Добро пожаловать в сталкерские будни
15 сентября 2025 г., 19:55
Примечания:
Лаума? А может лучше Тигнари? Глава должна была выйти до релиза Нордкая, но копиум, что я с помощью Лаумы воскрешу Райдэн, как мета персонажа, сделал своё дело. Зато локация закрыта T_T
Сижу на грязном полу, слушая как стучит сердце. Один удар, один тик, одна секунда. Я должна была вставать, идти вперёд и хвататься за жизнь, которая бродила сейчас где-то среди обваленных цехов. Но встать не получается, даже двинуться нет сил. Он сказал, что я стала воином, лучше, чем он сам. Что я герой и что он гордится мной, но где это всё? Где героическая решимость? Где воинская сила поднять своё несчастное тело и выползти из этого комплекса?
У меня не осталось слёз, они высохли и впились в кожу, будто это настоящие шрамы. Будто все другие отметины, что я получала до этого, — просто рисунки маркером. Небрежные и простые, как если бы их рисовал ребёнок на перемене между уроками. Ничего не значащие и не имеющие никакой ценности. А эти, оставшиеся грязными разводами на лице, такие колкие, что я не могу назвать их отметкой победы. Каждый шрам на теле — знак, что ты выбралась. Раненая, но живая. А это что? Где тут победа? Где тут выбралась? Комок в горле не пропадает, и никакая сигарета не способна его рассосать. Стоит колом, отчего дышать тяжело.
Вдох — усилие. Моргнуть — усилие. Да, каждая мысль — удар внутри черепа.
Сижу с жетоном в ладони. А самое страшное — чем больше я вглядываюсь в них, тем яснее понимаю: это не ошибка зрения и не шутка Зоны. Это он. Это действительно он.
Мой больной мозг просто не способен придумать такое. И от этого только крепче сжимаются зубы.
В голове — полотно воспоминаний, и все цветовые пятна на нём пошли в серость. Папа в очередной форме. Папа, который приходил домой с запахом пороха и машинного масла. Папа, что решал конфликты холодным голосом. Папа, о котором мы с сестрой горько шутили на кухне. Всё это Папа. Всё это — то, что он успел оставить после себя. И всё это — то, о чём он сожалел до конца своих дней.
Думал ли он о нас с сестрой, когда осознал, что эти грязные плесневелые стены станут его последним домом? Думал ли он о маме, когда уезжал? Хотел ли он когда-нибудь жить по-другому? Или же он смирился и спокойно положил свою жизнь на алтарь нашего с сестрой счастья?
Шок — не взрыв, а холод, что постепенно опоясывает тело. Он не даёт плакать так, чтобы было слышно. Он не даёт смеяться. Не дает смириться, что в столь огромном мире оказалось так тесно. Что я встретила его именно здесь — в обители человеческого цинизма, именовавшей себя храмом науки.
И тут, между рёвом внутреннего моря и тишиной коридора, просачивается что-то странное: не мир, не облегчение, а тихая благодарность. Я благодарна, что знамя его не увеличилось в моём воображении до легенды; я благодарна, что есть жетон, маленький и грязный, который я могу держать и тем самым доказать самой себе: его существование было не воспоминанием, а фактом.
Он был моим отцом. Он был человеком и никогда не забыл обо мне. Всегда любил семью и был готов драться за неё. Был готов строить счастье близких на собственных костях. Он не умел любить жену, как показывают в сопливых сериалах. Он не умел воспитывать детей. И он не знал, что должен делать в своей жизни. Он не перестал быть человеком, хоть и тело его стало принадлежать чудовищу.
Но благодарность не смывает боли. Она саднит рядом с ней. Я понимаю, что то, что осталось от него, теперь будет жить в моей ладони и внутри — в словах, которые я произнесу матери и сестре, и в тех, которые не решусь озвучить. В этом пустом, тихом месте, между дыханиями, зарождается тяжёлое, ясное решение: память будет не лживой, но аккуратно отшлифованной — ради них.
Я ударила кулаком по плитке — сухой, холодный звук отозвался в пустом подземелье, эхо моего голоса. Ещё раз. И ещё. Я била, пока суставы не загудели, но даже их гул не мог заглушить этого рваного нестерпимого крика внутри.
Я не хотела его отпускать. Не готова была. Для меня он умер много лет назад, как чужой человек. А теперь Зона вернула его, чтобы напомнить: нет, тогда тебе не было тяжело. Не было больно. Тогда ты стояла на похоронах и думала — всякое бывает, зато он умер героем. Не плакала. Не билась об стену в комнате. А сейчас вот, держи. Твоя отсрочка закончилась, пора пережить это по-настоящему. Его душа ушла, а мне остался только осколок — чувство, что я снова опоздала, хотя никогда за ним и не бежала.
Я била не по плитке — по себе. Каждый удар был признанием слабости, расплатой за то, что не скучала. За то, что не искала его сразу. Плитка стала алтарём, а мои костяшки — жертвой. Попыткой искупления перед высшими силами. Перед богом, которого здесь зовут Зоной.
Хотелось выжечь это больное место изнутри: залить водкой, утопить в забвении, стереть память до белого шума. Спать без снов, без эха его голоса. Я закрыла глаза, и изнутри поднялась горечь, такая вязкая, что даже не сплюнуть. Сжала кулак, дрожа. Всё, что у меня осталось — это биться о холодный камень, пока он не примет моё горе.
Встаю, сцепив зубы. Я не могу больше сидеть тут и скулить, как побитая собака. Да, даже та уже бы оскалилась и пошла дальше. Я не имею права умирать. Тело это знает лучше меня самой. Не ведётся на поводу у исполосанной души.
Выход — справа, в испытательной камере номер десять. Там дыра — мутанты проковыряли её когтями, как крысы проделывают ходы. Сквозь разломы видно коллекторы: сеть проходов, что пронизывает завод и тянется к высохшему озеру.
Прыгаю. Под ногами — вязкая грязь. Липнет к подошвам и тянет назад, словно сама Зона не желает отпускать. На стенах, где по идее должна быть только плесень и ржавчина, выползла жизнь: яркий мох, как кричащие пятна, неуместно сосуществуют с полумраком. Эти растения тут — как извинение природы, безумная попытка расцвести в аду. Они кажутся маленькой шуткой этого мира.
Интересно, спускался ли он сюда когда-нибудь? Наверное, спускался. Если он мог существовать по всей территории завода — значит, болтался и в этой жиже, и в этих коллекторах, в этих вонючих трубах. Представляю его шагающим по таким же мокрым ступеням, с таким же гудящим в ушах порядком мыслей. И сразу хочется пойти с ним — хоть на миг, хоть с призраком. Слушать его хриплую болтовню, позволить ему называть меня «малявкой» и тыкать носом в мои промахи.
У меня не было шанса узнать его. Не было возможности наверстать упущенные годы разлуки. Но когда пальцы замкнули металл жетона — всё встало на свои места. Через жгучую боль в грудине, через ощущение затягивающей пустоты. Будто он не бросал нас, всегда говорил правду и никогда не прекращал любить. Папа оберегал нас — не раз, не два. Не только меня, не только семью. Возможно всех, кто заплутал в заброшенном комплексе.
— Спасибо, Папа, — срывается с языка и звенит чужим эхом в пустоте коллектора.
Слова бессмысленны для мяса и костей, что лежат на холодной плитке. Но мне важны они как якорь: в эти два слова можно вместить прощение, признание, то, чего не успела сказать при жизни. Жетон теперь лежит рядом с артефактом в одном контейнере — два моих талисмана. Оба бесполезные, но очень важные безделушки.
Когда вернусь домой, маме расскажу только часть правды. Ей не нужно знать, что её муж превратился в уродливую легенду чьих-то экспериментов. Пусть в её жизни он останется просто солдатом: стоял грудью, рубил тварей пачками, умер, спасая кого-то. Пускай для неё он немного будет героем. Такое прощение легче держать в руках. Так она сможет его понять. Макото обрадуется любым новостям о нём — она всегда переживала, хоть и не понимала его решения. Мы не смотрели на него с любовью и восхищением, как смотрят на других отцов, где-то даже недолюбливали его. Но всегда волновались, когда письмо не приходило в срок, когда он задерживался на лишний месяц.
Мама и сестра — это постоянный фон моей жизни: их забота — как старая пластинка, что радует, но надоедает. Смеюсь тихо: «Ты такая же квочка, как мама». В голове — её голос: лекции по десять минут, пальцы барабанят по столу: «это опасно» и «ты же не хочешь закончить как он?». И от это тоска накатывает спазмом во всём теле. Хочется домой. Не как сталкер Райдэн, а как Эи — с усталой мордой на кухне и с мамиными вздохами перед уходом. Хочу, чтобы в этом всём была Мико. Чтобы знала, где ставят чайник. Чтобы научила меня ходить по квартире тихо, пока она спит. Чтобы мы вместе встречали гостей по выходным. И среди них была сестра, что заплетёт мне косу ближе к вечеру. Хочется чувствовать запах горячей еды и духов, которые принадлежат не мне. Чтобы это не смешивалось со смрадом Зоны, её кровью и гнилью из ближайшей канавы, а было обособленно, чтобы это никогда не стало чем-то похожим.
Но сейчас — здесь. «Жарка» торчит из трубы, вокруг обугленные трупы снорков висят на обломках и валяются, как старый декор. Всё это — напоминание, что тишина и тепло, о которых я мечтаю, далеко. Я иду мимо, не давая себе замедлиться. Мысли о доме — как спасательный круг, постепенно превращающийся в петлю: держит, но тянет.
Слёзы текут, но это не истерика. Это тяжесть, которая сползает по щекам, как вода по ржавому листу. Отец вернулся и напомнил мне, что я — не только машина для выживания. Что мне хочется тепла. Что можно хотеть простых вещей и не стыдиться этого.
Я вытираю лицо тыльной стороной ладони и иду дальше. Уличный свет режется сквозь решётку коллектора тонкими полосками. Он пробивается туда, где редко гуляют люди. Раньше выход был завален, но кто-то раскопал путь: диггеры или, может, учёные, которые нечасто, но всё же заглядывали в комплекс. Теперь труба вываливается прямо к разбитому вертолёту: погнутые лопасти, и сам он лежит, будто устал. Такой же грязный и серый, как всё вокруг него.
Я останавливаюсь на краю, бросаю вниз болты. Чисто. Там, впереди, среди кучи металлолома, кто-то сидит. В руках у него дробовик, вокруг — пара трупов, серые тени безмозглых. И этот кто-то снимает капюшон и всё вокруг начинает играть иначе. Тёмная трава, лужи, серые обрывки пейзажа — всё это резко перестаёт иметь значения. Любые запахи теряются в стойком внутреннем ощущении: успела. Мико. Моё солнце. Оно сидит там, сгорбившись, но сияет как никогда. На миг я забываю про аномалии, про зомби и про все эти словосочетания, в которых упоминается «риск». Весь путь от «Кордона» до «Янтаря» — вся эта бессмысленная борьба собирается в одну точку. И эта точка — её лицо, её руки, которые дрожат, когда она сжимает дробовик.
Сердце рвётся наружу. Ботинки вгрызаются в землю, и каждая клетка тела кричит: беги. Я хочу догнать её, обнять, не отпускать и никогда больше не позволять пропадать. Всё остальное — тлен. Всё, что было до этого, тает, и остаётся только это: Мико, умирающая от усталости и одновременно светящаяся.
Не тяжелы ботинки с налипшими кусками грязи. Не противен воздух вокруг. Сейчас опасная Зона кажется чем-то приятным, тем, к чему обращаются со словами благодарности.
Подбегаю. Автомат выскальзывает из рук и звенит глухо о землю, а я уже рядом, уже держу её за плечи. Она жмётся ко мне, спасаясь от холода, и я понимаю, что не могла бы жить, не ощущая этого тепла. Пальцы её цепляются за ткань комбинезона, и слёзы сами вырываются, горячие и глупые — от облегчения, от вины, от любви, которая сейчас пахнет едким болотом и страхом. Солнце, моё солнце, вжимается в меня так, будто боится упасть. Её руки в крови, ладони липкие и тёплые. Она хватается за меня, как за спасательный круг. Хочется держать вечно. Хочется запереть это мгновение и никогда не открывать.
Лишь бы не потерять его.
— Ты опять долго, — шепчет она, вжимаясь в мою грудь. Голос надломленный, и всё же в нём есть привычная игривость, хрупкая, как тонкий лёд. — Я больше никуда не пойду.
Я прижимаю её руку к щеке. Засохшая кровь царапает кожу, и мне плевать: эта шершавость — настоящая. Её ладонь на моей коже — единственная важная вещь сейчас. Я трусь о неё щекой, как котёнок, потому что не знаю другого способа сказать: «Я здесь. Я держу».
— Тебя никто больше и не отпустит, — говорю тихо. Хрипло. Слова выдавливаются через застрявший в горле ком. Мне страшно и горячо одновременно. Страх — что могу потерять её снова; жара — что рядом она жива. Что она снова рядом.
— Эи, она же грязная, — она смеётся сквозь слёзы. Смех дрожит, но всё равно звучит музыкой. Моей музыкой.
— Пусть. Пока она твоя — мне всё равно. Чистая, грязная, в крови или в чём-то ещё.
Я держу её ладонь крепче, чем когда-либо держала автомат.
— Ты можешь идти?
— Да, только медленно. Голова раскалывается.
— Хорошо. Дойдём до бункера. А завтра уйдём отсюда.
Нехотя отпускаю её из объятий, но не отпускаю руку. Поднимаю автомат и веду вперёд, среди гнилой травы и луж, чавкающих под ногами. Зона дышит нам в затылок — тяжело и враждебно. И всё же я знаю: самое безопасное место для неё — не в бункере, не за любыми бетонными стенами. Самое безопасное место для Мико — это мои руки. И пока мы не вернёмся за периметр, она в них и останется.
***
Следующее утро в бункере гудело, как старый трансформатор на грани взрыва. Воздух дрожал от слов учёного, сухих и отточенных. Я стояла посреди этого гула, и казалось, стены давили на виски сильнее любой пси-зоны. И лучше бы я отказала Сахарову сразу, чем выслушивала сейчас этот детский лепет. Эти белые халаты в очередной раз доказали мне, что ненависть к ним совсем не беспочвенна. И что нет никаких издержек науки, единичных случаев, преданных огласке. Они ещё раз подтвердили, что по сути своей являются уродами, на которых даже пулю жалко. — Мисс Райдэн, я рассказал вам всё, что знаю, — профессор Сахаров вздохнул так тяжело, словно ему одному пришлось тащить всю Зону на плечах. — Таков был уговор. — Профессор, — я шагнула ближе, кулаки сжались сами, — вы, чёртова очкастая свинья. Голос мой сорвался хрипом, пропитанным вчерашним дымом и солью выплаканных слёз за отца, за Мико, за всё, что Зона вырвала. Он не обиделся. Даже не моргнул — просто глянул поверх очков, глаза его, блеклые под лампами, скользнули по мне, как по экспонату в банке. Устало, почти сочувственно, но с той холодной отстранённостью, что ранит хуже ножа. — Я понимаю вашу злость. Но умерьте пыл. Вы живы. И в меру здоровы. Этого достаточно. Я бы рассмеялась — громко, истерично, чтоб эхо разнесло по коридорам, если б смех не встал комом в горле, жгущим, как кислота. Живы. В меру здоровы. Для него мы — цифры в таблице, галочки в отчёте, подопытные крысы в лабиринте Зоны. А «Сердце Оазиса»? Миф. Красивая легенда, наживка для таких идиоток, как я, что рискуют всем за кроху надежды. — Так почему же вы сразу не сказали, что не знаете, где он?! — вырвалось у меня, голос звенел сталью, но под ней дрожь, которую никак не скрыть. — Я сказал, — Сахаров отстранился к компьютеру, словно к броне, пальцы его забегали по клавишам с тихим стуком, эхом отдаваясь в голове. — Но я помог, чем мог. Последний раз артефакт видели у вентиляционного комплекса возле Юпитера. Вы своё сделали. Я тоже. У нас нет претензий друг к другу. — Эту историю знает каждый сталкер! — я выплюнула слова, наклоняясь ближе, чувствуя, как воздух между нами густеет, как перед выбросом. Горечь на языке — металлическая, как кровь от прикушенной губы. — А я разве обещал точные данные? — Какой же вы мудак. Я рисковала жизнью ради ваших заданий, и не только своей, — я оскалилась подобно дикому животному, но именно это Сахаров и заслужил. — Эту байку я могла просто спросить у костра! — Ну так и спросили бы, — ответил он с холодным спокойствием. — Зачем обратились ко мне? Я едва сдержалась, чтоб не выхватить автомат и не всадить очередь в монитор над его головой. Рука потянулась к оружию, пальцы скользнули по рукояти, холодной и родной, внутри кипело: желание вмазать прикладом в эту научную рожу, пока зубы не посыплются. — Профессор, вы хорошо спите ночью? — выдавила я, голос низкий, дрожащий от ярости. — Бывает бессонница из-за стресса, — он даже улыбнулся, вежливо, как на приёме, но глаза его — пустые, как экраны в выключенного терминала. — А вы? Я не ответила — рука замерла на автомате, внутри — буря: бить, кричать, уйти? — Если бы задание в Мёртвом городе увенчалось успехом, то, может быть, я бы мог дать более точные данные, — добавил он как упрёк. — Если бы вы предупредили меня о наёмниках, я бы не попала в засаду и принесла ваш ебучий артефакт. — Или вы бы отказались от задачи, — парировал он тихо, но твёрдо. — Ой, вам ли не знать, профессор, в каком я положении. Даже если бы там обитал контролёр, химера и полтергейст, держащиеся за ручку — я бы пошла. — Впредь буду иметь в виду, — он даже не посмотрел на меня. — Никаких «впредь», — бросила я, отворачиваясь к выходу. — Я раньше уже сказала, ваша научная собачка с вами больше не работает. Он хмыкнул, почти рассмеялся. — Не будьте столь категоричны, всё может измениться. Зона всегда меняется, и люди в ней тоже. Ваше мнение не будет исключением. — Я лучше пущу себе пулю, чем ещё раз помогу вам, — твёрдо сказала я. Выходя из бункера, я чувствую, как внутри всё ломается. На посту «Долга» Мико сидит тихо, как котёнок. Забралась на ящики, поджала ноги и сидела, не обращая внимания на мир вокруг. Мельком вижу, как её рука тянется к блокноту, но тут же останавливается. Зона отняла у неё силы, но не надежду. Она поднимает на меня свои глаза — большие, усталые, и в них та самая мягкая сила, ради которой стоит рвать мир на куски. — Ты в ярости? — шепчет она, поднимаясь и едва касаясь моего предплечья. И это прикосновение действует на меня как бальзам и как разряд. — Хочу прострелить ему череп, — вырывается из меня, — то, что он сказал, можно выудить у каждого третьего. Я и без него знала, где Дегтярёв нашёл Оазис. Мико не одобряет кровавые фантазии, но сейчас даже она не против: — Надеюсь, тебе ещё представится такая возможность. Куда мы двинемся дальше? — её голос мягкий, но с той решительной ноткой, что заставляет мои плечи напрячься. — На север. Далеко на север, — отвечаю я, и сердце сжимается в кулак от тяжести всех этих дорог, что маячат впереди. — Я не знаю, как нам идти. Мы должны оказаться в окрестностях Юпитера, но куда не поверни — вляпаемся в дерьмо, и это ещё мягко сказано. — Тогда давай посмотрим карту и решим, — она запинается, выдыхает с лёгкой дрожью, добавляя. — Вместе. В этом слове — тепло, как её ладонь, что касается моей, и я чувствую укол вины: она только очухалась, а уже тянет нас вперёд. — Там нечего решать, Мико, — говорю чуть отрешённо, уже рисуя в голове маршруты, петляющие через аномалии и руины, где каждый шаг — лотерея. — Больше всего я боялась, что придётся идти к центру Зоны. — И что же там будет хуже, чем тут? — она пытается подшутить, тень улыбки трогает её губы сквозь усталость, но в глазах — искра тревоги. — Даже не знаю, как сказать, — усмехаюсь я, но усмешка выходит кривой, горькой, с привкусом дыма от сигарет. — Я никогда не была так далеко, но люди рассказывают очень много историй. И ни одна из них не закончилась хорошо. — Мы справимся, — говорит она с лаской, поддержкой в голосе, такой мягкой, что можно забыть о декорациях вокруг. Это бьёт в грудь — теплом и виной. Что же ты, Мико, сама-то едва выбралась. Всего день отоспалась, мало ела и уже бежишь быть для меня опорой. Как же тут было пусто без тебя. Как же ты не подходишь этому месту. — В любом случае нужно составить маршрут и прикинуть снарягу. Мы не пройдём далеко с респираторами и тем запасом медикаментов и патронов, что у нас есть. — Хм, — она взяла меня за руку, крепко, почти сжимая. — Я видела тут недалеко стоянку, пойдём туда, там и посмотрим всё. Она тянет меня за руку, и в этом движении нет слов — только доверие. Как и я, Мико не хочет засиживаться здесь, где стены пропитаны бюрократией и пустыми обещаниями. Мы приходим на небольшую стоянку, где запах пыли, дыма и ржавого металла смешивается с теплом старого костра. Контейнеры стоят сторожами, бетонные плиты валяются под ногами. Когда-то тут сидели сталкеры, делились историями или молчаливо пили. Стоянка у перехода на «Росток» — последний выдох перед дорогой. Мы садимся вместе на плиту, костёр не разжигаем, и я передаю ей КПК. — Я не хочу идти никакими дорогами, — шепчу, чувствуя, как внутри поднимается страх. Мы не пройдём через «Мёртвый город», а «Радара» и сама боюсь как огня. Там чего только нет — от остатков монолитовских фанатиков до полтергейстов, гуляющих по дороге. «Рыжий лес» — рай для пространственных аномалий, да и любых аномалий в целом. Если «Тёмная лощина» хоть и густая, но всё же проходимая и с дорогой, то лес — это брошенный заповедник. Вечно оранжевый, вечная осень. Куда ни ступи — аномалия, куда ни посмотри — кровосос. — Но выбор всё равно придётся сделать, — Мико подвигается ближе, и я обнимаю её. Мне хочется чувствовать её рядом, держать, пока она листает карту, строит нам маршрут через возможные ловушки, обманывая смерть. — Через Мёртвый город самый короткий путь, а аномалий там меньше. Почему ты не хочешь идти? — Напомнить тебе про наёмников? — Может, если будем тихими — проскочим? — предлагает она, с лёгкой надеждой, но пальцы её крепче сжимают КПК, выдавая сомнение. — Я не верю в это, — отвечаю резко, прижимаясь ближе. Её запах — единственное, что успокаивает меня. — Хорошо, а Рыжий лес? Здесь у тебя отмечены минимум два лагеря сталкеров и аномальные зоны. То есть, какие-никакие тропы имеются. А это не так уж и плохо. — Ровно до того момента, пока известная тропка не станет вечной опушкой. Пока среди жгучего пуха мы не заблудимся и не вляпаемся в мухоловку под листвой. — Мухоловку? — любознательно спросила она. Ну да, конечно, мы же ещё не встречали такую аномалию. — Они есть только в Рыжем лесу. Выглядит как трава, мутная, зелёная, но если наступишь — схлопнется как пасть. — А почему мухоловка? — любознательно спрашивает она. — Когда близко к ней подойдёшь, можно услышать, как мухи жужжат. Я думаю, сталкеры сначала подумали, что она их ест, оттого и дали название. — Забавно, — иронично сказала она. — Как-то даже странно. — Да, — отвечаю со сдавленным смехом. — Это аномалия прям как живая, органическая что ли. Тебя не рвёт гравитация, не бьёт электричество и не жарит. Она тебя прям ест, закрывает клетку и жуёт живьём, медленно отрывая куски плоти. — Буэ, — скривилась Мико, — можно было без подробностей. Кладу голову ей на плечо, просто чтобы отдохнуть. И чувствую, как она вздрагивает, ведь обычно я так не делаю. Она та, кто лезет обниматься первой, та, кто забирается на руки, та, кто оставляет быстрый поцелуй. Та, кто доверяет и показывает это. Пора менять эту тенденцию. Её тепло как щит, как спасительный остров среди всей этой Зоны. Она верит, что мы справимся, а я верю ей. Возможно, ей единственной. — Ого… Кхм, — она смущённо кашляет и делает вид, что изучает карту. Но я же знаю, что нечего там уже изучать. Мы всё, что могли, посмотрели в «Рыжем лесу». Я улыбаюсь — непроизвольно, спокойно и тихо. Приятно знать, что будоражит не только меня. — Радар отпадает? — спрашивает она осторожно. — Да. Нехрен там делать, фонит как у саркофага. Чтобы пройти, нужно полжизни ишачить тут на лучшую снарягу. — Ну, вдвоём мы управимся быстрее, — оптимистично шепчет она, почти ласково, почти успокаивающе. Она откладывает КПК и начинает гладить мои волосы — пальцы лениво перебирают пряди, и я растворяюсь в этом прикосновении, грубом от мозолей, но таком родном. Они уже не столь нежные, как когда мы только познакомились, но их грубость только красит: неровность ногтей, шершавость кожи — естественная красота в Зоне, выжившая, настоящая. Прикрываю глаза и мир больше не кажется таким ужасным. — На такую снарягу — нет, — спокойно отвечаю я. — Но вот поработать нам всё равно придётся. И много. В рюкзаке у меня нихрена не осталось. Ни патронов, ни аптечек. Всё, что я могу расстрелять — это пара рожков на разгрузке. И я знаю, что сама разбазаривалась патронами в приступах ярости. И я сама это исправлю — ради нас. — А деньги за документы и мутанта? Ты же говорила, что они хорошо заплатили. — Эти деньги быстро улетят на ремонт оружия, покупку достаточного количества патронов и пополнение медицины. Ну и хотелось бы ещё что-то поесть, поспать не на земле у костра. В общем, трат в Баре у нас много. За проход тоже заплатить надо на КПП. — Реально? Я слышала, что Бар — это место притяжения всех сталкеров. Так какого чёрта, чтобы войти, надо платить? — Это территория Долга. Ты платишь за порядок. И поверь, это стоит этих денег. Тайники с недавних пор на территории Бара закладывать строго запрещено, потому что долговцы устали следить за чужим хабаром. Но если ты у них на глазах, например, положил ствол или любой хабар и потом отошёл на пару часиков по неотложным делам — никто не тронет. Не потому что все порядочные, а потому что за нарушение порядка — расстрел. И так со всем. Пьяная перестрелка? Обоих положат. Там есть ещё более точечные правила, как с тайниками, например. За них просто пизды дают и могут потом не пустить. — Не слишком ли жёстко? — Может быть. Но есть в этом что-то правильное. Раньше порядок был послабее, из-за чего нередки были случаи драк с летальным исходом. Выяснения отношений из-за одной аптечки — с тем же концом. Люди непредсказуемы, а пьяные вусмерть тем более. Также в Бар не пускают членов двух группировок: Бандиты и Свобода. Про первых объяснять не нужно — им просто не доверяют. А с последними у Долга личные счёты. — То есть в Баре безопаснее всего? — Кто-то забыл одно из важнейших правил: в Зоне нет безопасных мест. Но в Баре можно немного расслабить булки. Можно даже выпить, не переживая за свою «честь». — Да ну? Среди прорвы пьяных мужиков, не видевших женской ласки? — фыркает она, но с иронией, смешанной с лёгким страхом. — Аня лично отстрелит яйца тому, кто сделает что-то подобное. Да и другие девочки Долга тоже. А их там стало полно в последнее время. Не знаю, где они их нашли, но такого количества женщин в Зоне в одной точке я никогда не видела. Простая формула: сильные духом мужчины тянут к себе таких же женщин. — Хм, может, тоже в Долг вступить? — пошутила она, глаза искрятся озорством, голос чуть игривый, с поддразниванием. — Ах ты, вот так вот значит? Да? — я продолжила смеяться тихо, но внутри кольнуло — лёгкая обида, смешанная с теплом. — Я за тебя в огонь и воду, а ты вот так легко… — Ну ты их так описываешь, что тяжело сказать «нет» такой перспективе. — А я чем хуже? — бормочу, голос с притворной обидой, но сердце тает от её взгляда. — Мне начать перечислять прямо сейчас или подождёшь? — парирует она. — Ха, вот же зараза. Вот пусть они тебя и ищут по подземельям в следующий раз, — с улыбкой говорю я, слова выходят нежно, и смех разносится по стоянке. — Как же они найдут, если я всегда буду с тобой? — чуть тише говорит она, пытаясь исправиться, голос мягкий и искренний. — Ладно, ты победила. — То-то же, — улыбается она. — Тогда идём на «Росток», а там как получится уже. Когда-нибудь мы уж доберёмся до Севера, — горько усмехаюсь я, понимая, насколько расплывчата снова перспектива найти артефакт. Что раньше это были слухи, что теперь. Я просто вернулась в начало, но теперь не одна.***
Дикая Территория полностью оправдывает своё название. Половина завода «Росток» по-прежнему вне контроля «Долга», и мутанты чувствуют себя здесь куда свободнее, чем люди. Я знаю, что солдаты Воронина годами отстреливают местную живность, но дальше забора их власть растворяется — там царят те законы, что диктует Зона. Мы идём осторожно, проверяя дорогу на аномалии и постоянно озираясь по сторонам. В стороне мелькнула тень — я почти вскинула автомат, но это оказалась всего лишь крыса. Всего лишь. Хотя каждая «всего лишь» может быть с сюрпризом. Здесь даже тараканы размером с кулак. Редкие перевалочные пункты на «Дикой Территории» почти всегда заняты. Костры, запах тушёнки, матерщина сталкеров вперемешку с клацаньем оружейных затворов. Здесь можно встретить кого угодно: военсталкеров, наёмников, одиночек. Всех объединяет только одно — желание уйти отсюда живыми и как можно быстрее. Не хватает разве что монолитовцев, но я, пожалуй, и без них чувствую себя неуютно. Перед нами переход под мостом — «Тоннель с жарками». Название простое, зато понятное. Я уже не раз проходила через него и каждый раз проклинала судьбу. Длинный коридор, кишащий огненными аномалиями, всегда давит на нервы. Впрочем, в отличие от многих, эти хотя бы видны по вспышкам пламени, периодически выглядывающим из расщелин асфальта. С «Загребущими руками» не сравнится, но хоть что-то. Если держаться края и не торопиться, пройти можно, даже не бросая болты. Я достала «Медведь». В руке он был холодный, металлический, с потёртым корпусом и одной кнопкой, которую смогла бы нажать даже обезьяна. Приблуда зажужжала, заворчала, и на крошечном экране вспыхнула зелёная стрелка. Пилик, пилик — резкий звук ударил по ушам. Стрелка мигала, указывала в сторону, и я почувствовала, как во мне поднимается то самое, исключительно сталкерское, — редкий азарт от балансировки на грани смерти в ожидании ценной награды. Было в поиске артефактов что-то своё, что-то, что можно почувствовать только переступив периметр. Ты знаешь, что игра вполне может не стоить свеч, но так же понимаешь, что одна удача, может обеспечить тебя до конца жизни. «Медведь» не требовал особого мастерства: сняла крышку, нажала кнопку — и вот оно, направление. Я щурюсь, смотрю на мигающий пиксель и выбираю линию дороги — по тонкой кромке у стены. Один неверный шаг — и тебя съест тепло, как волк съедает зайца. Болты уходили один за другим, звеня и обжигаясь об активные аномалии. В руке уже тёплый корпус «Медведя» вибрировал тонкой дрожью, пиликал всё чаще и чаще. — Ты хочешь тут что-то найти? — голос Мико пробрался ко мне сквозь шум крови в ушах. Она стояла позади у входа, и я чувствовала, как её взгляд прожигает мне спину. — И, кажется, найду, — выдохнула я. Детектор почти взорвался от пиликанья, стрелка дрожала, будто в бешенстве. И вот под ногами блеснуло. Красный камушек, яркий, словно вырванный кусок раскалённого металла. Только стоило коснуться, как ладонь обдало холодом. Лёд, спрятанный в огне. Кристаллы переплелись друг с другом в диком танце, но от этого он становился только красивее. Возвращалась тем же маршрутом — шаг в шаг, дыхание в дыхание, чтобы не сбиться. Болты уже лежали, отмечая путь. — В принципе, дорога есть. Пройдём без проблем, — я глубоко вдохнула холодный воздух и подошла к Мико, протягивая находку. — Ох, и можешь убрать его к себе в рюкзак? — Вау… Какой он красивый! — её глаза загорелись, когда она взяла артефакт. Пальцы её дрогнули от восторга, а свет, пробиваясь сквозь щели в облаках, заиграл огненными переливами на её коже. — Бриллиант… только больше. Смотри! Она поворачивала кристалл, и каждая грань отбрасывала новую радугу, танцующую на её лице, отражаясь в глазах, где мерцало то же сияние. — Благодаря этому преломлению света… Боже, почему ты мне раньше ничего подобного не показывала? В её голосе — детская радость, смешанная с удивлением. Она поворачивала кристалл, будто боясь упустить хоть лучик. — Кристаллы редко можно найти, хоть они и дешёвые, — я пожала плечами, отводя взгляд, чтобы не поддаться её улыбке. — Да и… Момента не было. — Мы можем оставить его себе? Пожалуйста? — её голос стал мягким, почти детским, с лёгкой дрожью надежды, и она улыбнулась так, что я невольно усмехнулась. — Категорическое нет, — ответила я резко, хотя на самом деле хотелось сказать — да. Но это был не подарок, а медленный яд. — У него есть фон. Слабый, но если таскать постоянно — хапнешь большую дозу и скопытишься. Я перевела дыхание, посмотрела на сияющий камушек и добавила: — Хотя я бы вернулась и подложила его Сахарову на стул. Вот эти острые грани врезаются в его задницу, а он орёт и матерится не как учёная крыса, а как простой сталкер. Представила его лицо, искажённое яростью, и смех вырвался сам — короткий, но искренний, разрядив напряжение. Мико прыснула смехом и прижала артефакт к груди, будто не желала отдавать. И я поймала себя на том, что хочу сохранить этот её взгляд — сияющий, живой — даже больше, чем сам артефакт. Но радость не может длиться долго. — Не тяни к груди всякую дрянь, я же сказала, он хоть и слабо, но всё ещё радиоактивен. Я выхватила безделушку из её рук и кинула в рюкзак. — Не радиоактивнее воздуха вокруг, — парировала она с улыбкой, лёгкой, но с ноткой упрямства, и скрестила руки, не собираясь сдаваться полностью, хотя спорить дальше не стала. — На пару микрорентген больше — это точно, — снобно ответила я. Мико закатила глаза, фыркнув тихо, и мы обе улыбнулись — слабо, но искренне. Она старалась держаться в привычном темпе, в своём собственном ритме, но получалось у неё паршиво. Мне хотелось сказать ей, что она не обязана вести себя как та самая идеальная Яэ Мико, но, видя то, как она из последних сил пытается не падать духом, не терять собственное «я» в усталости и страхе, язык не поворачивался как-то сообщить ей, что не справляется. Она и сама, наверное, это понимает. Видит мой недоверчивый взгляд, то, как я ей чаще подаю руку, когда она спотыкается. Мой шаг теперь поравнялся с её, как только мы пересекли переход, лишь бы успеть поймать, если упадёт. И это она тоже понимает, и так же ничего не говорит. В этом молчании и есть наше доверие: давать друг другу быть не дополнением, не балластом, а равными. Обе побитые, обе желающие упасть на кровать и проспать пару суток, но также обе держащие лицо друг перед другом. Не потому что боимся, что кто-то из нас не примет слабость, а потому что сейчас нужна сила. Опора, вера и надежда — и нужна она обеим. И как я счастлива, Мико, что ты тоже это понимаешь. Папа прав — между нами любовь, без слов, без громких обещаний и без бушующей страсти в каждом движении. И этого более чем достаточно, даже больше, чем я того заслуживаю. — Ты так и не спросила, что со мной случилось, — осторожно начала Мико, когда мы подошли к стройплощадке. — Тебе всё равно? Её голос немного дрогнул, и она отвела взгляд, сделав заинтересованный вид в отношении стройки: ржавого крана, бетонных плит и мусора, набросанного между каркасами этажей. — Я ждала, пока ты будешь готова сама рассказать, — я опустила ту часть с Х-16 и отцом: пока я не готова с кем-то поделиться. Даже с ней. Как минимум это тяжело сформулировать, как максимум это звучит нереалистично, даже по меркам Зоны. — Я нашла тебя среди трупов, возле болота, это не выглядит как, то, что стоит допрашивать. Она виновато посмотрела на меня, и мой взгляд зацепился за её. Тот яркий проблеск, то мерцание, подобное звезде, угасло. Артефакт лишь на миг вернул в ней тот свет, который она обычно излучала. — Извини, — тихо сказала она. — Я почему-то подумала, что тебе наплевать. Мы расстались с тобой так надолго, и после встречи ты ничего не спросила. — Если бы мне было плевать, — уверенно начала я, — то я бы не искала тебя всё это время. Или ты думаешь, я случайно наткнулась на тебя у болот? — Да, — она тихо засмеялась, и смех этот был больше усталым, чем радостным. — Я почти ничего не помню, только картинки в голове, рваные и очень неточные: стены завода, бормотание зомби рядом и стойкое ощущение брошенности вместе с собственной глупостью. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержать бурю, бушующую внутри. — Больше ты никуда одна не пойдёшь, — на удивление твёрдо сказала я. Голос резкий, но в нём забота, почти просьба. — Это было ошибкой выпускать тебя из виду вне лагеря. В ответ она лишь кивнула. Мы двигались медленно, перебираясь через строительный и сталкерский мусор. Она то и дело спотыкалась, едва держась на ногах и постоянно отворачиваясь, когда я бросала на неё взгляд. В один момент моё и без того больное сердце не выдержало этого давления. Не могу смотреть на её шаткие шаги, на то, как она цепляется за рюкзак, словно за жизнь. Хочу крикнуть, но голос тонет в гудении Зоны, в шорохе ветра среди каркасов. — Сделаем привал, — спокойно сказала я. — Поднимемся на крышу. Я кивнула в сторону бетонной лестницы недостроя, которая вела вплоть до четвёртого этажа. Здесь часто делают остановку, чем мы хуже? Мутантов стрелять оттуда легко, а на сталкеров в округе всё равно — захотят, подсядут, ну и похуй. Лишь бы она отдохнула. С крыши открывался хороший вид на всю «Дикую», даже можно было захватить кусочек «Бара» и поглядеть на недовольные морды постовых через бинокль. Я села на край и чиркнула спичкой, закуривая сигарету. Мико не решилась, или просто не хотела, садиться рядом. Села там, где обычно разводили костёр, опираясь спиной на ящик. Я затянулась, выдыхая дым в сторону железнодорожных путей. Здесь был их конец, депо, с выбитыми окнами и ржавыми дверьми. Дальше мелькали силуэты в цветных костюмах, далеко впереди, вдоль путей копошилось оранжевое пятно и вокруг него кучка цветных камуфляжей на фоне серого бетона. И думать не надо было — Васильев, видать, не закончил ещё свою работу. Я зажала сигарету зубами и достала бинокль. Ну да, вон они с Рыжим опять что-то не поделили, стоят друг напротив друга и размахивают руками. Ещё чуть-чуть — и мордобой начнётся. Может, пойти вмешаться? Я обернулась, бросив взгляд на прикрывшую глаза от усталости Мико. Да ну его. Пусть сами решают свои проблемы. Два взрослых мужика не могут договориться по работе. — Я же не убийца? — из-за спины послышался тихий голос Мико, хрупкий, как треск сухой ветки под ногами. — С чего ты вообще об этом думаешь? — ответила я, поворачиваясь и убирая бинокль. — Те два зомби… — она запнулась, голос сорвался, и отвела взгляд, притворяясь, что изучает ржавые балки и обломки вокруг. — Это я их убила. Когда сознание вернулось, я так испугалась: они стояли прямо возле меня, почти вплотную… — Всё нормально, мы же уже об этом говорили. От человека — только оболочка, — я перебила её не из грубости, а чтобы она не вспоминала вслух то, что давалось тяжело. То, что никогда не хочет повторить. — Но лица у них человеческие… — её голос дрожал, как лист на ветру, и слёзы блеснули в уголках глаз. Но сделать с этим я ничего не могла. — Они мутанты, как собаки, как кабаны или снорки, — старалась я говорить уверенно, вкладывая в голос силу, чтобы успокоить её. — Эй, ну же. Я подорвалась с места и обняла её, когда слёзы стали слишком явными. Её лицо уткнулось в ткань комбинезона, пропитанную потом и пылью, и я почувствовала, как её всхлипы сотрясают моё плечо. — Они не люди, такие же твари Зоны, как и любые другие. Рука сама легла ей на макушку, поглаживая медленно, неуклюже, но нежно — всё, на что я способна в этом мире, где нежность кажется чужой. Она не отвечала, только прижалась сильнее, громко всхлипывая, ища тепло, которого Зона лишена, ища покой, что постоянно ускользает от неё. Слёзы пропитывали ткань, и я крепче сжала её, чувствуя, как внутри нарастает боль — не могу стереть её страх, но могу дать убежище. Хотя бы попытаться. — Так страшно, — шептала она сквозь слёзы. — Ты не убийца, их судьба была хуже смерти, считай, что ты подарила им покой, — шепнула я, продолжая гладить её волосы. — Легко говорить тому, кто убивает большую часть жизни, — в её голосе не было упрёка, даже больше зависти к моей броне, что скрывает трещины. — Мико… — выдохнула я, не зная, что сказать. Пообещать, что ей больше не придётся поднимать оружие? Ложь — Зона не позволит. Ограничиться только мутантами? Тоже ложь — люди опаснее. Хочу, чтобы она была готова выстрелить в любого, кто поднимет руку, будь то зверь с клыками или человек с винтовкой, но не могу заставить её стать мной. — Я знаю, Эи, я знаю, — она громко втянула сопли, и всхлипывания затихли, дыхание выровнялось, но её объятия сжались крепче, будто боялась отпустить. — Это неотъемлемая часть жизни здесь: либо ты, либо тебя. Просто тяжело. Тяжело делать, тяжело осознавать, тяжело нести на себе эту ответственность. Я же спаслась, почему их не отпустило? А может, и отпустило, но я так испугалась, что не оставила им шанса. — Один человек, — я запнулась, память об отце кольнула, — сказал, что они давно там бродят. Так что их уже было не спасти. Вообще никак. — Надеюсь, — прошептала она виновато, то ли перед зомби, то ли перед собой. — Если мы продолжим так сидеть, то я снова заплачу. — Тогда в дорогу? — Может, лучше расскажешь мне анекдот про сталкера на болоте? — она рассмеялась, слабым, но искренним смехом, и я последовала за ней, смех вырвался короткий, но живой, разрывая напряжение, хоть на миг. Мой КПК завибрировал, поймав сообщение, и я замерла — не хотелось отвлекаться, открывать его, но внутри уже шевельнулось что-то холодное, сталкерское шестое чувство, что никогда не врёт. И в этот раз оно сработало безошибочно. Жаль, что сообщение оказалось тем, что нельзя игнорировать. Без имени отправителя: «Как делишки, солнышко? Уютно на стройке? Отдыхаешь после трудовых будней? Поднимай задницу и принимайся за работу. Ствол у тебя дерьмо собачье, поэтому кинул метку тайника. Там найдёшь винтовку, в ней пятак патронов. Запасных магазинов нет, поэтому ебальником не щёлкай. Твой клиент на Ж/Д-путях, метку бросил. До того как он уйдёт, у тебя часа 3–4. И убрать нужно только одного — того, что в комбезе учёных. Настал твой звёздный час, Райдэн. Не обосрись, второго шанса у тебя не будет». — Эи? — Мико заметила мой напуганный взгляд и повисшее между нами молчание. — Что там? Я смотрела на неё, как последняя идиотка, сердце колотилось — говорить или скрыть? Мы только что обсуждали смерть зомби, а тут это. В «Мёртвом городе» я уже подозревала, что Тесак кинет такую работу: наёмники любят сбрасывать на сталкеров поиск артефактов или убийство — не простых бродяг, а тех, у кого имя или связи. Сжала зубы, взгляд метался между её лицом и потухшим КПК. — Работа, — неуверенно выдавила я. — Наёмники? В ответ я только кивнула, чувствуя, как холод ползёт по спине. — Ну и в какую дыру они хотят нас послать? — Ни в какую, это более деликатная работа. В которой ты не будешь участвовать. Я крутилась как могла, лишь бы не выдать правду — не хочу видеть её глаза, когда она узнает. — В смысле? — В прямом. Я сама сделаю эту работу, а ты подождёшь меня неподалёку, — продолжила я, избегая её взгляда. — Либо ты сейчас говоришь правду, либо я бью тебя по морде и забираю КПК, читая сообщение, — устало, но твёрдо сказала она. — Тц, — я отвернулась, лишь бы не встречаться с ней глазами. — По заказу убивают не только мутантов. — И ты серьёзно убьёшь незнакомого человека по чужой указке? Улыбка сама появилась на губах, не радость — усмешка. Я же училась этому, Мико. Моя жизнь, жизнь моего отца только и состояла из «убивать по чужой указке». А ты так удивляешься, будто никогда не слышала о том, что я безмозглый солдафон, каких в Зоне десятки. — Чего ты молчишь? — не выдержала она. — Либо я убью его, либо убьют нас обеих. Даже по сухой математике я бы выбрала две жизни. — Вот как, — она отвернула голову, и я, кажется, услышала, как она сжала челюсть, гнев смешался с разочарованием, и тишина между нами стала гуще, чем туман над болотом. — А есть другой вариант? — Я не буду рисковать. Никто бы на моём месте не стал. — Я бы стала, — прошептала она. — Мико, — пауза повисла, слова не шли, — моя жизнь, которую заберут чужие, или его, которую ты заберёшь сама? Это был ужасный вопрос, но она не оставляет мне выбора. Я не знаю, как ещё ей объяснить эти простые истины. Я не заставляю её участвовать, стоять рядом и смотреть. Всё, что требуется от журналистки — сесть где-то в безопасности и подождать меня полчаса, а то и меньше. — Как ты… — начала она, но голос прервался, глаза наполнились слезами. — Как я смею? Это выбор, стоящий передо мной. И если у тебя ни на долю секунды внутри не мелькнула мысль о том, что ты выберешь убить, а не спасти, то хорошо. Я пойду к нему, предупрежу, и будем действовать по обстоятельствам, хотя знаю, что раньше получу пулю в затылок, — я сделала паузу. — Но если нет, то я прямо сейчас иду делать эту работу так, как и нужно. Ну так ответь мне, Мико, мелькнула мысль? Она отвернулась, и это был самый исчерпывающий ответ — молчание, тяжелее любого слова, и я поняла: она знает, что я права, но ненавидит это. — То-то же. Я не хочу, чтобы ты была хоть на толику частью этого, поэтому прошу тебя: останься неподалёку. Когда я выберу место для выстрела, просто подожди меня. — Нет, — спокойно ответила она, подняв взгляд, полный горькой решимости. — Я буду с тобой. — Ты уверена? — Да.***
Я лежу на холодной крыше ангара и считаю вдохи. Аномалия рычит и трещит где-то впереди, её электрический кашель режет пространство. Это хорошо, может повезёт — звук заглушит, сольётся с выстрелом. Вдалеке, напротив, силуэты людей шевелятся у края поля. Один из них — в оранжевом скафандре. Смотрю на местность через оптику, и всё становится яснее некуда. Васильев. Как я сразу не догадалась? Из всех возможных вариантов это, конечно же, будет он. Оранжевый скафандр на Ж/Д-путях. Я была слишком занята Мико, чтобы подумать о нём. Я была слишком наивна, поверив, что работа будет лёгкой. Кого во всей Зоне наёмники хотят убивать меньше всего? Конечно, учёных. Ведь нейтралитет, да и сами они частенько работают на Сахарова. То бункер охраняют, то бумажки таскают наравне со сталкерами. Вопрос всегда лишь в цене. Интересно, кто же такая сука, что заплатит баснословные деньги за смерть кого-то вроде Васильева? Он же даже задания никому не раздаёт. У кого есть такие деньги, чтобы заплатить синим? Ответ крутился на языке, но принимать его я не хотела. Не хочу верить в настолько гнилую натуру человека. Винтовка в руках — старая, побитая жизнью, СВУ. Чудо, если она не заклинит в момент выстрела. Они бы мне ещё рогатку оставили. Локти упёрты в железо. Приклад плотно в плечо. Я не принимаю позу снайпера, я принимаю позу человека, которому некуда больше отступать. В висках барабанит пульс, но я считаю — не вдохи, а те вещи, за которые ещё держусь: Мико, сестра, дом. Считаю их по очереди, как последние монеты в кармане. Васильев смеялся однажды, когда дал мне сигарету и сказал: «Ты ходячая беда». Мы не работали вместе много. Я не таскалась с ним по всем пси-полям. Но из всех, кто когда-либо носил белый халат, он был лучшим. Как учёный и как человек. Может, поэтому я сейчас смотрю на него через оптику? Потому что природа просто не принимает нечто среднее в этом месте? Нужно быть крайностью чего-то одного, контрастом для другого. Ведь Зона любит строить декорации, будто это всё сцена. И правда — беда. Нас с тобой разделяют триста метров и невнимательность Рыжего. Твой напарник следит за чем угодно, но не за безопасностью. В этот момент оптика — как вторая жизнь: сжимает пространство, делает из человека мишень. Точку, в которую нужно попасть. Вдох. Выдох. Пауза. Спуск. Отдача откатывает в плечо. Я слышу только собственный визг в ушах и как где-то далеко, как в другом мире, падает что-то тяжёлое. Глушитель смягчил выстрел. Я остаюсь в прицеле, вижу, как оранжевый силуэт оседает. И только потом встаю, поднимаю винтовку и спрыгиваю на соседнюю крышу гаража к Мико. Я не могу больше туда смотреть. Тело напрягается, в одном спазме: хочется прыгнуть с крыши, раствориться в воздухе, хочется плакать, разорвать себя на куски, чтобы избавиться от этого тяжёлого кома внутри. «Это был он» — шепчет внутренний голос, звучащий как приговор, но поверх этого я слышу хриплое дыхание Мико рядом, её прерывистые вдохи, как слабый маяк в хаосе. Это глушит уколы совести или я просто заставляю себя верить в это. У меня не было выбора. Я не убивала ради денег. Я защищала. Он бы поступил так же, если бы стоял на моём месте — но не лгу ли я себе, чтобы не сорваться? Оттуда, с Ж/Д-путей, доносится суматоха: чей-то крик, тяжёлый топот ног, приближающийся к нам, как эхо погони. Сердце бьётся быстрее, и я чувствую, как горчит в груди, но шаги сами несут вперёд. — Брось дробовик, — командую Мико, выхватывая свой автомат из её рук, голос резкий, пугающий. Она смотрит растерянно, но подчиняется. — Стрелять научу потом, — добавляю мягче, и она, не говоря ни слова, хватает СВУ. Пальцы дрожат, но держат винтовку крепко. Мы бежим. Крыша, гаражи, козырёк — всё мелькает за спинами, как размытые тени. Где-то вдали звучат шаги бегущих людей, и этот звук режет мне спину, как нож, напоминая, что вот-вот может начаться настоящая погоня. Я чувствую в груди вкус вины, смешанный с адреналином, но ноги не останавливаются, несут нас через улицы, где ветер поднимает пыль и обрывки мусора. Мико молчит, и это облегчение — её молчание говорит больше, чем слова, и я цепляюсь за него, как за соломинку. Она хотя бы принимает. Не поймёт, осудит, разозлится, но примет. Я не оправдываюсь. Не прошу прощения вслух — только в себе: «Прости» — мычит сердце, и мне кажется, этого никогда не будет достаточно, этот шепот утонет в шуме шагов и ветра. Впереди показалась баррикада, за ней — застава «Долга». Ну что же. Добро пожаловать в «Бар». Выходим из перехода, ведущего на «Дикую территорию», на открытую местность, позади остаётся плотный забор из листов металла и ржавого мусора, скрипящий под ветром. Баррикады — старые, но крепкие, построенные когда-то против мутантов, чтобы защитить расчищенную часть «Ростока». Перед нами — КПП: мешки с песком, наваленные кое-как, заграждения из ржавых прутьев, пулемёт на треноге, рядом с которым два здоровенных бойца «Долга» — их силуэты кажутся вырезанными из тени в сером мареве. Маловато. Обычно тут пятеро, и это настораживает. — Двадцатка, — небрежно бросает долговец в экзоскелете, его голос сухой, с лёгким раздражением, руки покрыты грязью, броня — пылью и царапинами. В прошлый раз я платила десять, но, видимо, оплата с человека, а не с отряда. Справедливо, хоть и жалко расставаться с деньгами. Я молча перевожу ему двадцатку, пальцы дрожат от нервоза, и мы проскакиваем через КПП, чувствуя на себе их тяжёлые взгляды. Мико держится рядом, постоянно оглядывается, её шаги неуверенны, но близость успокаивает. Дальше оказываемся на узкой дорожке, вымощенной потрескавшимися плитами, ведущей вглубь территории. Слева и справа — полуразрушенные здания, остатки заводских корпусов, обрушенные стены и провалившиеся крыши, где ветер гудит, как в пустой трубе. Местами виднеются обломки бетонных плит и металлические конструкции, ржавые скелеты былой мощи. Путь усеян мусором: ржавыми банками, обрывками ткани, пластиковыми бутылками, хрустящими под ногами. — Ну и срачельник, — пробормотала Мико, пнув ногой пустую бутылку водки. — Есть такое. За чистотой «Долг» не следит, у них и без этого полно забот, а надеяться на сталкеров — так себе затея. На Кордоне зелень Фанат шпыняет, а здесь попробуй с кем-то поругаться — все сука опытные и нервные. В нос бьёт едкий дым от костров, разведённых сталкерами. Периодически слышны голоса из-за углов зданий, скрипы металла из старых ангаров, как будто Зона сама что-то нашептывает им в ответ. По мере продвижения мы встречаем несколько групп сталкеров, сидящих у костров или обсуждающих последние новости. Они бросают на нас быстрые взгляды, то ли молча здороваются, то ли оценивают. Здесь уже нет той дружелюбной южной атмосферы среди местных. Здесь каждый знает: человек человеку волк. Особенно когда тут такие разношерстные компании. — Ты выглядишь слишком спокойно, — осторожно произносит Мико, когда мы заворачиваем возле полуразрушенной башни, её голос мягкий, но с ноткой тревоги, и смотрит искоса. — Ты ошибаешься, — честно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё трясётся. — У меня дикое желание пустить себе пулю. — Может тогда хочешь выговориться? — предлагает она, шагнув ближе, в её глазах — забота. — Нет. Пустая болтовня не принесёт ничего полезного, — отрезаю грубо, отводя взгляд, чтобы не видеть её лицо, и внутри всё сжимается — хочу рассказать, но боюсь, что слова сломают и меня, и её. — Пока ты считаешь это пустой болтовнёй — нет, но если взглянешь с другой стороны, то может и поможет, — настаивает она. Голос твёрже, и я чувствую её упрямство, как лёгкий толчок. — Хватит, — рявкаю я, резко оборачиваясь, голос сорвался, и я вижу, как она вздрагивает. — Я не хочу говорить, ясно? Ты всё равно не сможешь понять меня. Она вздыхает, мотает головой, и разговор этот закончен. Через несколько минут пути перед нами открывается просторная площадка, вымощенная потрескавшимися плитами, с ржавыми металлическими конструкциями и остатками старых ангаров. Здесь стоят сталкеры под навесами, их больше, чем во всей «Деревне новичков » — силуэты в потрёпанных комбезах, склонившиеся над кострами или картами. Чуть по краю тянется линия соединённых гаражей; внутри, на стене, висит вывеска, выведенная белой краской по ржавому металлу: «Бар 100 Рентген». Дальше по плитам — на улицу, к подвалу, обещающему хоть какой-то приют. На одном из пролётов — каморка, закрытая решёткой, где всегда сидит охранник с неизменной фразой, от которой, признаюсь, уже хочется кинуть гранату сквозь прутья: «Проходи, не задерживайся». Каждый раз, слыша это, настроение падает ниже плинтуса, и я сжимаю кулаки, чтобы не воплотить фантазии в реальность. Внутри бара — тёплая, по меркам Зоны, атмосфера: мягкий свет ламп отбрасывает тени на стены, запах жареного мяса мутантов смешивается с горелым дымом, а сталкеры, уже пропустившие по стопке-другой, гудят о последних событиях. Бармен — невысокий мужик с щетиной и пузом, выглядывающим из-под старого свитера, — встречает нас взглядом, но молчит, продолжая вытирать стакан. В углу кто-то бренчит на старой гитаре, а на стенах висят карты Зоны и потрёпанные плакаты времён СССР, напоминающие о мире, которого больше нет. Налево от входа — коридор, ведущий к комнатам и душу, за которые бармен дерёт немалые деньги. Комнат всего шесть или семь, и они далеки от отельных люксов: пара древних железных кроватей, иногда с матрасами, в лучшем случае — потёртый плед или одеяло. В наших условиях грех жаловаться — всё лучше, чем спать на улице или в заброшенном цеху, где осенью сквозняк пробирает до костей, будто спишь голой на снегу. За барной стойкой — ещё комната с парой столов, где можно присесть, и это уже прогресс по сравнению с прошлым. Бывало, вернёшься после рейда, ноги ноют адской болью, хочется выпить или поесть, а стоячие столики — худшее наказание. Приходилось брать еду и идти к кострам на улице. Или в непогоду сидеть на полу. — Я сяду к тем сталкерам, — говорит Мико, кивая на группу за одним из столов. — Я устала. — Без проблем, мне как раз нужно перекинуться парой слов с Барменом. Мы разошлись. Останавливаюсь у барной стойки. Бармен стоит спиной, пялится в старый телевизор, где менты гоняются за бандитами на блеклом экране. — Я слушаю, — говорит он, не оборачиваясь, голос низкий, с ленцой. — Мне нужна снаряга для похода на север. Два комбеза, желательно с замкнутой системой дыхания. — С замкнутой не обещаю, с Севами и её производными сейчас проблемы. Но хорошие газики и модернизированную «Зарю» предложить могу. Только вот, сама понимаешь, стоить будет недёшево, — он делает паузу, — особенно два комплекта. — Сколько? — Сто пятьдесят тысяч за каждый. — Нихрена себе… Когда так ценник взлетел? — вырывается у меня, и я сжимаю край стойки, чтобы не выдать панику. — Инфляция, — пожимает плечами он, и я вижу, что не первая, кто так реагирует. — Но ты сама знаешь, заработать на них можно сразу у меня. Работа всегда имеется. В голове прикинула: на руках чуть больше ста тысяч, остатки после сдачи документов Сахарову и химеры. Отсюда вычитаем деньги за комнату на двоих — Мико не оставлю на улице, да и сама устала до одури. Спать в закутках или руинах не вариант — глаз не сомкну. Даже под охраной «Долга». Так же сюда еда, патроны и медицина. Такие расходы, что хоть бы в долги не влезть. — И какая работа? — спрашиваю, сдерживая вздох. — Много разной, что тебе больше по душе. Можешь таскать артефакты, можешь бегать по поручениям — моим или моих клиентов. А можешь убрать, так сказать, «мусор». — Последнее он произносит с лёгким намёком, и я морщусь — после Васильева это не для меня, хотя убить человека проще, чем мутанта. Если бы не Мико, может, и взялась. — За что больше платят — то и возьму, — выдыхаю я, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Кстати, комнаты свободные есть? — Да, — он отвлекается, когда начинается реклама, и смотрит на меня. — Две штуки. Одна полностью пустая, во второй уже одна койка занята. — Мне нужна пустая. Хочу отдохнуть с напарницей, пока не наскребу денег тебе на снарягу. — Так-так… Это когда же мимо меня прошла новость, что ты работаешь не одна? — в его голосе проскальзывает интерес, и он щурится, как кот, учуявший добычу. — Насчёт комнаты можешь платить после каждой законченной работы, я просто буду вычитать сумму проживания из вознаграждения. — Давай без личных подробностей? Все когда-то обзаводятся напарником, хотя бы временно. — Ладно, пес с тобой, узнаю у кого-нибудь ещё, — ухмыляется он. — А по работе: есть срочное дело, покроет дней пять проживания. Плёвое — метнуться к Сидоровичу, передать кейс. На всё про всё четыре дня. — Дороговато для курьерской работы, — хмурюсь я, чувствуя подвох. — Надбавка за срочность и деликатность. Если с кейсом беда, мы оба пожалеем, так что не спешу нанимать первого попавшегося. Ты просто под руку подвернулась, — поясняет он, и я киваю, понимая намёк. — Хорошо, а ещё работа? — Кину тебе на КПК список артефактов, за них дам в полтора раза больше, чем обычно. Остальное после того, как кейс будет на Кордоне. Идёт? — Да, — соглашаюсь, и он бросает мне ключ от комнаты. — Славно. За эту ночь — переведешь, а после возвращения, как и договорись пять дней твои. И поспрашивай в округе: техник, медик, сталкеры — всегда найдутся, кому нужна помощь. Арни, к примеру, ищет помощника, — добавляет он, и я киваю, хотя мысли уже улетели к деньгам. — Это всё понятно, — бормочу я, и он прищуривается. — Морда у тебя больно тоскливая, ещё больше, чем обычно. В передрягу попала? — Наоборот, выбралась. Но от этого не легче, — признаюсь с дрожью в голосе. Он наливает стопку водки и пододвигает ко мне, жест простой, но тёплый. — За счёт заведения. Если у тебя такое лицо после решённой проблемы, то страшно представить, что ты за это заплатила. — Спасибо, — благодарю я, осушая стопку одним глотком, чувствуя, как тепло разливается по горлу. — Давай бутылку и чего-нибудь сладкого. Он озвучил цену, я перевела деньги и ушла. Мико сидела рядом с группой сталкеров, те галдели, перебивая друг друга рассказами о последнем рейде, но журналистка молчала, её лицо отрешённое, как будто она была где-то далеко. Увидев меня в проходе, она встала, не попрощавшись, и я не удивилась — её присутствие, похоже, никто и не заметил в этом гомоне. — Куда дальше? — спросила она, подходя ближе. — Спать, — ответила я, перебирая ключи в руках. — Не рановато? И где? — Мы устали, так что похер. Пошли. Мы ушли в комнату. Внутри было тесно: две скрипучие металлические кровати, матрасы на них — потёртые, но целые, на одной скомканный красный шерстяной плед, единственный намёк на уют. Расстояние между кроватями — чуть больше вытянутой руки. — Не богато, но сойдёт, — сказала я, бросая рюкзак на пол с глухим стуком и падая на кровать. Тело наконец расслабилось, но душа — нет. Поставила бутылку на пол, конфеты и сладкий батончик кинула на матрас. Наверное, я единственный сталкер, который закусывает водку сладким, но иногда так хочется — ничего не поделать. Оставила Мико кровать с пледом, но, ожидаемо, она села рядом со мной. — Ты точно хочешь сейчас пить? — спросила она осторожно, приобнимая мои плечи. — Да, — ответила я спокойно, глядя в пол, где плясали тени от лампы. — Если сильно глаза мозолит, могу выйти. — Нет, лучше тут, — она отодвинулась к стенке, облокачиваясь спиной, и её взгляд смягчился. — Дашь попробовать? — У тебя какая-то больная страсть пробовать всякую хуйню в Зоне. Сначала сигареты, теперь это. — Так дашь или нет? — Господи… — вздохнула я, открывая бутылку и протягивая ей. — Буэ, — вырвалось у неё только от одного запаха, она поморщилась, не решаясь попробовать. — Отож, — сказала я, делая глоток. В горле сразу растеклась горечь. Перед глазами вспыхнула картинка — он, в своём нелепом оранжевом скафандре, возится возле «Электрички». Я прижимаю глаз к оптике, палец на спуске дрожит, а потом — хлопок. Тело падает. Всё. Конец. Я резко отпила ещё. Бутылка дрогнула в руке. Снова поднесла горлышко ко рту. Хотелось разорвать себя изнутри, смыть этот грех, заглушить боль. Но с каждым глотком пустота во мне становилась только глубже. Мико сидела рядом, молчала. Её руки лежали на коленях, сжаты в кулаки. Она не пыталась отнять бутылку, не осуждала — просто смотрела. В её глазах было то самое выражение, которое всегда ранит сильнее пореза: жалость и понимание. Комната тихая, кроме редкого отдалённого гогота сталкеров в баре. Я сижу на краю койки, бутылка в руке тяжёлая, как камень. Водка жжёт горло, сладость конфеты вязнет во рту, но всё это только поверх боли, а не вместо неё. Мико прижата к стене, глаза следят за каждым моим движением. Взгляд у неё мягкий и тревожный — будто она чувствует, что я сейчас сломаюсь. Я делаю ещё один глоток, и в этот момент она двигается. Сначала немного, ладонь ложится на моё плечо, лёгкая и осторожная. Потом ближе — её тело скользит вдоль матраса. Я не отстраняюсь. Мне даже слишком нужно это тепло. Она наклоняется, и её волосы касаются моей щеки, мягкие пряди скользят по коже, оставляя лёгкий зуд. Запах — пыльный, с примесью табачного дыма, которым пропитано всё вокруг, но мне он кажется самым лучшим из всего, что осталось. Мико подаётся вперёд, её дыхание обжигает мои губы, и она робко касается их своими. Я замираю, чувствуя, как сердце сжимается, и только потом растворяюсь в поцелуе. Пальцы находят её талию, сжимают через потёртый комбинезон, притягивая ближе. Бутылка выскальзывает из руки, падает на пол с глухим стуком, и в этот миг всё внутри меня жаждет утонуть в её дыхании, потерять вину в этом тёплом поцелуе. Она садится ко мне на колени, её вес не давит, наоборот делает легче. Всё серое вокруг приобретает краски, и становится теплом в холодной Зоне. Её руки поднимаются, обхватывают мою шею, пальцы перебирают волосы у основания. Я знаю, она пытается помочь, так, как умеет, — её ладони скользят по моему лицу, очерчивают линии скул, мягко, почти трепетно. И я чувствую, как её грудь прижимается к моей. Её губы углубляют поцелуй, отчаянный, как крик в пустыне. Мои руки тянутся к ней, пальцы натыкаются на застёжку комбинезона, оттягивая клапан. Сантиметр кожи на её шее открывается, пульс бьётся там, как пойманная птица. Её ноги обхватывают мою талию, притягивая ближе, и я ощущаю тепло её бёдер через ткань, её тело дрожит, прижимаясь плотнее. Пальцы Мико спускаются ниже, скользят по моей шее, а после останавливаясь на шве комбинезона. Она шепчет что-то неразборчивое, её дыхание жжёт кожу, и я сдаюсь — руки обхватывают её талию, притягивая, пока наши тела не сливаются в тесном объятии, её волосы падают мне на лицо, и я вдыхаю этот запах, как последний якорь. Но потом накатывает. Как удар прикладом в грудь. В памяти — лицо Васильева. Его глаза, когда мы смеялись у костра. Его голос, когда он называл меня упрямой. Я вижу, как он падает на путях от моего выстрела. Горечь накрывает сильнее, чем водка. Я отстраняюсь резко, почти сбрасывая её с колен, вдыхаю рывком, как будто воздуха вдруг стало мало. — Нет, — вырывается у меня. Голос хриплый, сорванный. — Мико… Нет. Не сейчас. Её губы дрожат, дыхание сбито, глаза полны растерянности и слезящейся боли. Она тянется снова, рукой к моей щеке, но я перехватываю её запястье — нежно, но твёрдо, не давая приблизиться. — Я хочу, — шепчет она. — Хочу, чтобы тебе стало легче. Закрываю глаза, мотаю головой, чувствуя, как слёзы подступают, но сжимаю челюсть, чтобы не дать им вырваться. — Это не залатает дыру. Понимаешь? — говорю я сломленным голосом. — Не хочу прятаться в тебе. Я устала убегать. Обнимаю её — не сжимаю, просто держу. Бутылка остаётся на полу, и в комнате снова только тишина.
