивать тело таблетками до отказа. Только так.       Ну или удачно «заболеть», как сказал бы Сахаров.       Заглядываю внутрь дверного проёма — мутант не атакует, он ходит как тень по своим собственным кругам. В прошлом человек, теперь же — чудовище, о котором бояться лишний раз говорить в лагере, чтобы не накаркать беду. Учёные вырастили их с помощью пси-излучения, выжали волю, оставив оболочки, в которых путаются чужие мысли.       На самом деле они, как и зомби, сами себе не принадлежат, но что-то осознанное движет ими, не поддающееся инстинктам. Любой мутант в Зоне опасен, но этот ещё и загадочен, будто Зона уготовила для него другую судьбу. Не хочет, чтобы венец её творения стал диким зверем, как химера, или тупой болванкой, как зомби. Она оставила в нём человека — в медлительности движений, в осанке, в бессвязном мычании, отдалённо напоминающем речь. Во всём, что мы, люди, считаем недостатком. Она во всём: в привычках и жестах — пыталась исправить ошибку учёных.       А создала того, кого мы называем чудовищем и в кого стреляем, как только увидим. Если ты заметил контролёра первым, то хватит и одной пули. И никто в Зоне не будет ею жадничать.       Дыхание ровное. Таблеток у меня нет, только рука с прикладом. Мутант умен, да, но тело моё — машина, проверенная годами. Движения — мышечная память: затвор, прицел и выстрел.       Выдвигаюсь в проём и целюсь одним плавным жестом. Видно лишь силуэт, но этого достаточно. Нажимаю спуск. Пуля ложится идеально, словно точка в конце длинной истории. Контролёр завыл — казалось, не от боли, а от облегчения. Словно ждал, когда этот день настанет. А потом рухнул, подобно мешку с мусором, небрежно и без драмы. В тот миг, когда он падает, мир внутри зала вздохнул: голова меньше болит, будто тяжёлый гул, тянущийся со спины, подняли и отнесли прочь.       Я стою, слушаю, как где-то капает жидкость, и слышу собственный пульс. Это не триумф. Это расчёт, сделанный за секунды, и маленькая жертва совести, которую я готова принести ради дела.       Вошла в комнату и впервые за день почувствовала, как запирается весь мир в одном месте — здесь и сейчас, вмёрзший в холодную плитку и ржавые ограждения. Узкий коридор, камеры по бокам, воздух густой от химии и гниения. Всё это было сделано не для жизни, а для чего-то, что вытягивало её смысл, обесценивало само её существование.       Туша лежала на полу, как выброшенная вещь. Без шеи, как будто её просто отрезали от мира. Лицо… Язык не поворачивается назвать это лицом. Оно было растянуто, иссечено, кожа провисла, оставляя под собой полосы мяса и жёлтые язвы. Но в этом изуродованном теле всё ещё шевелились остатки человека — в форме глаз, в силуэте, в обрывках одежды, в неуместной привычке держать кулак сжатым. Это раздражало до боли в горле.       Нож лёг в руку как второе дыхание. Холод рукояти против ладони, и это было прекрасно. Я склонилась над ним медленно, будто читаю последнюю страницу книги, которую ненавидела и любила одновременно. Рука не дрожит. Голос в голове, тот самый, что повторял имя, гудит как мотор. Мико. Мико. Мико.       Сделала надрез — тонко, аккуратно, без цели, потому что умею. Кожа поддаётся, как масло. Лезвие впивается, затем проходит дальше. Я чувствую плоть, слышу её сопротивление — это звук, который я буду помнить дольше, чем многие голоса.       Я не рублю ради добычи. Забудь про мозг, про цену, про Сахарова, который последние трусы снимет за него. Я делаю это для себя. Чтобы загнать в пустоту внутри удар, который вернёт мне кусочек утраченного. Чтобы моя злость перестала быть просто мыслью, чтобы она стала делом, кровью и криком, чтобы её можно было потрогать.       Я тяну, вырываю, рву ткани так, будто вытаскиваю из себя чужую власть. Его глаза уже не смотрят — я вырезаю их, потому что видеть значит помнить. А он не заслужил помнить… Ни меня, ни её. Я вырезаю, и с каждым куском плоти что-то во мне воспевает. Удовольствие — низкое, животное, которое делает мышцы крепче, дыхание ровнее. Я знаю, как это звучит со стороны: отвратительно. Но сейчас голос морали тонет под тяжёлым тёплым чувством могущества.       Руки работают быстро. Они не дрожат от адреналина — они точны, как инструмент. Я отрезаю куски плоти, нахожу впаянный в кожу кусок металла. Металл принимает форму, выдаёт своё имя. Жетон. Когда вытаскиваю его, пальцы в слизи и горячей крови, но металл холодит ладонь. Кусочек металла без цепочки, если бы я не служила, я никогда бы не догадалась, что это такое.       Протираю от кусков плоти и крови, вижу цифры и иероглифы с родной земли. Сердце дергается, но не от удивления — от понимания. Символы знакомы. Номер под ними, как открытка из прошлого, которую не отправили вовремя. Кто-то оставил здесь жизнь, подписав её номером. Кто-то называл это долгом. Кто-то плакал тихо, пересекая черту.       Кто-то солгал дома, что защищает людей.       Я держу жетон перед лицом, едва сжимая его пальцами — теми самыми, что так методично разделывали мутанта. Смотрю на отражение — моё лицо искажено так же, как и у туши подомной. Лицо, покрытое кровью, не кажется мне чужим. Оно похоже на зеркало. Зеркало, которое хочется разбить.       Мне хочется кричать. Хочу броситься на плитку и топтать её вместе с этой железякой, пока не останется ни следа. Но вместо крика я смеюсь — тихо, горько, чуть сумасшедше. Смеюсь, потому что знаю: этот жест не вернёт мне ничего. Но он заберёт у меня силы, память, которую я только что обрела. Смех делает меня страшной, и в этом какая-то странная свобода.       Я сжимаю жетон в кулаке, не в силах больше смотреть ни на него, ни на тушу подомной. В груди бьётся сердце так быстро, но я не чувствую боли, только всепожирающую пустоту, которая вот-вот вырвется и сожрёт здесь всё вокруг.       Сквозь смех я слышу собственное размеренное дыхание, столь ровное, что телу не по себе. Оно дрожит, трясётся как лист на ветру, но не падает, не срывается. Не может себе позволить отдаться этому ветру и принять свою судьбу. Держится так стойко, что самой себе завидно. — Ты… — кричу сквозь зубы, сквозь злость и детскую обиду внутри. — Да, — громкий, но уже мягкий голос раздаётся за моей спиной. Потом он приходит снова, появляется рябью в пространстве этой комнаты. — И я рад и горд, что это ты. — Почему ты сразу не сказал? — я чувствую вкус собственных слёз, которые текут без контроля и моего желания. Слёз, которые я себе не позволяла после его пропажи. — Мне не позволено, — спокойно отзывается призрак. — Она разрешила только тогда, когда ты сама дойдёшь до этого момента.       Я не могла ему ответить: слова застряли в горле так плотно, так глубоко, что казалось — ещё немного, и задохнусь. Хриплю в ответ, пожирая приоткрытым ртом собственные слёзы. — Твой путь ещё не окончен, — сказал он спустя минуту молчания между нами. — И я счастлив, что смог повстречать тебя снова, и мне очень жаль, что эта встреча произошла вот так. Спасибо, что нашла меня, и спасибо, что заботилась о маме и сестре до конца. — Пошёл ты, — жуя сопли и вытирая окровавленными руками лицо, хриплю ему в ответ. — Лучше бы я и дальше считала тебя героем. — Да, я не герой, но ты — да. Я вижу тебя такой, Эи. Воин, но не безмозглый солдат. Ты всегда была чуть сильнее своей сестры, но не понимала, в чём. И далеко не в кулаках — воля бороться, вот что делало тебя тобой, — он говорил так спокойно, почти колыбельная, и я бы заснула с удовольствием. Раз и навсегда. — Для меня ты боец, грызущий преграды зубами ради семьи. Ради тех, кого любишь. — А толку-то? — кулак разжимается, жетон с грохотом падает на плитку. — Есть толк. Ошибки случаются у всех, серьёзные и не очень, от которых больно и на которые всё равно. Но между нами есть одно важное отличие: я — призрак, а ты — нет. Сколько бы ты ни наломала на своей дороге, исправить можно всё. А всё, что нельзя, можно забыть. Забыть, закопать, притоптать как окурок и пойти дальше.       Я хочу что-то ответить, у меня тысяча вопросов о жизни, о том, как так вышло. Почему он никогда не рассказывал, почему вёл себя как мудак, почему, почему, почему. Но ничего не выходит. Голос даже не шепчет — его нет: губы двигаются беззвучно. Словно мне не дали сейчас права голоса. Словно я не достойна узнать ответы. — Когда ты впервые сюда спустилась, я даже не узнал тебя. Ты так выросла, — продолжил он с той же мягкостью и болью ностальгии в голосе. — Из девчонки с вечно побитыми коленями и костяшками ты выросла в женщину — красивую, статную, гордую, ту, которую не портят шрамы. Пока я тебя не увидел, думал, что шрамы украшают только лицо мужчины. Ошибался. Но больше всего меня поразило твоё стремление, твоя находчивость и сила воли. То, как ты зачищала подземелье от мутантов, руководствуясь не только количеством патронов в рожке, но и особенностями местности. То, как ты обходила зомби, чуть ли не кивая им в знак приветствия. Я крикнул тебе, но ты не услышала, и тогда понял, что нет смысла задавать вопросы сразу — нужно ждать. Зона уже сделала мне подарок.       Он замолкает, смотрит на меня своим пустым лицом, но я чувствую его улыбку — тёплую, такую приятную и такую тоскливую, его последнюю радость и боль в одном движении. Его последнее мгновение, которое он ждал долгие годы.       Отец — если бы я только знала сразу. Я бы не сидела в лагерях, не бегала бы на побегушках в ожидании новостей об «Оазисе». Я бы приходила чаще, сидела бы на ступеньках комплекса, лишь бы хоть ещё немного побыть рядом с тобой. — Я благодарен твоей матери за то, что она воспитала вас, за то, что дала ту любовь, которую я не смог, — он выдохнул, а после добавил: — И теперь, если ты позволишь, я буду следовать за тобой куда угодно. Я люблю тебя.       С этими словами его фигура пропала, а вместе с ней и голос. Рябь в пространстве исчезла так же легко, как и появилась, оставляя в голове и груди густую тишину, подобную бездонной яме, которую вырыли в одночасье.       Поднимаю жетон, потираю его о штанину и бросаю в карман к погасшему артефакту. Пусть будет у меня доказательство, пусть будет трофей немыслимой истины. Пусть хоть что-то останется от него, кроме слов, которые я могу забыть. Кусочек металла, который не даст мне потерять тебя, Папа.