«Сердце Оазиса»

      Она сидела на мне — тёплая и по-своему тяжёлая. Не потому что она весила целую тонну, а потому что мне всё ещё никак не привыкнуть к ней. К весу её рук на моих плечах. К тому как она задыхается смотря в мои глаза. И к тому, как она находит время для чего-то подобного, как ломает мои протесты про не время и не место. Кровать скрипела под нашим весом, пружины отзывались протяжным металлическим стоном. Мико двигалась медленно, почти лениво, будто всё это происходило не по зову мимолётной страсти, а ради какого-то тихого спасения, которое мы не могли найти в одиночку.       Я провела ладонью по её спине, ощущая, как под кожей перекатываются мышцы, как с каждым движением её дыхание сбивается. Она прижималась ко мне бёдрами, искала ритм, тёрлась и скользила, и я отвечала движением руки, не думая, просто отдаваясь телу. Оно ведь знает лучше меня. Сейчас уж точно. Пот стекал по бокам и от каждого её толчка у меня перехватывало дыхание. Но ощущалось, будто я посреди аномалии. В куче жарок и мне совсем не хорошо. Так не должно быть, верно?       Она двигалась сама: поднималась медленно, почти до кончиков пальцев, затем падала вниз, насаживалась до упора с громким выдохом. Она не могла позволить себе яркие стоны. Я не могла ей этого позволить. Грудь её билась о мою, соски тёрлись, оставляя жгучие следы. Каждый раз, когда она опускалась, я чувствовала, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, как она втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, как живот её сокращается, прижимаясь к моему, стремясь слиться. — Да… вот так… — выдохнула она хрипло, рвано.       Но в ушах у меня звучал другой голос — тот же тембр, только тише, дрожащий от страха и желания: «Не останавливайся, Эй…». И я уже не здесь. Уже на Долговской базе, в дрожащем свете керосиновой лампы, где Аня сидела на мне точно так же, только вместо матраса под спиной лежал рюкзак, а вместо стены — холодный, колючий деревянный стеллаж. Её бёдра сжимали мои пальцы, она двигалась так же медленно и шептала: — «Тише… если услышат, нам конец…»       Меня передёрнуло. Дыхание сорвалось хриплым выдохом, но Мико даже не заметила. Не остановилась. Я трясу головой резко и отчаянно, пытаясь выгнать чужую мне девушку из головы. Руки Мико впиваются в мои плечи. — Больно? — спрашиваю осторожно, чуть замедляя ритм. — Нет, — шепчет она и целует меня в губы. — Не замедляйся.       «Не смей останавливаться», — требовала Аня тогда. Она кусала мои плечи до крови, чтобы не кричать, чтобы никто из «Долга» случайно не нашёл нас.       Сжимаю зубы, но не могу прогнать её образ.       Мико наклоняется, губы ловят мой сосок — зубы впиваются, язык обводит, сосёт и тянет так, будто хочет оторвать кусок., будто хочет вырвать кусок. Боль пронзает тело, резко и мимолётно. Я выгибаюсь, но перед глазами не её лицо, а Анино: голубые глаза в полумраке костра, та же полуулыбка с прикрытыми ресницами. — «Терпи, сейчас будет лучше», — шептала она тогда, и её слюна стекала по моей груди так же, как сейчас слюна Мико.       Влажные звуки заполняют комнату. Они должны разжигать во мне страсть, пробуждать животную похоть, но мне только тошно. Мико стонет, её бёдра дрожат, она начинает двигаться быстрее, насаживаться на мою руку. Грудь её подпрыгивает в такт, но я не могу этим наслаждаться. Чувствую, как её клитор набухает под большим пальцем, как она сжимается всё сильнее, как дыхание становится прерывистым, будто она задыхается. Но я не могу почувствовать это по-настоящему. Передо мной не она. Не моя девушка. Не смысл моего существования.       А другая. Блондинка с тем же прищуром и той же звонкой нотой в каждом стоне. Я просто не могу позволить себе получать удовольствие. Это предательство. — Эи… я сейчас… — голос Мико срывается.       Но я слышу другой.       Пальцы Мико цепляются за мои волосы, прижимая лицо к груди. Я целую машинально — не потому, что хочу, а чтобы ей было хорошо. Чтобы не заметила мой страх, спрятанный за поклонением её телу.       Мико замирает, кусает свою губу, чтобы не кричать. Морщится, и после падает вперёд, прижимаясь ко мне всем весом. Она не кричит, лишь шепчет, но этот звук эхом отдаётся в голове, где уже голос Ани повторяет тоже самое: «Я люблю тебя».       Потом журналистка расслабляется. Грудь всё ещё тяжело вздымается, пот стекает с подбородка на мою ключицу и жжёт, сука, как кислота. Но я чувствую, как она держится за меня. Что если я отстранюсь, то она просто упадет на кровать, как мешок. Я медленно вытаскиваю пальцы. Они блестят, и я смотрю на них, как на кровь. Впервые мне тошно от близости с ней. Я снова хочу убежать. Вырваться из этой комнаты на воздух.       Мико опускает голову на моё плечо, её волосы липнут к моей щеке. Но мне неприятно. Не жест её доверия, а что-то лишнее, что-то от чего хочется отмахнуться. Она целует меня в шею. Мягко и благодарно, потом поднимает лицо, ищет мои губы. Я позволяю, но вкус её языка — не её. Тело вспоминает то, что не должно было. И в этот раз у меня нет ощущения счастья. Только стыд.       Её рука тянется вниз. Я вздрагиваю не от удовольствия, а от ужаса, который внезапно вцепился в горло. — Теперь ты… — шепчет Мико. Голос её всё ещё дрожит от оргазма. Но я уже не здесь. В голове вспыхивает: Аня, лежащая на спине на спальнике, её рука между моих ног, её пальцы внутри меня, и она шепчет: «Расслабься, Эи. Я люблю тебя…»       Я прикусываю губу до крови. Одна фраза. Одно проклятое люблю и я опустошена. Ни экстаза, ни желания, ни даже мнимого намека на удовлетворение. Пальцы Мико входят, но я чувствую их как нож. Я сжимаюсь. От боли, которая разрывает виски. От гула, перекрывшего её вдохи. В глазах темнеет, я хочу упасть. Упасть и не проснуться.       Я хватаю Мико за запястье, вырываю её руку. — Стой!       Она замирает, глаза широко раскрыты, полные непонимания. — Эи? Что-то не так? Тебе было больно?       Я отворачиваюсь, стыдливо пряча лицо, хотя она всё ещё рядом. Тело её горячее, но я чувствую только лёд. — Встань, — шепчу я и голос ломается. — Мне плохо.       На моих глазах выступают слёзы. Её грудь всё ещё вздымается, соски твёрдые, кожа блестит от пота. Я не могу на это смотреть. — Я… я не понимаю, — шепчет она. — Ты… ты плачешь?       Я не отвечаю. Слёзы текут по щекам. Прижимаю ладони к лицу, чтобы не видеть её глаз, чтобы не видеть ничего. В ушах — последний стон Ани. В носу — чужой запах, который я не должна была вспоминать. Не сейчас. Я сжимаюсь в комок, колени к груди, и жду, когда боль в голове разорвёт меня окончательно.       Когда всё это, блять, наконец закончится.       Мико молчит. Потом тихо встаёт, одевается. Она садится на край кровати, плечи дрожат. — Эи, — бормочет она, кладя руку мне на плечо. — Что с тобой, солнышко?       Я поднимаю глаза и вижу перед собой не её. Не журналистку с большой земли, а девушку из «Долга». Девушку, которую я забыла. Девушку, что предпочла промолчать, а не рушить мою жизнь. Девушку, чьё сердце я разбила, сама того не понимая. — Приступ, — отвечаю я честно, но опускаю детали. — Мне нужно время. Выйди. — Ты хочешь остаться одна? Ты уверена? — она встаёт с кровати, смотрит на меня глазами, полными жалости и испуга. — Да, — киваю я, не поднимая головы.       Мне стыдно смотреть на неё. Остаюсь одна. Слёзы текут, не останавливаясь. Прижимаю кулаки к вискам, пытаясь заглушить крик, который рвётся изнутри.       Всё без толку.

***

      Мы это больше не обсуждали. Сделали вид, что ничего не произошло, и это к лучшему. У меня нет объяснения для себя, не то что для неё. Да и говорить мы стали в целом меньше. До «Армейских складов» мы дошли почти молча, перекидываясь лишь парой дежурных фраз, предупреждая друг друга о потенциальной опасности. То она одёрнет меня недалеко от аномалии, то я её — перед спящими вдали собаками.       И вот перед нами заветный шлагбаум, старый, покорёженный, прикрывает разбитый БТР. Перевалочный пункт, где свободовцы частенько любят устраивать засаду загулявшим долговским разведчикам. — Подозрительно тихо, — подала голос Мико, пнув ногой остатки отгоревшего костра. — У Свободы сейчас полно забот у Барьера. Думаю, им наплевать на границу с Баром. Но в чём-то ты права — я не слышу выстрелов.       Я замерла, прислушиваясь. В Зоне многое легко объяснимо. В месте, где законы физики работают по-своему, а биология нашла чистый лист, чтобы разгуляться, не так уж трудно дать простое название чему-то сложному на бумаге: странные формы деревьев, безвредные для человека химикаты.       И тишина в обычно шумном месте — такая же странность, как и изогнутое дерево зелёного цвета.       Я прищурилась, всматриваясь в горизонт, навострив уши. И тут же послышался шорох.       И всё же остаются вещи неподвластные объяснению, тянущиеся за нами прямо с Большой земли. Такие, как чувство дежавю. И вот мы снова с поднятыми руками. Снова смотрим в дуло автоматов. Только вместо военных — патрульный отряд «Свободы». И с каких пор они стали такими недружелюбными? — Что вам, сталкерам, здесь нужно? Ясно же было сказано — чрезвычайная ситуация! Вход на Армейские склады закрыт, — командир отряда, громкий и немного грубоватый мужчина в экзоскелете, явно не впервые разворачивает сталкеров обратно в «Бар». — У меня поручение к вашему лидеру. Лукаша должны были предупредить, — осторожно произнесла я, не опуская руки. — Имя. — Райдэн. Я здесь по поручению сталкера Глыбы. — Хм, — командир отряда приказал опустить оружие. — Предупреждены. Только без фокусов, у нас и так проблем по горло. — Конечно, понимаю, — я опустила руки. — Монолитовцы ребята серьёзные. — А то, — свободовец хмыкнул, разворачиваясь с отрядом. — Будет желание — загляни к Барьеру, каждый ствол на счету. — Подумаем.       Мы остались вдвоём. Я и Мико. У шлагбаума, рядом с ржавым БТРом, который уже давно стал частью пейзажа. В этот раз, похоже, нам действительно повезло. Не пришлось никому кланяться. Не пришлось чистить чужие сапоги ради своих вещей. Чуть-чуть удачи и радости полные штаны.       Я выдохнула, позволив себе роскошь короткого покоя. — Пойдём лучше не по дороге, — сказала Мико, прищурившись. — По холму, слева. Если ещё один патруль попадётся — нервы вымотают.       Я только кивнула. Мы пошли в обход, поднимаясь на холм. Под ногами хрустнула сухая трава и где-то вдали тревожно каркнула ворона. С высоты открывался вид на «Склады»: дома, военная база с отжившими своё ангарами, зона «Барьера», где метались мелкие точки. Но взгляд Мико привлекло не это. — Стой, — шепнула она, и я едва не врезалась ей в спину.       Она уже достала бинокль и уставилась куда-то вдаль. Я остановилась, не сердясь. Уже привыкла: если Мико что-то увидела, для неё мир вокруг просто перестаёт существовать.       С холма открывался вид на «Деревню кровососов» — место, которое всегда казалось мне оживлённым, и не в хорошем смысле. Там, на силосной башне, вспыхивало ярко-красное свечение. Оно металось, словно кто-то водил фонариком в руках. Но слишком ритмично. Не хаотично. Будто свет сам выбирал, куда ему падать.       Мико прикусила губу, настраивая фокус. Её волосы чуть колыхались на ветру, и я вдруг поймала себя на том, что просто стою и смотрю на неё: на то, как она хмурится, сосредоточенно шепчет что-то себе под нос, следит за каждым движением этого странного огня. Любопытство у неё — как у ребёнка, впервые увидевшего снег: без страха перед неизвестным, чистый и неподдельный интерес.       Мне не хотелось её отвлекать. Даже ругаться — нет. Пусть смотрит. Пусть живёт этим мгновением. Такие моменты невообразимая редкость. Когда рядом человек с Большой земли, который видит в Зоне не только угрозу и способ наживы, но и красоту. Какой никакой смысл. И это, как ни странно, греет. — В следующий раз скажи мне, если хочешь на что-то посмотреть, — прохрипела я, выравниваясь рядом с ней и глядя в ту же сторону. Огонёк метался вокруг силосной башни по чётко заданной траектории, пронзая вечер, как миниатюрная «Тесла».       Мико не сразу услышала. У неё был этот взгляд охотницы, которая теряет мир вокруг, если где-то мелькнула новая добыча. Она протянула мне бинокль. — Ох, прости, — сказала она немного виновато, немного счастливо. — Я увлеклась. Оно выглядит просто завораживающе.       Я взяла бинокль: шарик действительно был мал, но светился так, что к нему немедленно тянулись глаза. Приблизив, я увидела, как из него высекаются мельчайшие искры — не пламя, как от жарки, а хрусталики, которые тут же гасли и не зажигали ничего вокруг. — Знаешь, что это? — спросила она с любопытством, даже не бросив на меня беглого взгляда. — По идее, здесь Парилка, — ответила я, опуская бинокль. — Но блуждающих жарок в ней раньше не наблюдали.       Я пожала плечами: скорее всего, это ещё одна шутка Зоны — её любимое развлечение. Напугать, заворожить и оставить догадкой. Мне то до этого всего какое дело? Скоро я уже буду не здесь. А где-то далеко-далеко за периметром, но заметку в КПК я всё же оставила. — Пойдём посмотрим? — её глаза горели ровно так же, как тот огонёк на башне. Она всё ещё держала меня в том настроении, когда хочется рвать на себе все ремни безопасности и бросаться в неизвестность, лишь бы узнать, что там, за поворотом. У Мико всегда было чуть больше смелости и куда больше желаний, чем у меня и это сочетание делало её непохожей ни на кого другого. — Нет, — ответила я ровно. — У нас есть работа. Днём в Деревне относительно спокойно, да, но я не хочу ставить тебя под удар просто ради красивой истории и пары искр.       Она фыркнула, но не рассердилась — это был её фирменный звук, на грани обиды и понимания. — А за дополнительную награду? — хитро подмигнула она и, не теряя времени, повисла у меня на шее. — Сталкеры любят трофеи. Только скажи — и я сделаю всё, что захочешь.       Я почувствовала, как по телу пробежала лёгкая дрожь. Её ногти, по-прежнему тонкие и острые, оставили приятный след на щеке, такой, что даже боль была в радость: знаки, которые говорили — ты здесь, и я тебя хочу. В такие моменты мне всегда легче было согласиться на безумство, и в сердце что-то вздрагивало от желания ответить на её вызов так же легко, как она его бросает. Но кто-то в паре обязан думать о том, что будет завтра. — Нет, — сказала я твёрже, собрав всю волю в кулак, чтобы отогнать её образы из головы. Эти короткие «нет» — тоже часть дисциплины, которую я выучила на ошибках и шрамах. Иногда нельзя быть дворовой собакой, которая бросается на каждую предложенную палку колбасы. — Моя награда уже со мной, — добавила я с оттенком шутки. — Твоя целая задница — вот лучший трофей, что может встретиться нам в пути. Так что ещё раз — нет. Мы идём к Лукашу, берём кейс и назад в Бар.       Она надула губы так, что мне внезапно показалось: все её привычные подколы — маленькие мосты, через которые она пытается достучаться до серьёзности в моих глазах, — вспыхнули с новой силой. — И где твой дух авантюризма? — спросила она, будто это могло изменить решение. — Улетучился после первых двух месяцев, — ответила я, и голос вышел усталым. — А с твоим появлением он и вовсе испарился. Но это не плохо. С твоим появлением у него просто нет шанса вернуться.       Я улыбнулась, потому что знала: это была правда. Самая лучшая из доступных мне. — Я хочу забрать артефакт и привести тебя домой, Мико. Ты ещё не поняла, как ты важна? — тихо добавила я.       Её смех, чуть растерянный и ужасно теплый в эту погоду, раздробил напряжение на мелкие искры. Я не могу к нему привыкнуть, но я без ума от него. — Ох, Эи… — прошептала она, уже отученная от такой прямоты. — Твоя прямолинейность пугает меня и одновременно приводит в восторг. Ты сначала дрожишь, а потом — бац, и уже нарисовала нам план на будущее. — Ты против? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая дрожащая нота, что появлялась каждый раз, стоило нам заговорить о совместном будущем. — Если тебе нужно время — можно отложить, разъехаться на пару месяцев на Большой земле и отдохнуть. Но я не вижу смысла. После того, что мы прошли, и того, что ещё пройдём, мне кажется, что наша любовь уже доказала себя.       Она замерла на мгновение, и в этом молчании я увидела не только её привычную игривость, но и страх, который она бережно прячет за улыбкой. — Первый раз ты назвала наши отношения любовью, — сказала она чуть хрипло, с полу-улыбкой. — И как давно ты влюблена, Эи?       Я вспомнила тот день — её дрожащие руки, старенький пистолет, мутанта, которого она остановила, даже не понимая ещё законов Зоны. Когда всё вокруг сжималось, и сердце требовало бежать, она же просто сделала правильное действие — и для кого-то вроде неё это был не жест, а подвиг. Тогда я поняла: за её крикливой маской скрывается не сталкер, но точно человек. — С того момента, как ты спасла мне жизнь, — сказала я, и в словах было куда больше, чем признание: там были наши страхи, ночи вне базы, бесконечная забота, мелкие жесты, складывавшиеся в причину моего выбора.       Она покачала головой, но словами ответила иначе: — Так мало тебе нужно для любви? — усмехнулась она, делая вид, что не тронута. — На моём месте в Зоне кто угодно поступил бы так же. — Может быть, — ответила я. — Но не все поступают.       Мы посмеялись, и смех наш слился с шёпотом ветра, который сейчас казался почти родным. Её дразнящий тон сменился на нежность: — Ты всегда такая… — начала она, чуть усмехнувшись. — Говоришь так, будто меня надо сторожить.       Я повернула голову. — А разве нет? — Нет, — тихо ответила она и едва заметно коснулась моей руки. — Я в любом случае приняла бы то решение, знаешь ли. Я не стеклянная, Эи. Иногда ты смотришь на меня так, будто боишься, что я разобьюсь. — Я просто знаю, как легко всё ломается, — сказала я так же тихо. — И не хочу проверять, выдержишь ли ты.       Она засмеялась, но смех дрогнул, и говорила она тише обычного: — Так вот в чём дело. Значит, я для тебя — то, что надо стеречь. — А ты хотела бы быть чем? — Тем, кто идёт рядом. — Она подняла глаза, смотря на меня так уверенно, что ноги у меня подкосились. — Не за твоей спиной, не под твоей рукой. Просто рядом. И если уж кто-то нападёт — пусть попробует. Я не такая беззащитная, как тебе кажется.       Я улыбнулась, не видя смысла спорить. Она все равно выйдет победителем. — Не сомневаюсь. Но, если позволишь, я всё равно буду идти впереди. Такая уж я сама по себе. — Тогда я оставлю за собой право царапаться, если ты перестараешься. — Справедливо, — сказала я, и наши пальцы переплелись — не в жесте собственности, а в тихом договоре, заключённом между двумя людьми, уставшими терять.       Она придвинулась ближе, губы — почти у моей кожи, так что я чувствовала её дыхание, и в этом дыхании было обещание новых дней, далёких от этого места. Я рассмеялась представив, как однажды проснусь без новых шрамов и буду радоваться самому факту своего существования рядом с ней. — На меньшее я и не соглашусь, — сказала я, и руки сами потянулись обнять её, осторожно, чтобы не причинить вреда тому, что стало моей опорой.       Мико упала в мои объятия, лёгкая и с тем же громким смехом, который бил по ушам, но неизменно делал меня счастливее. Мы стояли на холме, и весь мир сузился до этого кусочка неба и искр на башне, что манили нас вперёд. — Тогда мы можем пойти к аномалии? — прошептала она. — Нет, — сказала я снова, и в этом «нет» слышались уже не только холодная дисциплина, но и ласковый смех. — Мы не пойдём.

***

      База «Свободы» на Армейских складах встречала нас привычной для Зоны смесью живого и мёртвого. После Бара это было, пожалуй, единственное место, где можно было хоть немного выдохнуть — не дрожа от страха перед выбросом и не вслушиваясь в ночные шаги мутантов за стеной. Дальше, на севере, за «Рыжим лесом», — пустота, красная, как ожог, и долгая дорога без возможности вернуться. Я стояла у КПП, глядя на троих постовых и снайпера, что притаился на вышке. Бетонный забор с колючей проволокой по периметру выглядел так, будто пережил и пожар, и войну одновременно. Напоминание о старой армейской части, из которой выросла нынешняя база. Отсюда, собственно, и пошло название — Армейские. Когда-то тут маршировали солдаты, а теперь — ходят сталкеры.       Мы подошли ближе. Постовые узнали меня, молча пропустили, и мы вышли на мост. Под ним тянулась железная дорога, вползающая в заваленный тоннель. За мостом раскинулись казармы и ангарные корпуса, а в центре — главное здание, где обосновался Лукаш. Старые БТРы, «Уралы» и броневики ржавели вдоль дорог. Их давно уже никто не пытался чинить — просто оставили. Теперь они лишь декорации к свободовскому лагерю.       Мы остановились перед воротами. Мико обернулась ко мне с усталой улыбкой — она всё ещё не привыкла к лагерной атмосфере, к этим взглядам из-под касок, к дыму костров, к постоянному гулу дизелей и перекрикиваниям по базе. — Разделимся? — спросила она, больше утверждая, чем спрашивая. — По старой привычке, — ответила я. — Мне к Лукашу, а тебе лучше отдохнуть.       Сейчас мне будет проще без неё. У «Свободы» я предпочитаю работать одна. Лукаш — лис. И не такой, как Мико. У той язык острый, но честный. У Лукаша — гибкий, обманчивый, пахнущий выгодой и сигарным дымом. Не хочу, чтобы они общались. Этот точно уже знает, что я таскаюсь с журналисткой с Большой земли, и если увидит её, начнёт задавать вопросы. На которые мы просто не сможем не ответить.       Я никогда не любила «Свободу». Слишком много разговоров, слишком мало чести. Но иногда жизнь в Зоне требует иметь дело даже с теми, кого презираешь, если хочешь выжить. Долговцы же терпят меня на своей базе — хотя теперь я знаю, почему.       Поднявшись по лестнице на второй этаж, я удивилась тишине. Охраны не было. Пустые коридоры отдавали гулкими шагами, как пустые бутылки — эхом. Большинство людей сейчас где-то внизу, заняты проблемой с «Монолитом».       Открыв дверь в главный кабинет, я увидела Лукаша. Он стоял у бильярдного стола, легко катая шары, будто от их ударов зависела судьба всего лагеря. На нём, как всегда, был старый комбез с выцветшей эмблемой, а на лице — спокойствие человека, которого уже давно ничем не удивить. Рядом — Скряга со своими учётами и циничными шуточками, и Макс — тот самый, с кем Лукаш пришёл сюда ещё до того, как стал лидером группировки.       Всё выглядело почти мирно: разговор вполголоса, удары киём, лёгкий смех. Но в таких сценах я чувствую опасность сильнее, чем в перестрелке. Потому что, когда «Свобода» улыбается — значит, у неё есть план. А частью чужих планов я быть не желаю. — Какие люди и без охраны, — крикнул Макс, отставляя кий. — Ты пришла помочь нам с защитой Барьера? — Нет, у меня личное поручение. Лукаш в курсе. — Да, Глыба связывался со мной, — лидер «Свободы» отвернулся, открыл сейф и протянул мне маленький кейс. — Пароль Глыба знает. Тебе он ни к чему. — Не очень и хотелось, — хмыкнула я. — Тогда до свидания… — Э-э, стой, — Макс дёрнул меня за плечо. — Останься с нами. Уже вечереет, чего бродить по Зоне в потёмках? — Я думала разбить лагерь на хуторе, — я дёрнула плечом, сбрасывая руку свободовца. — Макс прав. Оставайся, Райдэн. Ты не враг «Свободе», несмотря на твою особую связь с долговской верхушкой, — хмыкнул Лукаш.       Я оскалилась, но он прав: это отличная возможность отдохнуть в комфорте и выспаться под чужой охраной. Если уж не мне, то хотя бы Мико. — Где же я могу поспать? — Займи любой матрас в казарме или в любом укрытии, — Макс улыбнулся слишком дружелюбно. — Мы не подписываем койки. Кто первый лёг — тот и спит. Никаких тебе глупых красных уставов.

***

      Занесла меня не легкая на вертолётную площадку позади главного здания на базе. Сейчас здесь обосновалась экспедиция учёных, которые по каким-то неведомым мне причинам сотрудничали со «Свободой», а не с военными. Экспедиция была небольшая, но аппаратуры натащили столько, что ни вздохнуть, ни пернуть свободно. Куда ни ступи, обязательно споткнёшься о какой-нибудь сканер. Я заглянула к ним в поисках какой-никакой подработки. Может, им охрана нужна или замеры сделать. Любые лишние деньги, а в моей ситуации разбрасываться предложениями нельзя. Тем более что выдаёт их не лично Сахаров, а значит, работать на учёных будет не так противно.       Старший эколог, по всей видимости организатор всего этого самоубийственного мероприятия, о чём-то спорил с Максом, и так громко, что не услышать эту замечательную ссору влюблённой пары было просто невозможно. Они ругались о сумме награды и о поставках медикаментов для свободовского клана. Не бесплатно, конечно, но эколог такую сумму озвучил, что мне захотелось выбить ему челюсть, чтобы он забыл все эти нолики. — Мы предлагаем вам открытое сотрудничество! — взъелся Макс. — Наши ребята будут работать на благо вашей экспедиции, а взамен вы отправите нам часть вашей медицины, доставляемой вертолётами. — Молодой человек, стоимость нашего снаряжения стремится к цифрам, которые вы не успели изучить за свои девять классов образования, — едко ответил учёный. — Нам нужен более равноценный обмен.       Я подошла ближе — любопытство взяло верх. — Хорошо, что конкретно вы хотите? Озвученная сумма неподъёмна даже для целой группировки. — Мы приехали изучать новые артефакты, появившиеся после последнего выброса… — И что, вам насобирать парочку контейнеров? — Не перебивайте. Такое количество вы всё равно не соберёте. Во всех местных аномальных зонах появились всплески новой энергии, ранее нам неизвестной. Нам нужен образец из каждой аномальной зоны. Перво-наперво — электрообъект из Тоннеля на вашей базе. — Вы с ума сошли? Там пси так долбит, что в вашем костюме лезть опасно, а вы хотите, чтобы мои ребята туда полезли? Там почти уровень Мёртвого Города. — Вот поэтому мы и не можем забрать артефакт сами. И поверьте: из всех образцов и зон это самый безопасный. Принесите его, и мы обсудим дальнейшие варианты с вами или вашим лидером.       Ну дела. Не успела я уйти, как только услышала слово «пси», меня тут же окликнул свободовец. Я сделала вид, что не услышала, и ускорила шаг, но его рука легла мне на плечо, останавливая. — Райдэн, как удачно, что ты всё-таки к нам пришла… — НЕТ! — выпалила я сразу. Одно дело — мусор или мелочь, другое — опасная пси-зона. В прошлый раз я помогла Васильеву, и чем это кончилось? — Я даже не успел сказать! — Я всё слышала, и мой ответ — нет! — Давай договоримся! — настаивал свободовец. — Ага. Я сейчас с тобой договорюсь, а потом награду будете отправлять моим родственникам на Большую землю. Нет! — я попыталась уйти, но он снова схватил меня за плечо.       Честно, бить я не хотела. Просто сработал рефлекс. Локоть нашёл его грудную клетку сам, и свободовец закашлялся. Извиняться я не стала. — Тридцать пять тысяч и ломоть мяса с нычки, — хрипло выдавил Макс.       Сука. Да вы что, все знаете, что мне нужны деньги и артефакты? Я тяжело выдохнула. — И научные аптечки, — начала я торговаться. — И сегодня вы накормите меня и мою напарницу. — Базару. Повар сегодня что-то с тушёнкой делает, как раз нормально поедите. Встретимся через полчаса, я цапну пару таблеток и скажу Лукашу, что эти жертвы науки придумали. — Хорошо. Я буду ждать тебя у Тоннеля.       Мы разошлись.       Мико о задании я не стала говорить. Проходя мимо казармы, крикнула ей, что у меня появились дела с членами группировки и что буду позже, так что, если она устала и хочет спать, пусть меня не ждёт. Она, на удивление, не стала расспрашивать — просто бросила каким-то небрежным «угу» и пожелала мне удачи вслед.       Так даже лучше. Не придётся выкручиваться и придумывать отмазки почему я не следую собственным словам.       Я прождала свободовца у тоннеля больше часа. Обычно говорят, что девушки опаздывают на свидания, но, сука, Макс побил все рекорды. Что они там с Лукашем обсуждают? План по превращению этого артефакта в оружие против Воронина?       Докурив вторую сигарету, мне показалось, что ожидание затянулось, и я уже направилась в сторону казарм, чтобы упасть на матрас, предаться объятиям журналистки и проспать до утра, не переживая о безопасности, хотя бы в плане мутантов.       Но стоило мне сделать несколько шагов по железнодорожным путям, как впереди замаячила лысеющая макушка. Бежит зараза — знает, что опаздывает. Бежит так, что пятки сверкают. Не свалился бы по дороге. — Хух, — сказал свободовец, остановившись. Весь красный и запыхавшийся, наклонился, опираясь руками на колени, — не свалила ещё, слава богу. Ты извини, что опоздал: с Лукашом посрались немного. — Я уже почти ушла, ты как раз вовремя, — ответила я, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Не ушла же, — сказал он. — Уже хорошо. Погнали, я взял детектор.       Мы отправились к аномальному полю в заваленном железнодорожном тоннеле. Пси-зона без каких-либо других аномалий — такие обычно пострашнее смешанных, потому что пси «жарит» по мозгам, будь здоров. — Мы ещё кромку не пересекли, а уже по башке долбит, — отозвался свободовец, глотая таблетки. — А ты чего стоишь, клювом щёлкаешь? Пей таблетки. — Будто ты не знаешь, что мне только хуже будет, — огрызнулась я, почему-то уверенная, что он, как и большинство знакомых, в курсе моей болезни.       Свободовец удивлённо пожал плечами и достал детектор. «Велес» запищал в его руках, показывая две зелёные точки на панели. — Джекпот! — обрадовался Макс, переступая границу поля.       А потом, как это часто бывает в Зоне, случилось очередное: он сделал несколько шагов, думая, что таблетки помогут, и рухнул на колени. Детектор с грохотом вывалился из его рук, и я метнулась к нему.       Тяжёлый же зараза. Оттащила его за границу поля и усадила возле кибитки со шлагбаумом.       Свободовец морщился, с зажмуренными глазами. У него явно стреляло в висках и звенело в ушах. — Сиди тут, — спокойно сказала я, переступая кромку поля и поднимая его детектор.       По моей голове ударило не сильно — лёгкое покалывание в лбу, как будто Мико начала кричать на меня в очередном споре. Неприятно, но терпимо. Первый артефакт лежал близко, и это явно не то, что я ожидала увидеть. «Вспышка», которой не должно быть в пси-поле. Нет — хорошо, эти зоны рождают артефакты от близко стоящих аномалий, но я не слышу звуков «электры». Да и следов какой-либо другой аномалии тоже.       Я с опаской достала болты. Бросок вперёд — пусто. Влево — тоже, вправо — тем более. Что за херня? Страшно было даже шаг сделать. Я бросала болты прямо себе под ноги, отмеряя дорогу почти по сантиметрам.       Второй артефакт лежал у подножия завала. Хрен его знает, фонит он радиацией или нет, но стоять и думать посреди пси-поля желания не было. Я взяла его в руки и вернулась по дорожке из болтов. Артефакт был холодный, будто кусок льда. Держать его, мягко говоря, неприятно. Он морозил кожу даже через перчатки.       Когда я вышла, Макс уже стоял на ногах, опираясь рукой о шлагбаум. Я кинула ему артефакт, а затем и «Вспышку». — Надеюсь, это был не спектакль, чтобы я туда точно сама полезла? — Издеваешься, да? — слегка шатаясь, ответил Макс, убирая артефакт в СИМК, а «Вспышку» бросил мне обратно. — Бонус за спасение моей задницы. — Не велик подвиг, — я пожала плечами, но артефакт забрала. Сдам его Скряге. — Два метра тебя оттащить. — Ну знаешь, тебе не велик, а кто-то бы да зассал за мной зайти. — Ладно, спорить не буду. Ну пошли к учёным? — Погнали. — Ты иди, а я арт в рюкзак кину.       Макс кивнул и медленным шагом пошёл вперёд. Видать, голова ещё кружится.       Мой рюкзак должен быть почти пустым: мы выходили налегке, а всякий мусор обычно таскает Мико. Но что-то он казался тяжелее, чем должен был. — Блокнот сталкера?.. — я расчищала место внутри для артефакта, пока не наткнулась на эти записки сумасшедшего. Когда я забрала его? Или, может, это она закинула его мне?       Внутри ещё был блокнот Мико. И бутылки с водой, которые я точно не брала. Пара консервов и лишние пачки патронов. Что за херня? Может, это её рюкзак? Я сжала челюсти — виски предательски стрельнули.       Ясно. Вот так, значит, мой мозг пытается вспомнить. Но когда ты, падла, успел забыть? Всё ведь было в рамках одного дня. Чем больше я размышляла об этом, тем сильнее становилась боль, и справляться с ней стало невозможно. Сил терпеть не было. Разочарованная в самой себе, я схватила рюкзак и вернулась к свободовцу.       Он уже отдал артефакт учёным, а на мой КПК пришли обещанные деньги. Я даже хотела не подходить ближе, но краем уха снова услышала то, что не должна была.       Яйцеголовый запросил у Свободы очистить «Деревню кровососов». Вот же наглость — просить такое, когда у них монолитовцы барьер рвут. Им бы фанатиков отбить, а не логово мутантов чистить.       С Максом мы обменялись взглядами, и я, понимая, о чём просят эти глаза, сразу же мотнула головой. На том и разошлись.       Пора вернуться в казарму.       Мико лежала на одном из матрасов и лениво читала книгу. Книгу? Да где она вообще её достала? Здесь читающих — раз-два и обчёлся. Книга была на последнем издыхании: рваный корешок, замызганные страницы, но Мико держала её с такой бережностью, что мне даже не по себе стало. Она к людям с таким трепетом не прикасалась.       Да она вообще никого здесь не трогала, кроме меня. Наверное. По крайней мере, я не видела.       Рядом с ней сталкер, одиночка судя по комбезу, — что-то рассказывал, а она кивала ему в ответ, слушая вполуха. — Уже всё? — она подняла на меня усталый взгляд. Синяки под её глазами стали ещё заметнее. — Да, — я присела рядом, облокотившись спиной на стену. — А это кто? — Юрий Семецкий, будем знакомы! — сталкер протянул мне руку, но я вежливо отказалась. Не тянуло заводить новых друзей. — Юра рассказывал мне истории своих путешествий, — объяснила Мико. — Мне пригодится для статьи. — Здорово, — сказала я грубее, чем хотела. Ладно, стоит признать: я ревнива. Даже когда нет причины. Почему-то ком в горле, когда кто-то просто даже смотрит на неё. Это неправильно. А может потому что мы в Зоне? И я просто переживаю? Вдох — выдох. Да, я всего лишь волнуюсь. — И где же ты бывал, Юра?       Семецкий… Зараза, фамилия знакомая, а вспомнить не могу. Может, однофамилец какой-то знаменитой шишки с Большой Земли? И вообще, кто здесь фамилию вместо клички использует? Не по нашему это как-то. — Везде, — добродушно усмехнулся сталкер. — До ЧАЭС как-то добирался. Но в саркофаг не спускался — там фонит жутко. Даже такому, как мне, делать там нечего. — Ого, вот ты звезда. Но что-то я о тебе не слышала. — Так вы первые, кому я это рассказал, — он снова тихо рассмеялся. Легко, по-человечески, без хвастовства и издёвки. — Райдэн, не придирайся, — шикнула на меня журналистка. — Да я и не придираюсь! Правда интересно. — По тебе видно, сталкер, что ты мне не поверила, — он улыбнулся без обиды. — Ну да ладно, скоро ночь уже, мне пора. Рад был познакомиться... и свидеться. — Удачной дороги, — мягко сказала Мико, кладя голову мне на плечо. — Да… счастливого пути, — добавила я.       Когда Юра ушёл, Мико, устроившись у меня под боком, вновь раскрыла книгу. В казарме никого не осталось: большая часть «Свободы» днём и ночью торчит на барьере, а те, кто в лагере, заняты своими делами. — Обними меня сегодня ночью, ладно? Кошмары доконали, — попросила она тихо, почти шёпотом. — Может, мне снотворного у Скряги купить? У него наверняка завалялось пару таблеток.       Она покачала головой, чуть улыбнувшись. — Нет. Вдруг я слишком много просплю. — Слушай… — я достала из рюкзака дневник того сталкера. Глаза Мико тут же округлились. — Откуда он у меня? — Я не отдавала тебе его, — она резко потянулась, выхватила блокнот и быстро пролистала последние страницы. Такая встревоженная, что у меня по спине холодок пробежал. — Ты что-то писала? — Нет, конечно! Мне что, делать нехуй? Я бы его вообще выбросила к ебаной матери.       Она развернула блокнот, и там всё было разрисовано. Сплошные камыши, какая-то дребедень… И снова эта церквушка — контуры знакомые, даже тот рюкзачок-тайник на крыше пририсован. Да и весь этот пейзаж узнает почти любой сталкер. — Ну нет! — вскрикнула я. — Ну сколько можно! Мы не полезем на болота ради трупа! Мы на Армейских складах — отсюда несколько дней пути с остановками. — Эи, ты же понимаешь, что ситуация может стать куда хуже, если мы не разберёмся с этой макулатурой? — Я делаю это только ради тебя. Сама бы я сожгла эти бумажки к чёртовой матери и никуда не шла. — Спасибо, и я это очень ценю.       Я выдохнула и поборола желание закурить прямо здесь. — Тогда я сдам кейс Глыбе, а на следующий день двинем на Болота. Только хрена там искать? — Думаю, эта макулатура даст нам ответ, — она покрутила в руках дневник. — У меня есть некоторые догадки: Болота упоминаются в его записях так часто, что там что-то можно сопоставить. — Хорошо. Что от меня требуется? — Быть рядом. — Я и так всегда рядом с тобой. — И то правда. Но всё же постарайся меньше отбегать от меня по всяким мелочам. — Совсем недавно ты говорила, что хочешь больше «воздуха». Что изменилось? — Я стала больше переживать за твою черепушку. — Мои проблемы с головой — это последнее, что тебя должно волновать на территории Зоны. — На ЧЗО — да, а вот когда мы вернёмся на Большую землю, ты будешь ездить по всем возможным врачам. Райдэн, терапия ПТСР — это не постыдно. Ты не предаёшь своих товарищей, если лечишься. — Откуда тебе то знать? — цыкнула я слишком грубо. — Как женщина, планирующая жизнь с другой женщиной с приступами, я хочу иметь вес в этом вопросе. То, что ты выжила, не делает тебя предателем, Эи. — Я знаю, но там всё куда сложнее, лисёнок. Но я разберусь, обещаю. Как только пересечём периметр, первым делом запишусь на обследование. — Обещаешь? — с усмешкой спросила она. — Обещаю, — твёрдо ответила я. — Хорошо. Я верю тебе, но буду контролировать. По крайней мере, из-за своей личной вредности. — Конечно, если у тебя получится — я лично выдам тебе медаль. — Не сомневайся в моих талантах. Когда вернёмся за периметр, я основательно тобой займусь.       Это начинало походить на чрезмерную заботу, от которой у меня зудело в горле, и хотелось просто выдохнуть одно слово — «отъебись». Но сказать так Мико было бы непростительной грубостью, поэтому, сжав волю в кулак и стиснув зубы от раздражения, я смогла ответить лишь: — Я сама разберусь. — Сама? — упрямо сказала она. — Если бы ты хотела и могла, ты бы давно с этим разобралась: у тебя было достаточно времени, а в Зоне хватает ресурсов. Те же учёные… — Мико, ты перебарщиваешь, — рыкнула я. — Я прекрасно осознаю своё положение, ясно? Не беси меня раньше времени. Если я сказала, что разберусь — значит, разберусь. Что непонятного в моих словах? — Я просто переживаю. Не только за тебя, но и за себя. Здесь, в Зоне, тысяча и один триггер, куда ты можешь направить свою злость. Дома этого не будет. — Припомни мне хоть один раз за всё наше путешествие, чтобы я вымещала злость на тебе или на ком-то ещё во время припадка. — Агропром, — уверенно ответила она. — Я очень боюсь повторения того случая. Особенно если мы будем спать в одной постели, есть на одной кухне и жить в одном социуме. — Там... там... — я пыталась оправдаться, пыталась понять, что это тогда было. Ведь меня накрыло как-то особенно, с диким желанием навредить именно ей. И причина до сих пор неизвестна. — Что там? — заметив мою паузу, добавила Мико. — Ты правда не знаешь, что с тобой? Ты не контролируешь эти всплески. Я поняла это ещё в Темной Долине, когда мы останавливались у «электры». — Выкладывай, — подтолкнула она мягко, но настойчиво. — Я не знаю, как это называется, — неловкая пауза. — Я болею какой-то дрянью, связанной с пси-излучением. Иногда мой мозг кроет вспышками, и меня начинают одолевать галлюцинации, припадки ярости и прочее. Я… я не знаю, что это. Учёные на «Янтаре»... — Ты с ума сошла, скрывать это от меня всё это время!? — вспылила журналистка и отвесила мне пощёчину. — Замечательно, Райдэн: я бы узнала о твоих галлюцинациях, когда ты в следующий раз направишь на меня ствол? — Нет, конечно! Я бы сказала раньше, если бы знала, как тебе это объяснить! — Господи… — она выдохнула, прижимая ладонь к лицу. В этом жесте явное разочарование. — Хотя бы сказала: «Меня кроет периодически, так что держи ствол рядом — я могу попытаться свернуть тебе шею». Уже было бы хоть что-то, знаешь ли. — Мико, после того раза не было ни одного случая, когда ты становилась частью моих припадков. — Я знаю! — выпалила она. — Но от этого не становится менее страшно, понимаешь?       Странная дрожь пронзила её тело, будто она пережила это когда-то — в той жизни, о которой я не осмеливалась её спрашивать. В жизни за этой колючей проволокой, где мы были бы совершенно чужими друг другу. — Это очень… страшно. Не только для меня, но и для тебя. Если ты не крушишь всё вокруг, то я более чем уверена, что ты крушишь себя… — Я не причиняю себе вреда, чтобы справиться с припадками, — перебила я, но голос дрогнул. Потому что это была откровенная ложь. — Ага. Ты ведь не бухаешь, не дымишь как паровоз. Это тоже разрушение, Райдэн — в какой-то мере даже опаснее, чем просто бить себя по морде. — Не преувеличивай. Большинство людей и без моих болячек ведут такой образ жизни. И ничего — живые все.       Она лишь вздохнула. И в этом вздохе было больше смысла, чем в большинстве моих слов. — Убей меня, если я подниму на тебя руку, — твёрдо сказала я. — Если почувствуешь опасность от меня — стреляй. Пожалуйста. — Боже, что за юношеский бред, — рыкнула она. — Хватит драматизировать. Лучше на досуге включи голову и подумай, что нам с этим делать. — А что тут думать? Здесь я ничего не могу. А на Большой земле — я же уже пообещала. Пройду терапию, буду пить успокоительные, если потребуется. Колоть уколы, чёрт его знает, что ещё. — Ладно, попробуем, — она встала и пошла к выходу. — Хочу подышать. И мне нужно подумать об этом одной. — Окей. Если что — зови, — как можно сдержаннее сказала я. — И, Мико… я буду стараться. Я не сяду на жопе ровно и не буду думать, что само пройдёт. Клянусь. — Я понимаю, — не оборачиваясь, ответила журналистка. — Просто мне нужно переосмыслить свои фантазии о нашем совместном будущем.       Она засмеялась, так же тепло и мягко, как обычно, и вышла из казармы. Она не вычеркнула меня из этого будущего, а это уже чего-то стоит. В моём случае — невообразимый успех.       Я ушла к свободовцам до поздней ночи: мне тоже требовалось своего рода отвлечение. А может, и доказательство, что я не совсем пропащая душа.

***

      Иду по двору медленно, будто нарочно затягивая путь, лишь бы не встречаться с ней. Слева — казармы, серые стены с облупленной краской. Ветер шелестит в залежах осенних листьев, до уборки которых никому нет и не будет дела, и кажется, сама база впитала ту усталость, в которой мы все застряли.       Я немного выпила с ребятами, чтобы прогнать глупые навязчивые мысли, чтобы почувствовать горечь на языке не из-за собственных слов. Мне не хватает силы воли отказаться от привычек, что тянут вниз, и без них мне не хватает храбрости идти вперёд. Сигарета между пальцами догорела. Бросила её на землю, притоптала. Остановилась, чтобы запах выветрился. Всё это я делаю только ради неё. Ради кого ещё я бы стала стараться? Никого. Не стала же… да?       В голове всплыло имя Ани. Запах её ментоловых сигарет, прикосновение рук, мягкий голос, засевший в памяти так глубоко, будто и не мой. Думать о ней — предательство? Наверное. Но с тем же успехом я уже предала её, встретив Мико.       Закусила губу. Сука, как же сложно. Я ведь не делаю выбор — он давно очевиден. Но почему так тошно даже думать об этой девчонке в красном комбезе? Стоит признать: мне просто стыдно. Бесконечно стыдно за этот цирк с провалами в памяти и возвращениями к ней. Будто я не человек, а бродячая собака. Но я не могу позволить себе выть и сидеть на месте, поджав хвост. Прости, Аня. Прости, Васильев. И все остальные, кто когда-либо пострадал от моей безграничной глупости. Некоторые ошибки уже не исправить, но те, что ещё по силам — я исправлю.       У крыльца одной из казарм замечаю её — журналистку. Она сидит прямо на блеклой ковровой подстилке из листьев, сняла фонарик и бросила рядом. Редкая минута тепла, тот подарок, что Зона иногда отдаёт напоследок, прежде чем снова укусить. Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась — коротко, но так, что улыбка прошла по мне разрядом, и я сразу поняла: она скучает по Большой земле. По миру за периметром. По почти мифическому ощущению простых человеческих вещей — утру с будильником, горячему душу, завтраку, выпечке из пекарни под домом, запаху кофе в термокружке. — Вставай, простудишься, — сказала я, подавая ей руку и смущённо отвернувшись.       Господи… где бы мы ни были, как бы нас ни таскала Зона — она всегда оставалась такой красивой. Иногда мне казалось, что она мираж, сон, иллюзия, которой я не заслуживаю. Но когда её пальцы легли в мои, все сомнения испарились.       Даже Зона не настолько жестока, чтобы превратить эту девочку в ничто в моей жизни. Она — мой подарок и моя награда за все страдания. Моё наказание за ошибки. Мой маяк, ведущий в будущее. — Когда я была маленькой, пыталась построить домик из палок и листьев, — смеясь сказала Мико. — Ничего не вышло. Но я до сих пор помню, как отец и мама смеялись надо мной. Счастливое было время. — Вернёмся домой — построим шалаш из листьев. — Это лишнее, — улыбнулась она. — Ладно, — улыбнулась я в ответ. — Пойдём спать. Завтра в дорогу.       Она кивнула, и мы вернулись в казарму. Мико уснула быстро, а я осталась сидеть, вцепившись руками в КПК.       «Я обещала писать тебе каждый день по возможности — и вот пишу. Только не знаю, что сказать. Ночуем на базе Свободы, надеюсь, ты не расстреляешь меня за это у входа в Бар. Помогла ребятам артефакт достать, да поручение друга выполнила. Обычный сталкерский день. Следующая остановка — Большие Болота. Там дело, очередная мистика, мать её. Как вернусь оттуда — снова напишу. А ты там что, бегаешь по поручениям дяди?»       Отправила и погасила экран. Не знаю, хочу ли видеть ответ. В любом случае проверю утром.

***

      Мы одновременно щёлкнули кольцами алюминиевых банок, и звук этот вышел почти праздничным, редкий тост в мире, где люди чаще пьют за выживание, чем за удачу. Первые глотки прошли по языку медленно. А после сладость во рту вспыхнула, накрыла лёгкой кислинкой, оставив яркий, живой вкус с Большой земли. Той самой, где можно просто купить банку такого напитка в магазине на углу, не расплачиваясь за него риском для жизни.       Мы обе сидели, молча наслаждаясь этим простым удовольствием. Большинство сталкеров давно выбирают другое — то, что действует быстрее, что бьёт по организму, как заряд дефибриллятора, возвращая в тонус и позволяя не думать, не уставать, просто идти дальше. Но сегодня… сегодня я позволила себе маленькую слабость. Да и разве могла я отказать Мико, которая смотрела на меня своими светящимися глазами, как ребёнок на витрину с конфетами? Перед ней не удержались бы и те, кто давно считает себя черствыми.       С невольной улыбкой поймала себя на мысли: сейчас бы ещё горстку карамелек и вышла бы почти песня, почти праздник, почти возвращение в мир, который я потеряла. Мир, где можно быть просто человеком, а не существом, каждое утро проверяющим, пережило ли оно очередную встречу с тварью или аномалией.       Мы были на том же холме, откуда открывался тревожно знакомый вид на Деревню кровососов: нагромождение обломков, проваленных крыш и мёртвая тишина, от которой иногда сводило зубы. Мико, устроившись поудобнее, снова украдкой поглядывала в сторону башни с аномальным свечением, а потом — на меня, косым взглядом, будто строя немой разговор. И я без слов поняла, о чём она просит. Она хотела туда. В этот раз без предлогов, без своих театральных вздохов и детских «а давай».       Я заметила, что вместо привычного бинокля она достала СВУ и прикрыла один глаз, медленно наводя прицел. Практика. Мико всерьёз решила перейти на винтовки, а значит, ей нужно привыкнуть ко всему: к весу, ходу затвора, тому, как ложится оптика, как дрожит мушка при ветре, как дышать, чтобы рука не дрогнула в момент выстрела. Она не станет снайпером. Не станет стрелком, как я. Но сможет уложить мутанта или идиота, не подпустив к себе.       Она смотрела через прицел на Деревню, а я — на неё: на то, как ветер треплет выбившуюся прядь, как мышцы чуть напрягаются, как её тишина наполняется концентрацией.       И вдруг показалось, что даже энергетик стал слаще — просто потому, что рядом она. — Ну, Эи… ну хоть одним глазком? — протянула Мико, почти мурлыкая. — Мне уже легче, энергетик подействовал. — Ты его только выпила, — выдохнула я, не поднимая взгляда. — Не морочь мне голову. Я уже сто раз сказала: нет. Там нечего делать. Ни один здравомыслящий человек не полезет гулять по райскому уголку кровососов. — Я вижу как минимум одного, — спокойно ответила Мико, будто мы обсуждали не смертельную ловушку, а соседские сплетни. — И он… не то чтобы гуляет. Скорее еле ковыляет.       Она сильнее вжалась в приклад, щуря глаз. — Свободовец, — пробормотала. — Ранен. Ствол держит из последних сил… двигается так, будто одна нога или ребро в хлам.       По спине пробежал холодок.       Я замерла, пытаясь совладать с первым, слишком резким предположением. И когда пазл сложился, я резко выдохнула, будто получила удар в солнечное сплетение. — Кажется, я знаю, кто это…       Сначала в тело закралось раздражение, затем по нарастающей злость, и в конченом счёте накрыла тревога. Последнее вообще было не объяснимо. Мы никто друг другу... Наверное. Я ведь могла и забыть, как Аню, как Васильева. Как многое другое. Не зря же он был дружелюбен ко мне. Сколько его знаю, всегда радовался когда я приходила. Предлагал помощь и работу.       Ну что за засранец, то а? Чего же ты такой хороший, Макс. Ужасно будет тебя бросить там, даже ради неё.       Самый упрямый человек на базе, вечный спорщик с Зоной и с собственной судьбой — пытающийся доказать, что он не просто жив, а непобедим. Герой хренов. Сколько ему уже лет? А всё будто молодняк: бесстрашный, безрассудный, вечно идущий напролом. — Идиот, — сказала я вслух. — Безмозглый кретин… думающий, что может всё сделать в одиночку. И главное — не слушающий никого. Вот что за напасть, а? Неужели Лукаш не может навести порядок среди руководства? Неужто так сложно совладать с одним, блять, Максом?       Это ведь не первый раз. Я уже встревала с ним в проблемы… хотя, по правде, тогда всё случилось из-за меня. Но факт остаётся фактом: он всегда лезет, куда не надо. Мико оторвалась от прицела, посмотрела краем глаза. Но я уже поднялась. Знала я себя куда лучше, чем хотелось бы. Автомат лёг в руки так естественно, будто всё это давно записано где-то в моём мозге: пальцы на цевье, предохранитель щёлкнул, отдавая знакомым металлическим эхом. — Каждый раз… — пробормотала я себе под нос, — в итоге снова рискую шкурой из-за чьих-то глупостей.       Но это была лишь удобная отговорка. Правда — глубже. Я просто не могла оставить кого-то умирать. Тогда не могла. Сейчас не могу. И, наверное, никогда уже не смогу. Я тысячу раз убеждала себя, что нужно думать только о своей шкуре, только о шансах выжить самой. Но сколько раз я действительно так поступила? По пальцам одной руки пересчитать.       Я не следую собственным правилам. Думаю, как идиотка, что меня неудача каким-то чудом обойдёт стороной. И как назло, всегда обходила. Всегда выживала. — Эи… что с тобой?       Мико убрала винтовку, и в её голосе не было ни привычной усмешки, ни попытки подколоть — только растерянность и тревожная мягкость. Казалось, у неё уже вертелась на языке шутка про мою брань, но мой резкий подъём выбил у неё почву из-под ног.       Я остановилась. Вдохнула. И почувствовала — то самое знакомое давление под рёбрами, тяжесть, что приходит каждый раз, когда снова встаёт выбор между собой и другими. — Со мной всё как обычно, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове. — Сука… почему я не могу быть другой. Даже когда ты рядом? Даже сидя рядом с тобой… — выдохнула я медленно, будто воздух вытягивали изнутри, — это ебучее чувство не отпускает.       Злость обожгла грудь, но не на Мико, и не на Макса. Только на себя. На то, что я снова рвусь туда, где могут рвать, ломать и убивать, лишь потому, что не умею смотреть, как другой тонет. Потому что меня воспитали так: помогать, если можешь. А если не можешь — всё равно лезть. Вдруг сможешь, а?       Будучи не в силах себя то спасти, не то что других. Обязана пытаться. Ради её любви. Ради его уважения. Ради какой-то известной лишь Зоне цели, что использует меня из раза в раз как пешку в своей игре. И мне ужасно страшно узнать ответ на вопрос: А что будет если я откажусь играть по её правилам?       Я сжала автомат крепче и сказала: — Жди здесь и прикрывай с винтовки. Увидишь в прицел любое лишнее движение — стреляй и не думай, ясно?       Но Мико резко поднялась, шагнула ко мне, будто не веря услышанному. — Подожди! Объясни. Ты идёшь помогать ему, но почему я должна остаться тут?! Я могу помочь. В первую очередь тебе.       Я прикрыла глаза.       Вот ведь. Самое сложное — не войти в логово мутантов. Самое сложное — убедить её остаться снаружи. — Мико… — я повернулась к ней, и слова сами вытекали из меня. — Если ты будешь там, я не смогу следить за вами двумя. И…       Я замолчала лишь на секунду, едва ли собрав свои силы чтобы ответить ей честно. — Я не смогу смотреть тебе в глаза, если из милосердия мне придётся его убить, — выпалила я так быстро и даже сама не поверила, что это сказала.       Звучало жестоко для неё, и я знала это. Но раненые в Деревне кровососов редко возвращаются живыми. Там полно жгучего пуха, а парализующий яд кровососа может стать смертельным, если его будет в крови слишком много. А я понятия не имею сколько этот придурок там бродит. И куда он уже успел вляпаться. Господи, они же с Лукашем лучшие друзья, чуть ли не братья. Как он вообще его отпустил? Как лидер может отпустить, буквально, воплощение идеалов их группировки на самоубийство.        Свобода — это в первую очередь выбор. Вот главный жизненный принцип Макса. Только выборы у тебя, дружище, хреновые! Но в эту идею верит вся группировка. И, наверное чисто человеческий долг, обязанность, этого долбаеба спасти. Даже, Аня, бы пошла его вытаскивать, не смотря на его зеленую форму. — Здесь хороший обзор, — продолжила я уже ровнее. — Пара точных выстрелов, и ты спасёшь мне жизнь, если что-то пойдёт не так.       Я коснулась её плеча, чуть сжала — не для утешения, а чтобы она почувствовала: это не приказ, это просьба. — Я доверю тебе свою жизнь. Просто… не покидай холм, хорошо?       Она смотрела на меня долго — взглядом, в котором меньше чем за минуту протест, обида, понимание, желание идти рядом и тихое признание того, что я права. — Ладно, — сказала она наконец. — Но я всё равно хочу быть рядом с тобой.       Я едва заметно улыбнулась и коснулась рации, закреплённой в одном из подсумков на комбезе. — Я понимаю.       И когда я развернулась к деревне, я знала: если кто и способен прикрыть мне спину — то это она. Наверное, никому другому в этом месте я не могу доверять так же слепо, как ей.       Я пошла вниз с холма, чувствуя, как ветер за спиной холодным пламенем гладит лопатки, будто пытаясь удержать на месте. Каждый шаг отзывался в коленях, стучащим ритмом в грудной клетке. И он был мне знаком, как стук собственного сердца. Я встречала чёртову Зону столько раз, что она стала частью моей осанки. Моей невидимой тяжестью на плечах, которую уже не сбросить.       За спиной щёлкнуло — Мико снова подняла винтовку и вернулась к наблюдению. — Цель на месте. Он пытается подняться. Вводит обезбол… — её голос лёг в ухо мягко, будто звучал не из рации, а прямо изнутри головы.       Я улыбнулась. Даже здесь она звучала невероятно живой. Чужой на этой земле. И, может быть, именно поэтому такой важной.       В деревне стояла тишина. Из тех, что заставляют нервничать даже матерых ветеранов. Ни хрипа мутантов, ни топота лап, ни даже пустого дыхания. Большинство тварей, вероятно, дрыхло в норах, набирая силу к ночи. Но одно пугало больше всего: выстрелов не было. Ни одного. Как этот свободовский кретин ухитрился получить ранение, не разбудив кровососов? — Вижу его, — Мико снова вышла в эфир. — Полуразрушенный дом с печкой. Он у стены. Встать пытается… и падает.       Я ускорила шаг. Деревня казалась театром после спектакля: всё застыло, но занавес так и не спустили. Я увидела его — измученного, бледного, дрожащего, сидящего у печки и торопливо вводящего себе обезболивающее.       Не удержалась: — Я прострелю тебе голову, как только мы отсюда выберемся.       Мой голос разрезал серую тишину. Он поднял взгляд — мутный, расфокусированный. — Ты… глюк или настоящая?..       Я чуть не закатила глаза. — Блядь, сам-то как думаешь, придурок?       Подошла, закинула его руку себе на плечо и потащила наружу. Он едва держался на ногах. Под ботинками шуршала земля — старая просёлочная дорога, разбитая и утоптанная. — Что с ногой? Укус? Аномалия? — Жгучий пух, — выдохнул он, сморщившись. — Нитка тонкая у маленького заборчика была… не заметил. Теперь жжёт так, будто оторвали.       Я зло втянула воздух. — И чем ты думал, когда попёрся сюда один? Лукаш тебе яйца оторвёт, когда узнает, а я позабочусь, чтобы он узнал.       Он открыл рот — хотел оправдаться, но вместо слов выдал: — У башни были рыки. Один, вроде. До него не дошёл. — Великолепно. Значит, ещё и проснулся один ублюдок на десерт, — пробормотала я.       Мы дошли до старого трактора — заржавевшего, перекошенного, но всё ещё возвышавшегося над дорогой. Хоть какая-то позиция, хоть какие-то шансы, если начнётся бойня. Я помогла ему забраться наверх, усадила на колесо. — Сиди здесь. Я разберусь с этой рычащей проблемкой.       Он округлил глаза: — Райдэн, ты совсем ебанулась?! Представляешь, какой шум будет от твоего автомата? Они все проснутся!       Я резко повернулась и хлестнула его по щеке. Не сильно — но достаточно, чтобы он понял. На секунду мне почти захотелось ударить кулаком, но я сдержалась. — Закрой ебучку и жди. Я убью этого ебаного мутанта и вернусь. Или что, нахуй, ты думаешь, мы сможем уйти, зная, что здесь есть кровосос? Ты совсем конченный? Я не смогу тащить твою тупоголовую тушу и стрелять. Так что заткни ебальник и жди меня. Пока они вылезут из подземных нор, нам хватит времени чтобы свалить, ты сам это понимаешь. А вот бегать и думать где же в этот раз сидит невидимый мудак — крайне хуевая затея знаешь, ли.       Он смотрел на меня так, будто впервые видел настоящую меня. Не ту, что язвительно ругалась с «Долгом». Не ту, что смеялась у костра. А ту, в которой Зона давно оставила шрамы глубже, чем любой нож или звериный клык. Слишком грубую. Готовую идти одной, если нужно, чтобы хотя бы кто-то выжил. В его мире я должна быть хрупкой девушкой с тяжелой судьбой. Вынужденной спасать себя.       Максу пришлось смириться — у него просто не было выбора. В таких ситуациях люди становятся грузом, балластом, который надо пристроить, чтобы он не потащил всех на дно. Я бросила ему короткий жест — мол, держись, и рванула прочь так же быстро, как появилась.       Через минуту я уже стояла у подножия проклятой башни, той самой, на которую так часто смотрела Мико, пока мы сидели на холме. Огонь внутри неё вился и кружил с хриплым гулом — не декоративное мерцание, а злой ритм. Жарки шевелились в поле, как мухи в банке, и было ясно: даже если бы я каким-то чудом зажала кровососа прямо в её пасти, он отделался бы лёгкой царапиной, да ожогом.       Я пробегала глазами по местности, выхватывая линии укрытий, просчитывая траектории и точки возможной атаки. Вокруг меня лужайка с клочками кустарников и развалинами. На краю этой чёртовой зоны старый ЗИЛ с цистерной. Капот — отличная стартовая площадка, цистерна давала высоту и обзор. Всё, что нужно, чтобы не превратиться в корм.       Я забралась на капот, затем перебралась на цистерну. Даже с такой маленькой высоты, мир казался плоским, но каждый звук обострялся: шорох травы, далёкий треск и вечный, нарастающий гул у башни.       Макс не врал насчёт рычания, оно где-то было. Но звуки метались слишком быстро: то справа, то слева, то близко, то так далеко, что начинало казаться, будто это просто игра ветра. Топот — затем «жарка», и я мгновенно навожу туда прицел. Пусто. Мгновение и новый топот, кусты дрогнули. Рефлекс сработал быстрее рассудка: я стреляю в зелень.       Пули прошивают листву, от куста остаётся решето. В этом хаосе вспыхивают искры, где-то рядом шевелится поле. Лишь через секунду, слишком поздно, я понимаю, что моё небрежное стрельбище зацепило аномалию. И скорее всего разбудила других мутантов, но рыков я не слышу. «Жарка» зажужжала ярче, откликнулась вибрацией воздуха и тепло превратилось в парилку. Аномалия оправдала свое название. Стало не просто жарко, а невозможно увидеть или услышать хоть что-то на фоне гулкого рева аномалии.       Вместо мёртвого мутанта — активная аномалия и куски куста, превращённые в сито. Ни трупа, ни крови. Только злая возня искр и мой собственный прицел, наведённый на пустой пучок веток. Меня пронзило раздражение. Не на поле и не на судьбу, а на себя. Каждый выстрел должен был иметь смысл, помогать мне, а не становиться куском внутренний паники. Я хотела увидеть его первой, хотела, чтобы моё решение оказалось верным. А получила только шрам от собственной спешки и гул в ушах.       Нервы стучали в висках, боже, как же хотелось снова заглотить таблетку Сахарова. В лаборатории всё было проще: сожрала дозу и мир твой, а не эта дрожащая каша в голове. Но сейчас, без волшебной химии, оставалось только разговаривать с собой по-дружески: «Ты охотник, Эи. Эта тварь — просто завтрак, мясо на ножках. Ты лучше неё. Ты точна. Ты выживаешь. Ты не дрожишь. Ты сталкер». Так я пыталась вернуть уверенность, подмять под себя дрожь. Убедить тело, что я — не та, кто дрожит от собственной жалости, а воин и стрелок.       Тени на разбитых стенах дрогнули, и я выпустила короткую очередь. Потом, знакомый металлический щелчок смены магазина. Всё шло по плану: выстрел, за ним перезарядка… но в ответ ничего. Ни рёва, ни капли его крови на траве или стене. Только ветер и чувство, будто пространство вокруг глохнет. Мутант был рядом. Я слышала его дыхание: тяжёлое и мерзко похлюпывающее, и от этого дыхания в груди орал предательский страх.       Потом выстрел. Один. Не мой. Звук другой: плотный, короткий, как хлопок прямо у уха. Через секунду у дверей силосной башни чья-то тень рухнула на землю — голова пробита одним, точным попаданием. Один патрон и тварь перестала двигаться. — Мико? — сорвалось у меня в рацию. — Не благодари, а тащи задницу быстрее обратно, — учащённое дыхание, но голос — ровный, твёрдый и тёплый одновременно.       Я вернулась к Максу. Он сидел на тракторе, винтовка в руках, глаза пустые, но готовые к движению в любой момент. В лице — смесь облегчения и того самобичевания, что охватывает людей, столкнувшихся со своей глупостью. Он щёлкнул затвором — пальцы дрожали явно не от холода. Вцепился в винтовку, будто только что лично убил лидера «Долга».       Между нами повисло молчание. Мы оба понимали: чем быстрее уберёмся из этой деревни, тем меньше шанс, что судьба догонит. Мутант, который мог бы кинуться нам в спину, теперь не угрожал, но в норах оставались другие ублюдки и пока они вылезут, пройдёт время. Его нам должно хватить. Но легче от этого не становилось.       Макс молчал. Я припрятала свою злость. Его глаза, бегающие то на меня, то на дорогу, прятали вину. Если бы не нелепая случайность, если бы не любопытство Мико, заставившее нас опять остановится на том холме, «Свобода» потеряла бы свой маленький символ.        Я злилась на него, на себя, на мир, который упорно требовал от меня невозможного. А где-то глубоко, рядом с тем хрупким местом, что отвечает за гордость, тихо шевельнулась мысль: я сделала всё, что могла. И, может быть, этого хватит, чтобы хоть немного починить то, что сломала.