«Сердце Оазиса»

— Солнце моё ясное, ты можешь хоть на секунду оторваться от чтения? — буркнула я, сидя напротив Мико за шатким столом, чьи края были исцарапаны ножами сталкеров.       Посреди дня в Баре царила тишина — лишь редкие шаги и приглушённый гул музыки из старого радио. И, честно сказать, мне это нравилось.       Мы только-только вернулись с «Кордона», а она уже села за своё чтение, будто бы и не существовало вокруг ни людей, ни меня.       Прошло всего три дня. И каждый из них, я моталась по мелочам Бармена — колоть дрова, бегать за медикаментами, — он лениво пялился в свой ментовский сериал, не отрываясь. Заработок был жалким, выбора не было: серьёзных заказов, вроде доставки документов из лаборатории, не появлялось. Если так пойдёт и дальше, проторчим в Зоне ещё два месяца — до зимы и первого снега. Идея встретить Рождество среди аномалий меня не грела. — Есть что-то важное, что ты хочешь сказать? — спросила она, не поднимая глаз, пальцы её бегали по страницам. — Не то чтобы… Просто хочется твоего внимания, — вырвалось у меня, голос дрогнул от лёгкой обиды. — Тебе недостаточно моего внимания? — она чуть приподняла бровь. — Мы всегда вместе, даже ближе, чем многие здесь, особенно после появления комнаты с дверью. — Я не об этом, — выдохнула я чуть стыдливо и устало. — Тогда не понимаю о чём ты, Райдэн, — отозвалась она отрешённо, словно моё присутствие жужжание назойливой мухи. — Что с тобой? — выпалила я напрямик, сердце сжималось от пустоты в её голосе. — Я всё ещё не понимаю, — она подняла взгляд, и её глаза сверкнули раздражением, какого я не видела никогда. — У тебя нет темы для разговора, ты не ищешь близости. Что тебе от меня надо?       Её холодность резанула глубже, чем грубость. Будто она вымоталась от меня самой. — Но… — я осеклась, не находя слов. Хотелось, чтобы она, как раньше, болтала без умолку — о пустяках, о том, что её гложет, с той живой искрой. Но теперь я ощущала себя раздражающим грузом. Склоки между нами были привычны, почти милы, но её пустой взгляд колол, как заноза. Может, она просто устала? — Мико, если что-то гложет и ты не в себе — скажи, — выдавила я. — Вместе разберёмся. — Разберемся? — она усмехнулась, опустив глаза к блокноту, а потом тихо, почти про себя, добавила: — Будто ты сама что-то решишь. — Мико! — не сдержалась я. — Прости, — протянула она, и даже в этом слове не было извинения. — С утра злая, сама не знаю почему. Может, нам стоит разойтись на день, если заданий нет? — Ты знаешь моё мнение. — нахмурилась я. — Не хочу отпускать тебя из виду. — Знаю, — выдохнула она мягче. — Но в комнате со мной ничего не случится. — В зоне может случиться всё что угодно. — Тем не менее, это моя просьба, — она закрыла глаза, будто набираясь терпения, потом посмотрела на меня почти нежно. — Зайчик… Я хочу побыть одна. Если Бармен не сунет тебе очередное поручение, встретимся вечером. Хорошо? — Это грязная игра, Мико, — буркнула я, чувствуя, как щёки вспыхивают. Её ласковые прозвища всегда пробивали защиту, и она это знала. Я бы отдала всё, что у меня есть, за этот тон. — Знаю, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Ладно, но клянись: не покинешь комнату без нужды и не выйдешь за территорию лагеря. — Клянусь, — поднялась она. — Тогда я пойду. Надеюсь, сегодня Бармен не придумает тебе очередную работу горничной. — Я тоже, — буркнула я. — Увидимся вечером. — Не кисни, — сказала она, останавливаясь возле меня. Коснулась губами щеки, тепло коротко, как удар током. — Плохое настроение не из-за тебя. Может, мне просто нужно пространство — всё время либо в дерьме, либо так близко, что ветру разгуляться негде.       Щёлкнула меня по носу и ушла. Я осталась одна, воздух стал тяжёлым. Чем заняться? Без Мико всё казалось пустым. Что я делала до неё? Как проводила дни в лагере? Время до неё — размытые пятна, будто чужая жизнь. — Сука, — прошипела я, сжав зубы.       Это не ПТСР, даже пси-зоны не давали таких провалов. Или давали? Память — густой туман. Тоннель, проклятый тоннель, помню чётко. Первые задания. Встречи с Глыбой, Хирургом. Но остальное — вырвано. Голова заныла, виски пульсировали, готовились взорваться. Лишь бы не опять. Сжала зубы, и тут на плечо легла тяжёлая рука. — С тобой всё хорошо? — мягкий голос Глыбы, полный тревоги, пробился сквозь шум. — Выглядишь хреново. — Что? — я повернулась, его взгляд — смесь жалости и беспокойства. — Просто голова болит.       Мотаю головой, будто бы могу вытряхнуть эту боль из черепа. — Когда эта дрянь тебя отпустит, — пробормотал он себе под нос. — Может, на Большую землю, к доктору? — Ты знаешь, не могу пока, — ответила я, глядя в стол. — Помню, — садится рядом, доска скрипит под его весом. — Есть у тебя тут дела. Насильно вмешиваться нельзя, знаю. Так что я, собственно, к тебе по личному делу. — Ну, допустим. Что за работа? — Надо к Свободе сбегать, забрать у Лукаша пару бумажек. — А чего свободцы сами не принесут? — Там вещи личного характера. Документы на собственность на Большой земле. Надо подписать и вернуть обратно за периметр. С последним проблем не будет, а вот бегать к Барьеру я уже староват. — Извини за вопрос, — говорю вежливо, только потому что это Глыба, — но сколько платишь? — Семьдесят тысяч. — От чего так много? — Они для меня ценны, вот и всё. Лучше переплачу, чем доверю кому попало. — Берусь. — Хорошо. Я Лукашу скажу, что придёшь ты. Только приходить раньше чем послезавтра не рассчитывай — у них там опять заваруха с монолитовцами. Не рвись сразу, отдохни. Если конечно не хочешь на Складах ночевать на улице или в деревне кровососов. — Замечательно, — выдыхаю. — Как раз хотела устроить себе выходной. — И что делать будешь? Лежать в комнате, да храпеть на весь бар? — Не так уж я и громко храплю, — бурчу, полушутя. — Не знаю. Ощущение, что отвыкла отдыхать. Уже месяц то туда, то сюда. — Начни с малого. Только не бухай, — говорит он строго, как отец, но с улыбкой. — Можем в картишки перекинуться пока. — А давай. Только во что? — В дурака, конечно.       Лампа над столом отбрасывала жёлтые круги, дрожащие на потёртой поверхности. Глыба тасовал колоду — уверенно, с привычной грацией старого сталкера, чьи руки помнили и кровь, и холод. Раздал по шесть карт, козырь — шестерка червей. Я глянула на руку: девятка треф, десятка пик, валет пик, восьмёрка бубен, дама треф, семёрка червей. Глыба показал козырь, кивнул: — Тебе ходить. — Пу-пу, хуже не бывает, — усмехнулась я, начиная с девятки треф. Глыба легко отбил дамой треф, карты ушли. Мы потянули по карте. — Не говори гоп пока не перепрыгнешь, — подтрунивает он, подкидывая семёрку бубен. Я ответила восьмёркой бубен, тянем дальше. — Да ладно, карта дрянь, — фыркаю, бросая очередную. — Не на корову играем же. Лучше, расскажи, как дела?       Вздохнув, я сделала следующий ход. Он отбивал, я подкидывала, пока в руке не осталась козырная семёрка. — Да так, жива-здорова, уже хорошо. Только поиск артефакта опять в тупике. — Учёные молчат? — Сказали, конечно. Только ни хера полезного. Сахаров меня просто использовал. А в ответ рассказал байку про Оазис. — Ну скотина, — качает он головой. — Люди к старости добрее становятся… Видать, не про него.       Я киваю. Добираем карты. В руку попадает пара козырей — валет и дама. Может, удача всё-таки на моей стороне. Глыба первым кладёт мелочь — две шестерки, трефовую и пиковую. Я отбиваюсь семёркой пик и трефовым валетом. Зря, понимаю сразу. Он, будто почувствовав, тут же подкидывает трефовую семёрку и бубнового валета. Бить нечем, кроме козырей. Жадничаю, беру. — Всё так плохо? — ухмыляется Глыба, но не зло, скорее тепло, по-отечески. — Ну так… не самые приятные карты, — бормочу, поджав губы.       Игра тянется. Лампа над нами чуть потрескивает, где-то в углу кто-то зевает. За стойкой гремят бутылки. Колода редеет. На руках у него оказывается козырная шестерка. У меня — восемь карт, у него шесть. — Ещё не всё потеряно, — подбадривает он.       Я только выдыхаю, сдуваю прядь с лица. Карты и правда не мой конёк. Никогда не была азартной — жизнь и так сплошная ставка.       Он бросает бубнового валета. Я отбиваюсь королём. В ответ летят два короля. Отбиваю козырями. — Ишь ты, боевая, — бурчит Глыба, и в добивочку кладёт козырного короля.       Туз уже вышел. Делать нечего. Беру.       И на последок он улыбается и мягко кладёт карты мне на плечо. Прикосновение тёплое, тяжёлое, чисто отеческое. — На погоны! — Чтоб тебя! — рыкнула я. — У тебя просто мало практики. И карты ты не считаешь. — Я до это приезда сюда о такой игре и не знала. Ничего удивительного, — фыркнула. — Тоже, верно. — Давай реванш. — А нет, у меня ещё дела с Арни есть. Если к вечеру освобожусь, то можно. — Может помощь нужна? — Нет. У тебя выходной, отдыхай. Выйди на улицу подыши воздухом, покури, поболтай с другими сталкерами. К Аньке сходи в конце концов… — А зачем мне к Ане идти?       Он посмотрел на меня, как на прокажённую. А потом выдохнул, будто выказал этим жалость. — Да так, вы же вроде как дружите. Она рада тебе будет. — Да не то чтобы, мы же просто знакомые. — Райдэн, я знаю, что говорить бесполезно, — начал он после короткой паузы, — но сходи. Бошка твоя дурная позабыть многое могла, но Аньку-то вряд ли. Пойди навести. — Чего ты прицепился-то с Анькой, — я отмахнулась, собирая карты. — У неё на долговском посту дел хватает и без моей морды.       Глыба хмыкнул, не особо сердито, но в его тоне было что-то такое — тёплое, взрослое, будто человек, который уже сто раз видел, как другие сами себе роют яму, и устал всех оттуда вытаскивать. — Я советую, как лучше. Райдэн, я к тебе очень хорошо отношусь, — он посмотрел на меня почти жалостливо, — и мне очень жаль, что не могу никак помочь с твои проблемами головы… — Да какими проблемами! — я резко бросила, может чуть громче, чем стоило. — Здесь у каждого второго такие же. — Не каждый второй теряет куски воспоминаний, — ответил он сурово. — Откуда ты знаешь? — Ты сама уже говорила, — в голосе его было меньше укора, больше усталости. — Я и гоню тебя к врачу оттого, пока ты имя своё не позабыла. Вот ты уже забыла, что вы близкие подружки с Аней. — Но... но... — слова вязнут, как в болоте. Я не знаю, что сказать. Всё внутри гудит, как если бы кто-то приложил ладонь к черепу изнутри и чуть надавил. — Я... не помню этого. — И синька твоя — тоже беда. Может даже и причина твоих провалов в памяти. Вон щас ты не бухаешь и помнишь всё хорошо за этот месяц. — Да, ты прав, — я криво усмехнулась. — Почти не пью. Но тебе-то откуда это известно? — Мы с остальными всё равно приглядываем за тобой, — ответил он просто. — Волей-неволей слышим, что говорят другие. Раньше ты на каждом привале нет-нет, да выпивала. А сейчас хоть и сидишь в стороне, но трезвая. — Вот как... — я выдохнула и чуть улыбнулась. — Появились веские причины завязать. — Догадываюсь, — кивнул Глыба. — Ты уже пыталась. — Не думаю, что причины одинаковые, — сказала я тихо. — На этот раз они прям железные. — Хорошо, надеюсь, что так. Но меня ты в целом поняла. — Да, поняла, — устало кивнула я. — Схожу к врачу на Большой земле. И к Ане зайду. Раз я позабыла, что мы дружим — надо бы извиниться. Не помню, чтобы месяца три вообще к ней заглядывала, хотя в Баре была. — Это ты молодец, — сказал он мягко. — Только как зайдёшь — сразу ей скажи, что плохо помнишь ваши отношения. Чтобы девочка сразу поняла, что к чему. Может, обидит это её меньше. — Так и сделаю. Не знаешь, где она сейчас? — Сидит поди на крыше ангара или на вышке с часами. Курит и отлынивает от работы, как обычно. — Спасибо. — Не за что.       Он уже почти поднялся, но задержался, уставившись куда-то поверх лампы, будто подбирал последние слова. Потом глухо сказал: — И моей последний совет тебе на сегодня: Многие знают, что ты больна, и многие хотят тебя использовать. Не верь никому на слово. Перепроверяй всё, даже то, что кажется очевидным. Поняла? — Поняла, — выдохнула я, уставившись в карты на столе. Они размывались, будто кто-то налил между мной и ними тонкую прослойку мутной воды. — Я даже догадываюсь, кто первый в очереди. Но совет учту. — Добро, — сказал Глыба на прощание и вышел из бара.       А меня не отпускала мысль. Как я могла забыть об Аньке, если мы хорошие друзья, но, сука, помнить Васильева? Или я с ним тоже многое упускаю? Стоит только всерьёз задуматься о жизни до появления Мико, как голова тут же начинает трещать по швам. Да и сами истории тоже. Возникает куда больше вопросов нежели ответов.       Лучше бы я была занята делами. Это ощущение в черепушке вызывает только желание биться головой об стену. Это очень тревожные звоночки. Точно стоит прекращать бухать, как бы тяжело это не было.       Я поднялась из-за стола и голову стрельнуло. Резкая боль и громкий звон в ушах, глаза заплыли, дыхание перехватило. Среди серой мути — картинка: кухня. Неубранная, с грязной посудой в раковине и сквозь белый шум голос, звонкий, мягкий, но с помехами.       Сжимаю зубы, нащупываю руками стол, облокачиваюсь пытаясь удержаться. А картинка всё не пропадает. На столе пепельница, в ней, как тогда полно бычков. Но скатерть чистая, без пятен и голос всё громче и громче.       Пытаюсь вырваться, дергаюсь, вжимаясь в стол. Но ничего. Кажется, это не просто кадр — я смотрю эту сцену своими глазами. Оборачиваюсь, в проходе никого. Передо мной дверь, на стене, на крючках две куртки. Одна чёрная, ветровка, другая белая — пуховик. Обувь, мелочь в виде зонтика и ключей. Всё как в обычной квартире.       Только голос продолжает звать. Я пытаюсь идти, не понимаю в реальности или внутри этой картинки. Шагаю между комнат, голос ближе, но его нигде нет.       Спальня. Аккуратно заправленная кровать. Возле — тумба, на ней клочок бумаги. Беру его в руки, но слова расплылись, черные чернила потекли на листке. Не могу и слова разобрать.       Только чувствую. Боль. Душащую в горле, будто бы кто-то сжимает когтями глотку.       После звон. Оглушающий удар. Снова бар.       Я стою вцепившись в руками в столешницу, по лицу скатывается пот и я больше похожа на раненного зверя, нежели на человека. Дыхание сбитое, что кажется заглушает музыку играющую в баре. Никто из других сталкеров не обращает на меня внимание.       Почему? Их лица такие, словно они привыкли видеть меня вот такой. Один косо бросает взгляд и качает головой.       Я сцепила зубы, на остатках сил выпрямилась и пошла прочь из бара.       Это невозможно. Я точно уверена, что никогда ранее не попадала в приступ в присутствии других сталкеров. Только пока лежала у Сахарова, но там не было никого кроме профессора и Васильева. Васильев… Сука. Каждый раз вспоминая его имя, я вспоминаю его лицо и то, что больше никогда не увижу его. И что именно я причина этого.       Я не знаю уже о чём думать. В каком направлении рассуждать? Какую правду искать? Меня трясёт, по телу бегут мурашки и не собираются спадать. В голову беспорядочно летят мысли, а следом за ними обрывки. Куски воспоминаний, то о доме, то о проваленном задании. И всё остальное, воспоминания о Большой земле смешиваются с теми клочками, что я успела нажить и сохранить в Зоне.       После тоннеля, меня выходил Глыба со сталкерами, а после я ушла. Но куда я ушла? Я не помню. Как я впервые дошла до «Бара»? Сколько раз я тут была?       И тут в голове клочок, разрывная картинка: Я иду, территория незнакома. Нет. Это место с карт. Я видела его на фото в заметках. Это большое «Кладбище технике», не тот огрызок на «Свалке», а крупное захоронение. Но я же никогда не была тут? Вижу вышку, которая стоит перед входом в «Бар». В руках автомат, но я никогда до лагеря бандитов не держала в руках абакан.       Что за херня? Это вообще мои воспоминания?       Голову снова пронзает импульс. Облокачиваюсь на стену.       Картинка не покидает меня. Мажется, рябит, но стойко держится. Эта вышка, почему я так внимательно смотрю на неё? Это всё моими глазами? Это не сон?       Сжимаю кулаки. Мне больно. Я чувствую боль в правом боку. Касаюсь рукой. Кровь? Моя? Мутанта? Смотрю на переход в «Бар» и голову снова прознает боль.       Распахиваю глаза и я снова на улице перед баром. — Я не понимаю, — шепчу я в пустоту.       Надо ли сказать об этом Мико? Но вдруг это навредит. Вдруг напугает её. Это же не важно. Просто провалы в памяти, не мешающие мне жить. Приступы связаны с другой болезнью. Провалы просто симптом, если вылечу её, то память вернётся.       Выравниваю дыхание. Впервые прихожу к мысли, что стоит с кем-то поговорить. Расспрошу ту же Аню, если мы друзья, то она наверняка знает о моей жизни в этих пробелах. По крайней мере, я ничего не теряю.

***

      Как и ожидалось, найти Аню на посту оказалось задачей не из лёгких. У неё всегда были дела — вечные, туманные, словно сама Зона их назначала. Что именно она делает, не знал никто, даже Воронин, её дядя. Сталкеры шептались, что тот уже махнул рукой — лишь бы племянница не устраивала бардак. Но, как ни странно, её хаос приносил пользу. Краем уха я слышала, что она единолично привела пару десятков новых человек. Не по квоте, не вызывая жалость, а потому что она умела убеждать. Харизма, улыбка, взгляд — и будто всё само собой выстраивается, даже уставшие ветераны становились мягче рядом с ней.       Постовые лишь пожали плечами на мои расспросы, указывая к Воронину. Ну уж нет. Лезть к главе группировки, выпытывать про племянницу? Он и так смотрит на меня, как на собаку, что забрела не туда. Узнай, что я ищу Аню — и вправду может выбить зубы. А я слишком дорожу теми, что остались. — Да что за день поебень-то, — выдохнула я, прикуривая у «Арены». Ничего не ладится: ни толковой работы, ни Аньки, даже Глыбу в карты не обыграла. Зажигалка хрипела — щёлк, щёлк, искра гаснет. Я уже почти выругалась, когда почувствовала руки на плечах.       Рефлекс — звериный, быстрый. Я дергаюсь, готовая врезать, но голос останавливает. — Ты крайне невнимательна для одиночки, — звучит мягко, с насмешкой, но под ней упрёк. — А если бы это был бандит? — Какова вероятность, что бандит подкрадётся в Баре? — буркнула я, не оборачиваясь. Голос знаком — до боли, до воспоминания, которое мне недоступно. И так ужасно похожий на Мико. Та же звонкость на гласных, та же мягкость под конец фразы. — Мала, но никогда не равна нулю! — рассмеялась она, отпуская плечи.       Аня. Без шлема, с короткими светлыми волосами, растрёпанными ветром. В потёртом долговском комбезе, с автоматом на ремне. Глаза — живые, чуть прищуренные, будто всегда на полшага впереди всех. Никогда не видела её такой — обычно под противогазом, без лица, лишь голос и жесты. — Я как раз тебя искала… — начала я. — Ух ты! — она улыбнулась так искренне, что в груди стало тесно. — Слышала, ты в Баре. Думала, сама зайдёшь. Не дождалась — вот и пришла искать. Вот совпадение, да? — Удачное стечение обстоятельств, — отозвалась я, стараясь говорить спокойно. Но от её прикосновений по коже пробежала дрожь — не страх и не симпатия, а что-то третье, непонятное, от чего хотелось отшатнуться. — У меня к тебе вопросы. Только сразу скажу: я почти тебя не помню.       Голос мой дрогнул, не хотелось её огорчать. Улыбка Ани угасла, огонь в глазах потух, она шагнула назад. — Бывает, — сказала она с натянутой улыбкой. — Главное, что пришла. Это уже что-то.       Склонила голову, рассмеялась, толкнула меня в плечо. Слишком легко, будто скрывает что-то за игривостью. — С чего начнём? Что помнишь? — Крайне мало, — честно ответила я. — Глыба сказал, что мы друзья. Но в голове пустота. Только ощущение… будто были рядом. Были приятелями. Без лиц, без событий. — То есть черты помнишь, но не саму меня? — уточнила она, надув губы — вроде в шутку, но с горечью. — Да. У меня провалы в памяти, — нервно усмехнулась я. — Иногда кажется, что вся жизнь — один сплошной пробел. — Неудивительно, — она пожала плечами, глядя куда-то в сторону. — С твоим образом жизни чудо, что хоть крошки памяти остались. — Ну ладно тебе, не так всё страшно, — отмахнулась я. — Эи, — тихо, но твёрдо произнесла она моё имя, заставив замереть. — Поверь, хуже, чем ты думаешь. — Откуда ты… — Имя? — перебила она. — Ты сама рассказывала. И не только это. — А что ещё? — Много чего, — мягко улыбнулась она. — Например, почему ты здесь. — Многие знают, — отрезала я. — История с артефактом не тайна. — Но не все знают имя твоей сестры, — подмигнула она.       Я замерла. — Это уже интересно. Мы были такими близкими? — Ближе, чем ты думаешь, — сказала она с улыбкой. — Наверное, крепче, чем лучшие друзья. — Ну не гони, в Зоне такого не бывает, — усомнилась я. — Пессимистка, как всегда, — фыркнула Аня. — А у нас было. Только не время ностальгировать. У меня полно работы. Поможешь — узнаешь больше.       Она толкнула меня в плечо и пошла вперёд, даже не глядя, последую ли я. И, конечно, последовала. Выбора всё равно нет. — Помню точно: ты и работа — вещи несовместные. — Вот бы ты что-то хорошее запомнила, — рассмеялась Аня. — Неправда! Я пашу. Просто не там, где все видят. Не люблю торчать на посту. — Твои сослуживцы с этим бы поспорили, — поддела я с улыбкой. — Попрошу, — ответила она весело. — Я таскаю артефакты, хожу в разведку, да и мелочи на базе разгребаю. — А от меня какая помощь требуется? Таскать патроны для Петренко или пялиться в бинокль на Свободу? — О, это обязательно! — усмехнулась она. — Но сначала то, что одиночки умеют лучше всего — соберём артефакты.       Мы прошли через ангар и вышли к дороге на «Армейские склады». — В Баре одно аномальное поле, и артефактов там точно нет. — Не полезем в эту электрическую жопу, — отмахнулась она. — По дороге к Складам есть поле с жарками. Я рано утром там движение зафиксировала. — Чего ж не забрала сразу? Наверняка уже утащили, — буркнула я. — Ну вот и узнаем сейчас, — улыбнулась Аня, оборачиваясь. Глаза блестели. Не ради выгоды — ради азарта. Для неё это была игра.       Мы свернули на холм. За ним раскинулась поляна — ровная, будто кто-то вырвал все кустарники. Воздух дрожал от легкого жара, исходившего от аномального поля. Под вышкой ЛЭП лениво грелись две псевдособаки. Издали их можно было принять за обычных — если не знать, как выглядят морды тех, кто сводит людей с ума.       Я вскинула автомат, но Аня подняла руку, останавливая меня. Её взгляд был спокойным, и в нём, помимо твёрдости, жила какая-то странная тоска. Я старалась держать лицо, но с каждой её фразой, каждым движением внутри что-то сжималось. Как будто это не она, а я — чужая здесь. — Не буди их пока, — тихо сказала она. — Почему? — я нахмурилась, прижимая приклад к плечу. — Хуже будет, когда проснутся. Начнут галлюцинации вызывать, а потом грызть. — Знаю, — выдохнула она. — Но давай просто посмотрим на них немного. — Что, ты у нас теперь созерцатель Зоны? — фыркнула я, садясь рядом. — Ты же долговец. Ваш священный долг — палить во всё, что шевелится. — И это я тоже знаю, — она присела на землю. — Дядя вдалбливает эту тему всем в группировке и сам в неё верит. Но это не значит, что я должна.       Я взглянула на собак. Те лежали, как обычные дворняги, которые нашли редкий уголок покоя. И на миг я почти поверила, что они — просто звери. Не мутанты. Не опасность. Животные, которым дали передохнуть. — Тем не менее, — сказала я, опускаясь рядом, — это опасные мутанты. — Опасные мутанты, анархисты и бандиты не остановят Долг, идущий победоносной поступью… — усмехнулась она, копируя лозунги с барных плакатов и громкоговорителя.       Я рассмеялась. — Что-то вроде того. Значит, не веришь это? — То, что я ношу форму Долга, не значит, что разделяю их идеологию. Я же тебе уже гово… А, точно, — она улыбнулась. — Ты не помнишь. Мои взгляды ближе к Свободе, но без их разгульного образа жизни. — А что там у Свободы? — И это ты забыла? — удивилась она. — В общих чертах помню, — пожала я плечами. — Они считают, что Зона — достояние всех. Что каждый может её изучать, трогать, чувствовать. Что она не враг, а загадка, — тихо сказала она и подвинулась ближе. — Мне бы хотелось, чтобы так было. Чтобы не воевали с ней, а учились жить рядом. Чтобы она была не болезнью или оружием, а помощником для человека. — Ну, этим вроде учёные занимаются, — заметила я. — Чего к ним не подалась? — Ради чего? Ради очередной премии для Сахарова? — усмехнулась долговец. — Гробить жизнь ради чужих достижений — не моё. — Смелое заявление для сталкера. Не хотела гробить жизнь — осталась бы за периметром. — Там жизнь была хуже, — тихо ответила она. — А здесь я на своём месте, в мире, где и должна быть.       Я вдруг поняла, что мы обе сидим в полной тишине — даже ветер не шевелит траву. — Ты, наверное, уже говорила, но зачем ты вообще пришла? За Ворониным? — И да, и нет, — Аня покачала головой. — За колючкой никого не осталось. А дядя… Он единственный, кто хоть как-то помнил обо мне. Кому было не всё равно. — Прости, — вырвалось у меня. — Что за дурацкая привычка извиняться, когда спросила что-то неприятное? — долговец фыркнула, но мягко. — Ты ж не знала. Не спроси — и не узнала бы. Зачем извинения? — Вежливость, — пробормотала я. — И сожаление, что заставила вспомнить. — Твоя очередная потеря памяти причиняет мне больше боли, чем эти воспоминания, — спокойно сказала Аня. — Очередная потеря? — переспросила я, чувствуя, как в груди холодеет. — Да. Мы уже проходили это, — кивнула Аня. — Не раз. — Интересно, — прошептала я. Но это не вязалось с другими событиями.       Я замолчала. В голове зашумело. Полгода? Год? Сколько я здесь? Где линия отсчёта, если сама не знаю, кем была? Чёрт, а если сестра уже… Я стиснула зубы. Ком в груди стал колючим. — Эи, — Аня обняла меня за плечи, заметив, как я побледнела. — Что такое? — Ничего, — соврала я. — Просто вопросов стало больше. — В твоём случае вопросы — это хорошо, — ласково произнесла она. — Если задаёшь, значит, не всё потеряно. — Расскажи всё, — сказала я. — Как мы познакомились. Как дружили. — Не могу, — ответила она. В её голосе впервые прозвучала боль. — Многие вещи нельзя тебе озвучить. — Почему? — Хирург давно сказал, что это перегрузит твой мозг. Могу дать ответы, избегая ярких или травмирующих воспоминаний, — она обняла меня крепче, чем стоило. — Хотела бы вывалить всё сразу, чтобы ты вспомнила. Больше, чем кто-либо. Но медики и Сахаров сказали — хуже будет. — Сахаров — последний, кому бы я доверяла, — буркнула я. — Я почитала немного, склонна ему верить. Риск не оправдан, Эи, — твёрдо сказала она.       Её произношение моего имени звучало иначе, чем у Мико. В нём не было трепета, но было — тепло. Простое, человеческое. Такое, что хочется остаться, хотя бы на минуту, просто чтобы не рушиться дальше. Я устала. Мико права — я слишком много взвалила на себя, слишком долго тащила всё в одиночку. Забыла друзей, лица, голоса. Сколько ещё таких, как Аня? Кого ещё я вычеркнула, даже не осознавая? Может, Васильев был не просто знакомым. Не просто учёным, который дает работу?       И я его… Даже думать об этом невозможно. Я сделал выбор. Ком в груди поднимался выше, душил. Давил до боли, как если бы кто-то ввинчивал сталь прямо под рёбра. Хотелось разрыдаться, но я сжала зубы — слёзы в Зоне никто не поймёт. Прошлое не вернуть. — С тобой всё в порядке? — спросила Аня, мягко, и обняла крепче. — Не в порядке, — выдохнула я, отвечая тем же.       Это было неправильно. Несправедливо к ней, к Васильеву, к Мико. Но я не могла иначе. Я не могу рассказать журналистке, кого убила. Не хочу, чтобы она видела во мне чудовище. А ведь, может, я и есть чудовище. — Ты когда-нибудь убивала других? — тихо спросила я, уткнувшись в её плечо. — Конечно. Свободовцев, бандитов… Пару вольных сталкеров, — спокойно ответила она, поглаживая меня по спине. Простое движение, но от него по телу пошёл тихий ток — не страсти, а чего-то почти забытого: человеческого тепла. — А друзей? — с трудом спросила я. — Эи? — она напряглась. — Это ты меня сейчас убьёшь?       Она усмехнулась, сжав ещё сильнее. — Нет, — хрипло выдохнула я. — Пришлось выстрелить в того, с кем, кажется, дружили. Наверное, близко дружили.       Она не вздрогнула. Только взгляд стал серьёзнее. — Не спрошу имя, но спрошу: почему? — Наёмники заказали. У меня был долг перед ними. Догадываешься, что они потребовали. — Были другие варианты? — спросила она, продолжая гладить спину. — Нет, — голос мой прозвучал пусто. — Либо он, либо я. — Тогда ты поступила правильно, — сказала она без упрёка, с нескрываемой грустью. — На твоём месте так бы сделал каждый. — Не каждый, — усмехнулась я, и в голове мелькнула Мико. — Я знаю одну, что бы поступила иначе. — Значит, она не сталкивалась с таким выбором, — сказала Аня твёрдо и отстранила меня, взяв за предплечья, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Тот, кто не тащил такую ношу, не поймёт. Если она сталкер, то знает: с наёмниками шутки плохи. Тебя убили бы, едва ты попыталась их обмануть.       Я замялась, не зная, стоит ли раскрывать про Мико больше. — Она не совсем сталкер. — Тем более не слушай её, — резко отрезала Аня. — Давай не будем об этом, — натянуто улыбнулась я, меняя тему. — Может, пора пострелять собак? — Всё тебе неймётся, — буркнула она. — Напрягают они меня. Пощёлкаем их и продолжим говорить, пока ищем арт, — предложила я. — Ладно, киборг-убийца, право твоё, — подмигнула она, вставая и протягивая руку.       Отказаться было бы грубо. — Используешь меня? — Именно. Против? — вскинула бровь Аня. — Не то чтобы. Таскать воду и солярку подзаебало, — вздохнула я. — Ну вот, разнообразие, развлекайся, — усмехнулась она.       Я вскинула автомат. Два точных выстрела — собаки мертвы. Одна даже не успела подняться, так и не проснулась.       Мы спустились с холма; тропинка сворачивала за вышкой, и с каждым шагом жара становилась осязаемой — жарки работали на полную, воздух как в бане. У Ани в руках оказался детектор — «Велес», маленький прямоугольник с экраном, ценник которого зачастую был выше хорошего комплекта снаряжения. — Ого, — выдавила я, — вас в Долге так снабжают?       Такие устройства обычно у учёных или очень успешных сталкеров.       Она фыркнула, и в этом фырканье была вся её простая гордость: — Ага, десять раз. Сама купила. Замучилась с «Медведем» — то глючит, то ещё что, да и не всё видит.       Она ковырялась в панели, тыкала кнопки, подстраивала частоту, глаза сузились от концентрированного труда. — Так, ты стой тут и следи, чтобы твари не подскочили. Я полезу внутрь, — приказала Аня, взяв «Велес» в одну руку, в другую — горсть болтов.       Внезапно, и удивительно для самой себя, я сказала: — Может, лучше я? — Нет, — отрезала она. — Ты не помнишь, но мы уже доказали: я лучше ищу артефакты и ориентируюсь в полях. — Когда такое было? — чуть недоверчиво спросила я. — Когда одна очень самоуверенная девушка застряла в «Молотильнике» и безуспешно пыталась выбраться, — хмыкнула она. — Не помню, — буркнула я, и в этом бурчании — и недовольство, и смущение. — Это не значит, что не было, — усмехнулась Аня. — Мне пришлось вытаскивать твой зад. — Даже если и было — один раз не считается. — А у меня ни разу не было, — гордо провозгласила Аня. — Так что жди и охраняй. Ты стрелок лучше меня.       Она подмигнула и бросила болт в траву, прокладывая тропу. Я следила за ней и за окружающей пустотой — взгляд почему-то задерживался на ней дольше, чем на горизонте. Аня шла легко, её лицо светилось от того, что она делала дело, которое любила. Никогда не видела сталкера, сияющего счастьем от самого процесса поиска, а не от суммы награды.       Когда артефакт вспыхнул у её ног, она среагировала по-хозяйски, уверенно: схватила, а потом вернулась почти на ощупь. Всё было быстро — детектор завыл, вещица улетела в СИМК, и через секунду он уже сидел в её рюкзаке. — Делов-то, — победно сказала она. — Жалко только, огненный шар. — Ничего себе «только», — удивилась я. — «Велес» находит и голубые бусы, и пламя, и даже солнышко, — пояснила она спокойно. — Для меня — мелочь. Огненный шар и «Медведь» бы нашёл. — Всё равно круто. Не капля — и то заебись.       Она вздохнула — коротко, согласилась: — И то правда. Пойдём обратно или хочешь побродить? — Нет. Я не из вашей касты любителей природы. Мне в лагерь лучше. — Зануда, — поддела она, с теплой улыбкой.       По дороге в «Бар» Аня рассказывала — будто щелкала старые пленки: вылазки, мои дни в «Баре», мелкие подработки у Бармена, попытки дойти до центра Зоны. Слушать было странно и одновременно больно — подтверждение моих худших догадок и слабое теплое пятно надежды: я была здесь дольше, чем думала, но не критично. Не более года, или даже полугода. — И вот тогда ты впервые пришла, сказав, что не помнишь меня, — она свернула к полуразрушенной башне с часами. — С каждым разом лучше — хотя бы знала, кто я. — Сколько раз это было? — Два. Это третий. Промежутки не очень большие: месяц, три — в этот раз полтора. — В этот раз меня Глыба направил. А раньше почему приходила? — Случайно. Я находила тебя, и на месте выяснялось про провалы. Первый раз испугалась, чуть не травмировала, вывалив всю историю. Хирург был в Баре, привёл в чувства и дал инструкции. — То есть он в курсе, — пробормотала я. Почему молчал? Почему никто мне прямо не сказал? Мне так хотелось узнать ответы здесь и сейчас. — Много кто знает, — сказала она, останавливаясь у башни и глядя вверх, на разрушенные часы. — Слухи ползут быстро, особенно с твоей репутацией. Особенно у Долга. — Чудо, что пускают в Бар, — усмехнулась я. — Не чудо, — улыбнулась Аня. — Значит, спасибо тебе? — Ты уже благодарила — искренне, — она лукаво блеснула глазами, от чего ноги подкосились. — Делаю это по своей воле. Многие видят только пьяное хамло, не замечая хорошего. А хорошего в тебе явно больше. — Приятно узнать, что нажила друзей, — призналась я тихо. — Особенно здесь. — Думаю, у тебя их много, — ласково улыбнулась она, доставая ментоловые сигареты с Большой земли — редкость тут. — Будешь? — Я лучше свои, — вытащила папиросу. — Дай огоньку.       Она прикурила мне и себе — мятный запах врезался в нос, напоминание о каком-то другом мире. О времени, что я забыла, но способна почувствовать. — Где достала? — кивнула я на тонкую сигарету. — Заказываю у Бармена, — пояснила она. — Дорого, но вашу дрянь не курю — вонь невозможная.       Я сделала шаг в сторону, чтобы не воняло, и тут же услышала: — Нет, вернись. От тебя не так гадко.       Её улыбка мягка, а взгляд, будто я — ценность, что вернули обратно. — Не знаю, как реагировать, — честно призналась я. — Веди себя естественно. Этого достаточно, — ответила Аня спокойно. — Окей. А что у тебя ещё на сегодня? — Должна была стоять на проходной Кладбища техники, но за три бутылки водки уговорила Лысого подменить меня, — усмехнулась она. — То есть будешь слоняться без дела? — Ты такая проницательная, — поддразнила она. — Прям талант.       Её смех был лёгким, и в нём не было ни лицемерия, ни усталости — только простая радость, недоступная мне. — Я знаю одну девушку, с которой вы бы поладили. У вас какое-то особое желание издеваться надо мной, — усмехнулась я, держа в голосе и лёгкость, и тонкую провокацию. — Есть ещё одна девушка, которая любит потрепать тебе нервы? — спросила Аня, то ли всерьёз, то ли с лёгкой иронией. — О да, кажется, это её хобби, — рассмеялась я, и смех вышел коротким, почти грубым.       Аня фыркнула, но в её реакции промелькнуло что-то тонкое, как трещинка в стекле, и мне показалось, новость её задела сильнее, чем следовало. — И давно вы знакомы? — спросила она, туша сигарету об камень. — Не считала. Месяц примерно, — ответила я, ногой растирая окурок. — А что? — Да так, любопытно просто, — тихо сказала она. — Не думала, что у тебя есть напарница. Вы спите вместе?       Я уставилась на неё, и в груди внезапно застучало, щеки залились краской. Стыд накрыл с головой. — Что? — спросила я, стараясь перевести в шутку. — Ну, Райдэн, твою ориентацию я знаю. Великий секрет, что ли? — усмехнулась Аня, сверкая глазками. — Ахренеть, — нервно смеюсь я. — Значит, вот какие у нас были отношения, раз я такое рассказала. — А то, — ответила она с легким смешком. — Мы доверяли друг другу секреты, и обе молчали. Я из честности, а ты… Не знаю. Ты их не помнишь. — Даже если бы помнила, не рассказала бы. — Так ответь: чисто напарники или она ебёт твой мозг по личным предпочтениям? — подначила она, и в голосе слышался не только интерес, но и лёгкая защита. — Скорее второе, — призналась я. — У нас что-то вроде отношений. Надеемся продолжить за периметром.       Аня тяжело выдохнула, сдерживая слова. В её взгляде мелькнуло нечто большее, и я поняла: она хотела рассказать всё прямо сейчас, но боялась навредить мне. Я ценила это молчание — лучше тайна, чем шок. Пусть память восстанавливается шаг за шагом. — Наверное, мне стоит пожелать вам удачи, — сказала она, отведя взгляд, и тон её был ровный, но в словах слышалась сдерживая горечь. — Но тебе она, кажется, ни к чему, да?       А после повернулась с улыбкой — натянутой, неестественной, скрывающей тревогу, озвучить которую она не решалась. Атмосфера стала напряженной. — Да, удача мне тут не нужна, — ответила я, притворившись, что не заметила.       Вдруг она рассмеялась и подошла ближе, глаза были прикованы к моему лицу. — Можно очень личный вопрос? — Задавай, — кивнула я, и сердце удивительно стучало. — Ты её в Зоне встретила? Она не местная? — её голос стал мягче, почти шёпотом. — Да, журналистка, — ответила я коротко, сторонясь лишних подробностей. — К чему этот интерес? — Просто любопытно, — в её улыбке было искреннее беспокойство. — Аня, ты что-то знаешь и не можешь сказать?       Она кивнула. — Подсказку дашь? — Не могу, не знаю, как без вреда, — покачала головой. В этом было и сожаление, и ответственность. — Попробуй, — настаивала я. — Слухи среди ребят: есть один журналист в Зоне. Думаю, это она, — начала она, глядя куда-то по сторонам, как будто боялась, что разговор подслушают. — И? — Будь начеку. Журналистам верить нельзя, как и учёным, — предупредила она строго. — Этой можно. Она спасла мне шкуру, — возразила я. Голос твёрд, но где-то внутри — щемило, в такт стреляющим вискам. — Главное, чтобы не погубила, — тихо добавила Аня. — Просто осторожнее. Следи за её делами, просьбами, обещаниями.       Я вздохнула и кивнула: — У меня есть основания доверять. Но учту твоё предупреждение.       Она обняла меня, так крепко, что тяжело поверить, что у этой хрупкой девушки столько сил. И в её объятьях — тепло простое, без драмы или чувства долга. Будто остановка в бесконечной поездке. Место, где можно передохнуть. — Обещай: если что-то пойдёт не так, обратишься ко мне. — Не могу обещать, — ответила я, обнимая в ответ. — Обещать — значит лгать, — усмехнулась она. — Но я приму твою ложь. — Ты и правда много знаешь, — улыбнулась я. — Хорошо, если будет шанс и нужда, то обращусь в первую очередь к тебе. — И пиши почаще, — ворчливо добавила Аня. — Ты редко в Баре. Мои контакты у тебя есть, пиши всё: куда пришли, что нашли. — Ну ты и придумала, но ладно. Постараюсь. — И возвращайся! Если найдёшь — попрощаться, если нет — проведать, — она достала пачку своих сигарет. — Возьми. Подойдут твоей подруге, да и сама кури, чтобы не вонять. — Ха, — я взяла пачку, сунув в карман, — сколько уже запросов.       Обнимать Аню казалось правильным — это дарило покой, пустоту, которая не давила, а успокаивала, растекаясь по венам. С Мико такого не было; с Мико было другое — жар, трепет, пульс, а тут — мягкость, как упасть на мягкую постель после тяжелого дня. Может, это разница между дружеской и романтической любовью? Тело реагирует, дрожь бежит по рукам. Оно помнит это чувство, что ему было удобно, и тихо подсказывало мне. Пора начать его слушать. — Не так уж и много! Они простые, как две копейки, — отмахнулась она. — Когда уеду на Большую землю, зайду попрощаться, — пообещала я, хоть слова давались нелегко. — Хорошо, — сказала она чуть тише. — Тогда расходимся? Мне надо создать видимость работы. — Угу, — я попыталась отстраниться, но её хватка стала сильнее. — Давай постоим ещё немного, — умиротворённо добавила она.

***

      Мы разошлись, и краем глаза я увидела, как она, присвистывая, летит к своей компании: долговский медик с каким-то прищуром и пара лиц, склонившихся над картой, что мне были незнакомы. Аня махнула на прощанье, крикнула что-то бодро, но её слова утонули в гуле ветра — я уже была далеко, возвращаясь в бар. Мысли о Мико снова пронзили грудь. Её холодность всё ещё висела между нами, и вместе с этим где-то внизу жгло простое человеческое желание — чтобы она вернулась и взяла меня за руку.       Из окна «Арены» раздался крик: «Постой!» — и силуэт Арни мелькнул в раме. Он махнул мне рукой, и я молча двинулась внутрь. — Краем уха слышал, ты работу ищешь, — прогудел Арни, не отвлекаясь от экрана КПК. — У меня накопилось дел, на которые времени нет.       Арни всегда чем-то занят: проводит «выступления» на «Арене», разгребает последствия — выносит трупы проигравших, договаривается о награде с победителями, решает вопросы с «Долгом», спонсирующим эту мясорубку.  — Что надо делать? — Мелочь, — пожал он плечом. — Потаскай ящики «проигравших» к Долгу. Заплачу — хабаром или деньгами, как хочешь. — Ящиков много? — Штук шесть. Руки не доходят. — Ладно. Откуда и куда конкретно? — В той каморке. Отнеси на склад к Петренко. Скажешь постовым, что от меня — пропустят.       Я кивнула и пошла за первым ящиком. Каморка — два на два метра, хранилище сталкерской жадности и ошибок: вещи тех, кто гнался за деньгами и стал историей глупости. На «Арене» можно быстро подняться или сдохнуть — здесь ты знаешь, что противник такой же отчаявшийся бедолага, но это не спасает.       Первый ящик — зелёный, средний, килограммов пять — прошёл пост «Долга» без проблем, ребята привыкли. Второй был чуть легче. Третий — тяжёлый, будто в него накидали кирпичей. Бросила взгляд на Арни. — Там экза, — коротко ответил он.       Я устало вздохнула. Даже опытные сталкеры проигрывают в эту игру. Но хуже сам факт того, что им приходится обращаться к Арни. Смертельная лотерея за быстрые деньги, как и вся Зона, только здесь можно отказаться. Но отчаяние не даёт.       Заебалась уже на полпути к посту «Долга». Поставила ящик на землю, села, закурила. Среди суетящихся долговцев мелькнула Анина макушка — и голову пронзила боль. Мозг пытается выудить что-то связанное с ней, кусочек из забытой жизни.       Затяжка. Укол. Выдох. Обычное состояние. Голова гудит, обрывки мечутся — несвязные вспышки цвета, рваные картинки нашивок, природы и шума голосов. Теперь же, чужих для меня. Всё это вспышки боли. Отголоски памяти, которую тело стёрло — в наказание или из жалости, чтобы я жила, не помня чего-то, что убило бы на месте. Но как тяжело не думать. Когда не спешишь, не концентрируешься на выживании. Без адреналиновой эйфории мысли лезут наружу. И только одно желание — поскорее отправиться в рейд.       Резкая боль пронзила виски: сигарета выпала из рук. На этот раз сцена чёткая. Я, долговцы, Аня среди них, бродим по базе, болтаем, будто бы у меня с красными дружба, а не неприязнь. Потом все идём к дороге на «Кладбище техники». Я вздыхаю, но не прогоняю воспоминание — впервые пытаюсь его понять.       «Тонны брошенной техники простираются подобно лабиринту. Ряды, которые кажутся бесконечными и между которых легко потерять не то что напарника, но и себя в частности. Мы разделяемся по двое. Я иду с Аней где-то между отживших своё вертолётов и пожарных машин.       Она ищет артефакты в аномальном поле. Я не помню, чтобы мы здесь уже были, но эта картинка настолько четкая, что я не имею право ей не верить. Аня с «Медведем», что-то бормочет, улыбается мне сквозь маску противогаза.       Подбирает артефакт. Мелочь. «Медуза». Бросает мне, а я бросаю в контейнер для артефактов.       А после…После она вешается мне на шею. Обнимает так крепко, что кажется я чувствую это сквозь воспоминание. Тяжесть её рук, как она трется об меня, словно кошка о диван. И слышу этот смех. Громкий, который распугал бы всю округу. — Мы закончили, — произношу я в рацию, не выпуская Аню из рук. — У вас есть что-нибудь? — Хуйня одна, — доносится в ответ из рации. — Если Анька исследовала чо хотела, то сматываемся. Меня это кладбище ржавого мусора до белого каления доводит. — Принято, встретимся у перехода.       Выключаю рацию, и мы вместе с Аней уходим. Она рассказывает мне о Воронине, но я не могу разобрать что это, вероятно и тогда я это слушала мимо ушей.       А после картинка рвется, меняется на что-то более знакмое. На территорию «Бара», но со стороны Долговской базы.       Сидим с ней на контейнере возле будки медика. Обе курим, она показывает мне в КПК всякую научную чушь, которую скачала у ребят работавших в свое время на Сахарова. Там мелькают фотографии мутантов, первые снимки тех, кто в будущем станет ужасными тварями Зоны. — Подумать только, у этих монстров был подробный фотоотчёт. Они снимали человека на протяжении всего месяца каждый день. Звери. — Как хорошо, что они все подохли, — произношу я между затяжками. — А ты не смотри перед сном эту гадость. Всю ночь кошмары же будут. — Да ладно, я не такая впечатлительная, — Аня запрокидывает ноги под себя. — Ты когда на телеке у дяди посмотрела какой-то фильм ужасов, полночи мне спать не давала. — Бе-бе-бе. Один раз было! И я же в итоге заснула! — Ага через два часа, с момента как мы легли. — Тебе все равно никуда не надо было. — Тоже правда, но сегодня так не прокатит. — Уходишь рано утром? — немного тише, с некой горечью спросила Аня. — Да. Нужно добраться до Лесника, а там и до Затона рукой подать, — я тушу сигарету об контейнер и обнимаю Аню.       Она выглядит подавленной, и смотря на неё, даже сейчас хочется ей помочь. Обнять, успокоить, сказать, чтобы не переживала. — Я хочу пойти с тобой, — на выдохе выдает она. — Исключено. Я не смогу идти и переживать за тебя, да и Воронин скорее пристрелит меня, нежели отпустит тебя. — Дядя слишком обо мне печётся. — И правильно делает. Ты не рождена для Зоны, ты здесь по слишком ужасному стечению обстоятельств. — Но я не бесполезна. Я стреляю не хуже прочих, и прекрасно ищу артефакты. — А ещё ты очень любознательна и добра, что в Зоне наказуемо. Так что мой ответ — нет. Я даже к Воронину с этим вопросом подходить не буду, потому что разделяю его точку зрения. — Вы вдвоём скучные душнилы и постоянно обо всём переживаете, ещё до того, как это случится.    — Зато дорогие нам люди, и мы сами — живы. Так что хватит, не спорь со мной. — О, Райдэн, я живу ради того, чтобы спросить с тобой и доказывать тебе, что твоя серьёзность переступает все границы. — Опусти вторую часть предложения и получится сущая правда, — я засмеялась, и она тоже. — Ну хорошо, тут и правда права, — она сделала паузу и отвернула голову. — Ты же вернешься потом? — Конечно. Найду или нет, я всё равно вернусь сюда. — Хорошо, тогда я буду ждать тебя, душнила. — Эй! Я же просила не называть меня так!       И воспоминание обрывается.»       Я невольно усмехаюсь, но в груди разливается зудящая тоска, как холодный ветер, проникающий под куртку. Воспоминание о той живой Ане, с её смехом, раздающимся над базой, режет сердце, оставляя привкус горечи под языком. Мой голос тогда звучал иначе. А сейчас хриплый — черствый, с металлическими нотками, будто Зона отшлифовала его под себя.       Поднявшись, я ощущаю тяжесть собственного тела, на которое словно давят откуда-то сверху. Такая обыденная усталость, что даже внимание обращать на неё не хочется. Бросаю взгляд на тот самый контейнер у будки медика. Теперь на нём сидит долговец, его сигарета пускает тонкую струйку дыма, и мне чудится, будто я слышу шорох нашей одежды и тепло Аниного плеча в том старом кадре. Дураку ясно: я тогда не вернулась. Комок подкатывает к горлу, отдавая металлическим привкусом крови, и я грустно смотрю в сторону долговской базы, где красно-черные комбезы мелькают среди серых теней, а ветер доносит запах гари от костров.       Двигаюсь за четвёртым ящиком, его лёгкий вес в руках контрастирует с тяжестью в груди — уже хабар не матёрых сталкеров, а зелень с юга. Шаги отдаются глухим стуком по бетону, и я задаюсь вопросом: сколько ещё таких моментов утонуло в забытье? Сколько ещё я прожила, но даже не знаю об этом?       Пятый ящик скользит так же легко. Вернулась за шестым — последним. Арни переводит деньги, его пальцы стучат по КПК с сухим щелчком.       Дохожу до поста, и краем глаза вижу его. Рыжий. Пьяный вусмерть, шатающийся у башни с часами. Бутылка водки в его руках, явно не первая, пахнет дешёвым спиртом и блевотиной, а от него разит мочой и потом, от чего желудок сжимается. Сердце колет смесью жалости и раздражения, я надеялась, что его пьяный угар заглушит звуки моих шагов, но чуда не случилось. У поста «Долга» раздаётся громкое рыгание, влажное и хриплое, и тягучая речь: — Р-Ра-й-дэ-н, — произнес Рыжий, едва стоя на ногах. — Алкота пошел нахуй отсюда, — пригрозил ему постовой оружием, почувствовав стойкий запах мочи и алкашки.       Рыжий лишь покачался, как пьяный маятник — тяжёлый, мокрый от пота, с мутью в глазах. Посмотрел на постовых угрожающе, насколько это вообще возможно в его состоянии, и двигаться с места не собирался. — Я разберусь, — произнесла я, глядя на сталкера. Голос хрипел после сигарет. — Сможете сами отдать последний ящик Петренко?       Сержант кивнул — устало, словно я попросила его не про ящик, а про милосердие. Один из постовых забрал груз, а я подхватила Рыжего подмышку. Пахло перегаром, дешёвой водкой и безысходностью.       Отвела его подальше от «Долга». Не хватало, чтобы ему ещё и зубы выбили — или того хуже, запинали до смерти где-нибудь за баром.       Он вырвался у самого прохода, пошатнулся, ухватился за стену, осел вниз. — Ты чо как свинья нажрался, а? — спросила я, теребя его за плечо. Хотя ответ знала и без того. И знала — виновата как никто другой. — У-у-у-меее-р, — всхлипнул он, сползая по стене, размазывая сопли тыльной стороной ладони.       Глаза у него были красные, заплаканные, как у выброшенного пса. — Кто умер? — я разыгрывала спектакль.       Он не ответил.       Я хлопнула его по щекам, чуть сильнее, чем стоило бы.       По хорошему надо оставить его где-то проспаться, но в таком состоянии его никто терпеть не будет. С большей вероятностью ему начистят харю красные или другие сталкеры. — В-василь-ееев, — пробормотал Рыжий, чудом не захлебнувшись словами.       Попытался сделать ещё глоток, но я выхватила бутылку. — Потом отдам, — соврала я, — с тебя хватит.       Сталкер дернулся, сил у него было немного, по движениям было видно — он устал. Пил много, рыдал и растерял все силы.       Подняла его — он пах не просто потом, а всей грязью, скопившейся в нём за дни со дня убийства эколога. Обоссался, похоже, не единожды. — Боже, сколько же ты бухаешь, — я сморщилась. — Как ты не сдох ещё?       Он дёрнулся, но сил почти не осталось. Пил, рыдал, устал — и теперь только остатки гордости мешали упасть. — Тебе бы поспать, — сказала я, затаскивая его в бар, усаживая за стол. — Н-не м-мо-гуу, он снии-тся, — прошептал Рыжий, опустив голову.       Если бы не Мико, я бы дала ему свою койку. Но вести это тело к журналистке — перебор. Она не простит. — Ты же просто на него работал, — сказала я. — И срались вы постоянно. Чего ты так упился-то? — Д-д-ду-ррра, — протянул он. — Мы... д-дом... с-семья хотели... — длинная пауза, будто он глотал не воздух, а ножи. — А е-го — хлоп, и всё. Я... н-ничего не смог. — А кто убил, знаешь? — спросила я, сдержанно, почти ласково. — Найдёшь — накажешь.       Хотя знала: не найдёт. Не накажет. Ведь это моя вина, это я сделала выстрел, хоть и по чужой указке. Это по моей вине ты сидишь пьяный, по моей вине Васильев валяется в своем оранжевом ССП где-то на «Дикой Территории». — Не знаю, — с трудом, но связно выдал Рыжий. — Узна-аа-ю — убью. Мы бы уббе-жжали... Е-еемуу... жиз-знь за бугром дали. Там... т-таким, как мы, д-детей можно...       Я подняла взгляд. — Вы эти что ли? — спросила тихо. Не осуждающе — просто уточнила.       В баре гудела музыка, кто-то ржал у стойки, кто-то спорил — нас бы и без того никто не услышал. Но всё равно было опасно.       Если ко мне относились с терпением — из любопытства, или по эстетике, — то к таким, как он, — с ненавистью. Почему-то настоящие мужики отрицали существование гомосексуальности у своего пола и не редко забивали геев до смерти. Для них они были в Зоне как мутанты: вроде рядом, а вроде уже не люди.       Я никогда не понимала, а тем более не одобряла подобного, как-то вступившись за паренька, которого изнасиловали бандиты на «Свалке». Он не был зелёный, но по-своему наивный. Вернулся на «Кордон» и мужики, Фанат в частности, чуть в аномалию его не бросили, когда узнали. А он тоже дурак, его спросили, что случилось, а он всё и рассказал.       Тогда мы с Фанатом впервые серьезно поругались, до мордобоя. Никто не выиграл, ели на ноги потом встали. Но пацана никто не трогал, по крайней мере пока я была в лагере. А что дальше, мне уже неизвестно, но надеюсь он либо свалил из Зоны либо научился за себя постоять.       Очень лицемерно со стороны мужиков. Парень то и геем не был, его просто клеймили пидором. Хотя сами они нет-нет, да ебуться друг с другом в тихушку, потому что женщин в Зоне все еще мало, а дающих и того меньше. Пытаться изнасиловать единственный вариант, но девочки часто либо под защитой, либо сами по себе ебанутые. Как я. Пустят пулю не моргнув.       Смерть так себе оплата за пятиминутное удовольствие.       Рыжий кивнул, глаза мутные, как болотная жижа. — Т-ты понн-нима-еешь же.       Смотрел так, что хотелось отдать всё — оружие, броню, душу. Всё, лишь бы не видеть больше такую боль. — Ты знаешь что я тоже?       Он опять кивнул. — Я даже спрашивать не буду откуда, чутье мне подсказывает, что ты и Васильев знали обо мне достаточно. Раз ты бухущий подозвал меня, а не кого-то ещё.       Я раздраженно выдохнула. Если и Рыжий знает, то Васильев точно был в курсе. А значит мы были очень хорошими друзьями. Я сжала кулаки, уколы боли разлились по всему телу. Мне одновременно было и стыдно, и я злилась. На судьбу. На себя. — Т-ты с б-б-л-лонди-н-ночкой, — Рыжий икнул, шмыгнув носом. — Ясно, — рыкнула я. — Давай найдем место, где тебе передохнуть.       Он мотнул головой. — П-помоги н-найти, — с трудом выдавил из себя Рыжий. — З-заплачу. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе отомстить?       Он кивнул. — Нет. Сейчас у меня есть ответственность, которую я не могу нарушить. Ты бы ради Васильева так же отказался. — Х-хотя б-бы найти.       Мне было жаль его. Я не могла смотреть на это пьяное тело, тихо рыдающее за столом посреди бара. Если бы с Мико случилось что-то подобное, то я бы была на его месте. И желание у меня было бы точное такое. И что-то внутри меня потребовало сдаться. Пойти ему на уступку, не дать надежду, но намекнуть. — Ученых убивают или наёмники или бандиты. И если ты говоришь, что ничего не смог сделать, то это явно не рейд бандосов. А значит сработали аккуратно и такое под силу только наёмникам. Ты же не дурак чтобы идти против синдиката?       Его подбородок дрогнул, он шмыгнул носом и добавил: — З-значит, е-есть з-заказчик. — Есть. Кто-то очень влиятельный, у кого очень много денег чтобы оплатить смерть эколога. Подумай кому Васильев могу вставить палки в колёса, и ты всё поймешь. — С-сука, — прошипел сталкер. — Да я тоже думаю, что это он, — сдавленно произнесла я.       Ещё когда лежала на крыше, догадывалась кто заказал Васильева. Мало кто имеет такие связи и суммы на Большой земле для оплаты высококачественных услуг. Торговцем оно не нужно, а вот одной конкретной личности, которую могли подвинуть на это хрупком поприще науки очень даже выгодно избавиться от конкурента и присвоить все его труды себе. — Сахаров, — выдохнул сталкер. — У-убью. — Успокойся. Не факт, что мы оба правы. А сейчас, — я поднялась, чувствуя, как хрустит колено, и подхватила Рыжего под руку, — идем вымаливать у Бармена койку. А ты — спать.       Он брыкался, мотал головой, цеплялся за стол, но без злости. Просто уставший пёс, что забыл, зачем лает. Где-то под этим хмельным туманом он понимал — пора остановиться.       С Барменом я договорилась быстро. Было одно свободное место, надеюсь будущий сосед Рыжего не сильно осыпет меня проклятьями.       Я сбросила Рыжего на матрас, обменялась парой фраз с отдыхающим сталкером, и он отнёсся с пониманием. — Не ссы, я присмотрю за ним, — сказал сталкер, валяясь на своей кровати.       Я поблагодарила его кивком и оставила в комнате. Надеюсь, Рыжий даже не вспомнит, кто его принес, и о чём мы говорили. И откинет мысли о мести. Это только его погубит, особенно если он в итоге выйдет на меня.       Не хочу лишаться ещё одного друга, пускай и помню о нём только плохое. Я и так проебала такое количество людей, что и пальцев двух рук не хватит чтобы сосчитать.       Спи Рыжий, и проживи жизнь за вас двоих.       А я… что я?       Пойду дальше. Как всегда. Будто ничего не было, будто очередной труп не лёг на душу. Просто забуду. Опять.       Прикрою трусость красивым словом — «выживание».