Мико.
10 мая 2026 г., 12:00
Спуск в подземелья под КБО оказался проще, чем я думала. Я готовилась копаться с электроникой или зачищать этажи, но кто-то уже сделал это за меня — выломал двери в шахту лифта. И потому, мы не стали беспокоить местное, безмозглое население. Тем более, когда я в одном шаге от того, чтобы бродить рядом с ними.
— Не споткнись и не сдохни, бестолочь, — язвительно кинула аномалия.
Ей не нужно больше имитировать человеческое поведение. Поэтому она иногда даже не появляется в образе моей жены, а просто звучит её голосом в голове, словно я сумасшедшая. А может, я и правда сошла с ума. Если оглядеться, столько поводов было. Взять того же Сан Саныча. Контроллёр, горящий желанием помочь. Нет, у него свой интерес, безусловно. Эти бумажки явно не просто так, ему самому они нужны. Он еле шаркает ногами, чтобы их собирать, вот и воспользовался мной. Это очевидно было сразу, но и мне эта макулатура нужна, вдруг он и правда выполнит свои условия сделки. Ну или на крайний случай оттащу это Сахарову или Герману, может за бабки или работу они и попробуют мне помочь.
Мне нужен каждый шанс. Пускай я и не верю ему, но всегда хочется надеяться на лучшее из худшего. Выбора-то у меня всё равно нет. Нет, конечно, есть вариант смириться и сдохнуть, но он мне не подходит. И если с учёным всё понятно, то вот эта… Вот нахрена она мне помогла? Жалко ей меня стало? Когда это слепая собака или кисель жалели человека? То-то же. У неё мотив поди интересней чем у крыс в халатах.
— Я не по своей воле слышу твои мысли — раздался голос в голове, когда я спустилась вниз и ступила на грязную плитку. — Может, начнёшь уже напрямую задавать вопросы?
— И ты что, честно на них ответишь? Не смеши меня.
— А смысл мне врать? Твоя ненависть ко мне уже безгранична. Я даже пытаться не буду тебя переубедить. Это пустая трата сил.
— Охренеть. Что за самопожертвование?
— Мне просто наплевать. Мне было тебя жалко. Но чем больше я с тобой времени проводила, тем больше убеждалась, что ты заслуживаешь своей участи. Только в один момент стало поздно и у меня не осталось выбора, кроме как стать твоей постоянной спутницей.
— В смысле поздно?
Я завернула за угол, освещая фонариком тусклые стены с запёкшимися пятнами крови, что давно уже смешались с пылью и грязью. В этой лаборатории была такая же зачистка, как и в Х-16. И судя по трупам военных, тут тоже никто не выжил.
— Чтобы помочь тебе после того случая, мне потребовалось основательно покопаться в твоей памяти. А для этого пришлось тратить всю энергию. У тебя там был такой бардак, учитывая, что ты ещё бухала и принимала наркотики…
— Наркотики? — я удивилась так, что даже остановилась. — Не помню, чтобы я делала что-то подобное.
— К тебе ещё не вернулась вся память. Это нормально. Даже я не могу этого сделать. Твой мозг был уже настолько повреждён, что мне оказалось проще удалить воспоминания о твоей жене, чем трогать что-то ещё. Иронично, что самое ужасное в твоей жизни уцелело.
— Очень смешно. Но ты так и не ответила на мой вопрос.
— Если бы ты меньше перебивала, узнала бы раньше. Чем больше я копалась в твоей голове, тем больше своей энергии тратила. А паразиты, как ты понимаешь, питаются за счёт носителя. В общем, я не смогла бы найти другой источник. Пришлось остаться с тобой.
— Каких усилий? Я не понимаю ни тебя, ни учёного.
Хоть это и не Мико, она всё равно пыталась придать мне сил, а не высосать их. Странное чувство. Сколько раз она вытирала мои сопли? Сколько раз проводила душевные разговоры, помогая мне принять решение или разобраться в себе? И бесчисленное количество раз она стремилась подарить мне настолько много тепла, что это нельзя назвать «поддержанием жизни». В голове не укладывается. Паразиты же сосут жизнь из носителя, и совсем не беспокоятся о его моральном состоянии.
— Вопреки теориям этих чудовищ в халатах, я питаюсь аномальной энергией, а не жизненной. Но расходую больше, чем могу поглотить сама, если существую вне тебя. Я лишена собственного физического тела в привычном понимании, будучи действительного сгустком аномальной энергии, мне доступны некоторые возможности призраков, которых вы зовёте Шёпотом.
— А по-человечески?
— Я сожрала всех тех призраков, которым ты помогла, — спокойно ответила она.
— Что?!
— Помнишь, Вера говорила об оплате? Их существование в рамках Зоны — ошибка. Они — куски сознания, застрявшие в НООСфере и смешавшиеся с аномальной энергией. Это и есть хваленный Смоленцевым Шёпот. Вещь, которая даже в Зоне считается ошибкой.
— Блять, а жрать их обязательно было?
— Да образно я! Они сохранили сознание и не хотели уходить. У каждого была причина цепляться за этот мир. Я предлагала им сделку: они добровольно позволяют мне поглотить энергию, которая держит их в Зоне, а я исполняю их последнюю волю.
— А ты просто так не могла?
— Во-первых, я не дикое животное. Во-вторых, нет. Я потратила на тебя столько ресурсов, восстанавливая твой мозг и перекрывая воспоминания, что любой из этих призраков в открытом «сражении» уничтожил бы меня. Ну, не убил бы, конечно, но оставил бы в таком опустошении, что я потеряла бы сознание и превратилась в какую-нибудь воронку.
— Внатуре?
— Твой жаргон меня поражает. Да, внатуре. Знаешь, пока ты не помнила о Мико, ты выражалась как-то цивилизованнее.
— Я просто пыталась перед тобой выпендриться. Чтобы тебе нравиться.
— Ха, не ври мне. Ты любила меня. И даже сейчас не можешь отделаться от этого чувства.
— Пошла нахуй. Я тебя ненавижу.
— Да. Но не обманывай себя. Тебе трудно отделаться от мысли, что это всё сон и сейчас мы проснёмся вместе где-то в Баре.
— Тебе нравится давить на больное?!
— Да.
— Ты чудовище.
— Не более чем ты.
Я ничего не ответила, громко выдохнув на грани рычания и стона отчаяния, свернула в очередной коридор, потом в кабинет. По всей видимости какой-то важной учёной шишки. Учитывая, что даже солдаты не выбрались, а наружу хлынули мутанты, все бумажки должны быть целы. Ну, в той или иной степени. Я перебирала бумаги, одну за другой, пытаясь найти хоть что-то с меткой «Возвышение». Пыль, плесень, нечитаемые каракули — обычный набор учёного хлама в брошенной лаборатории.
— Так, ну это вроде то, что надо, — прошептала я, перебирая очередную кипу и откладывая её в другую стопку. — Поищу ещё, конечно, но тут тоже упоминается этот эксперимент.
Бросила взгляд на терминал. Чёрный экран. Электричества нет, так что эта рухлядь мне не поможет. Остаётся надеяться, что там нет ничего ценного.
И вдруг: картинка из прошлого.
«Тебе не кажется странным, что галлюцинация влюбилась?» — всплыло в голове.
Тогда мы стояли у терминала в Х-18. Она искала записи о себе?
— Нет. О себе подобных — Мико появилась внезапно, как дуновение ветра, окутав моё тело холодком. — Я родилась там, где ты встретила призрака своего отца.
— Для чего ты спросила тогда?
— Хотела понять: можем ли мы испытывать чувства сами? Или это просто копирование, как следствие слияния с сознанием? Я надеялась, что почувствую что-то своё, если услышу ответ вслух. По логике, должна была быть злость за то, как грубо ты выражаешься о чём-то важном для меня. Но вместо этого я переживала за тебя. Тебе было страшно.
— Твоя теория не подтвердилась?
— Не уверена.
Она села на стол, склонила голову набок. Её лицо с этой нежной улыбкой так напоминает мне ту самую Мико. Я понимаю, что это не она. Но глаза видят именно её и я ничего не могу с этим поделать. Невольно улыбаюсь в ответ.
— Я не могу точно сказать, что это были не мои чувства.
— А что за препарат давали подопытным? Вас насильно пытались подсадить к людям?
— То были записи о Шёпоте, мне почём знать? О себе подобных я так и не нашла. Всё что я знаю, это то, что мы вполне можем существовать обособленно и не питаться за чужой счёт. Но для этого нужно находиться в вечном стазисе. А наша способность мыслить… Представь, что ты бесконечно лежишь. Даже не спишь. Просто лежишь. И всё. Как быстро ты сойдёшь с ума?
— Я уже, кажется, сошла, если веду с тобой беседу.
— Я думаю, это нормально. Тебе просто нужны ответы. Логичнее всего — спрашивать напрямую.
Мико протянула руку, мягко сжала моё плечо, а потом обняла. Какая же я жижа. Вместо того чтобы оттолкнуть это существо, я вцепилась в неё, как собака в кость. Не могу. Боже, почему я не могу?! Только потому, что у неё лицо моей жены?
— Потому что я делаю то же самое, что и она. Принимаю тебя.
— Только нахрена?
— Думаю, это побочный эффект слияния. Чтобы эффективно помочь тебе, мне нужно было принять осязаемый образ. И поверь, из всех вариантов, которые могли бы расположить тебя ко мне, Мико была лучшим. Ты тянулась к ней подсознательно. Даже когда я заблокировала воспоминания, её образ привлекал тебя. Так было проще.
— Типо, ты сильно вжилась в роль?
— Да. Наверное. Ладно, пойдём дальше. Ты же хочешь избавиться от меня, верно?
Она отстранилась, подмигнула и растворилась, как дым.
Хочу. Наверное.
Сначала я была в ярости, когда узнала о её существовании. Но она продолжает говорить со мной, словно никогда не желала зла. Словно она и есть моя жена. Я мотнула головой. Соберись, Райдэн. Она аномалия. Паразит. Всё, что происходит — её попытки притупить твою бдительность. Только вот… я так же думала и о тех, кто пытался рассказать мне правду о Мико. Может, стоит перестать быть такой упрямой? Я всё равно избавлюсь от неё, когда учёный сделает лекарство. Но сейчас… сейчас я могу использовать её для своей выгоды.
— А можно не так откровенно? Я всё ещё слышу твои мысли.
— Да завались ты.
Мы бродили по лаборатории, наверное, с час. А может, два. Коридоры тянулись бесконечной чередой одинаковых дверей, табличек с выцветшими номерами, проржавевших шкафов, из которых сыпался какой-то хлам, стоило только дёрнуть ручку. Я заглядывала в каждый кабинет, перебирала бумаги, ворошила ящики в поисках хоть чего-то с меткой «Возвышение».
— Тут даже крысы не выжили, — пробормотала я, вытряхивая очередную стопку бумаг из старого шкафа. — Только тараканы.
Мико материализовалась где-то сбоку, я уже перестала вздрагивать при её появлениях. Сидела у стены, поджав ноги, и просто смотрела, как я работаю. Молча, без комментариев и без своих вечных подколок.
— Чего уставилась? — буркнула я, не оборачиваясь.
— Смотрю, как ты ищешь, — спокойно ответила она. — Ты такая раздраженная или даже злая. Бумажки швыряешь, ящики пинаешь. Думаешь, документы от этого найдутся быстрее?
— Завались.
Она хмыкнула, но заткнулась.
Я прошла дальше по коридору, толкнув очередную дверь. Ещё один кабинет. Стол, заваленный гнилыми папками, стул покосился на трёх ножках, в углу — дохлый учёный в халате. Смотрит в потолок пустыми глазницами.
— Красавчик, — кинула я ему. — Тоже, наверное, думал, что делаешь великое дело. Ебанат, блять.
Мико появилась снова — теперь сидела на большом ящике, на котором ярким маркером красовалась маркировка Х-лаборатории. Огромная зелёная коробка, выглядела ещё более нелепо в тесноте комнаты, когда журналистка начала болтать ногами. В её исполнении это смотрелось дико: призрак, который дрыгает конечностями, будто ей не плевать на гравитацию.
— Он не слышит тебя, — сказала она с улыбкой.
Я резко отвернулась и уставилась в бумаги. Я понимаю, что он меня не слышит, но от того такие, как он, меньше меня не бесят. И ты тоже меня раздражаешь, постоянно появляешься пока я пытаюсь найти хоть что-то среди этого мусора и отвлекаешь меня.
— Тяжело, да? — спросила она тихо. — Смотреть на меня и знать, что я — не она.
— Прекрати.
— Я просто спросила.
Я сжала челюсть до скрежета.
— Почему ты привела меня к нему? — спросила я, перебирая очередную стопку пожелтевших бумаг. Она сразу поняла, что я имела в виду Смоленцева.
— Потому что я больше не справляюсь одна, мне показалось, что я не смогу довести тебя до Оазиса.
— Но для чего всё это представление? Почему ты продолжаешь помогать?
— Смоленцев скорее всего прав лишь в одном: Я исчезну, если погибнешь ты. Или если будет разорвана наша связь. У меня не было подобного опыта, но по собственным ощущениям мне тоже так кажется.
— Тебе выгодно чтобы я жила долго получается?
— Да, даже вне рамок Зоны. Наверное я могу покинуть её? А может и нет. Этот вопрос — загадка даже для меня. К сожалению, даже в бесконечном потоке информации нет ответа на мои вопросы. Так что я вынуждена быть рядом с тобой и искать их.
Я снова промолчала. Она нихрена не ответила на мои вопросы, а родила ещё больше новых.
— Ладно, — она спрыгнула с ящика и исчезла. — Я подожду в конце коридора. Позовёшь, если что.
Я осталась одна. И так, наверное, в разы легче. Мне и правда тяжело на неё смотреть.
Через полчаса я добралась до очередной комнаты, похожей на чей-то личный кабинет. Поменьше остальных, почище насколько тут вообще может быть чисто. На столе — стопка бумаг, перевязанная бечёвкой. Я дёрнула за узел и бумажки рассыпались по столу. Часть — отчёты, часть — какие-то письма, часть — схемы, в которых я ни хрена не понимала. Но на некоторых была пометка: «Возвышение». По всей видимости, я наконец-то нашла учёного, который более активно работал на этом проекте.
— Есть, — выдохнула я.
Мико появилась тут же, села на пол у стены, расслабленно следила за мной. Словно мы и не в опасном подземелье вовсе. Хотя, что это я. Ей же ничего и не угрожает. Я бегло просматривала страницы, откладывая нужное в сторону. Куча научной херни, формулы, термины. Местами почерк такой, что сам учёный потом не разобрал бы.
— Слушай, — сказала я, не отрываясь от бумаг. — Тогда в подземке Агропрома ты рассуждала о Шёпоте. То, что ты сказала, получается, не правда?
Она молчала пару секунд. Потом ответила спокойно, без своих обычных издевательских или шутливых интонаций:
— Не совсем. Шёпот — это аномалия. Такая, какой вы её знаете. Я не имею к ней прямого отношения, кроме как бартера с теми людьми. Я выращивалась отдельно. Смоленцев и его коллеги не дали мне имени. Я не часть проекта «Возвышение». Больше скажу, Смоленцев обо мне не знает скорее всего даже.
Я оторвалась от бумаг и посмотрела на неё. Она сидела всё там же, на полу, обхватив колени руками. Взгляд в стену. На лице ни тени улыбки.
— А что ты тогда? — спросила я. — Ну или хотя бы: что ты за проект?
— Эксперимент 2706. — Она пожала плечами. — Просто попытка вырастить аномалию в тепличных условиях.
— Но ты же говоришь, что ты не одна такая.
— Я не уверена. Может, всё-таки одна. — Она громко выдохнула, не желая это вспоминать, но всё равно продолжила. — Моим создателем был профессор Зябликов. Именно его я ненавижу больше всего. Именно по его вине я вообще могу понимать, что такое «ненавижу». Скитаясь по Зоне, я слышала от сталкеров и от призраков о подобных мне. Но лично не встречала другие аномалии такого типа.
Я громко выдохнула.
— Тогда мне и бумажки эти бессмысленно искать…
— Райдэн. — Она повернула голову, посмотрев на меня в упор. — Я не могу знать точно, ясно? Я существовала в таком же неведении о своей природе, как и ты. Даже наши скитания по Зоне мне не помогли. А мы столько лет вместе.
Она сделала паузу.
— Может, это лекарство и поможет тебе. По крайней мере, от повреждения мозга. Так даже будет лучше, для меня в первую очередь. Я перестану тратить силы на твоё облучение.
Я смотрела на неё. На это лицо, которое так чёртовски похоже на лицо моей жены. На глаза, которые смотрели на меня с той же теплотой, что и у неё. И мне так хотелось ей верить, хотелось упасть в её объятия и забыть обо всём. Мне так стыдно за это чувство, что хочется избить себя до потери сознания, а проснувшись обнаружить, что это была пьяная горячка и ничего такого в моей жизни нет.
— Как ты вообще умудрилась превратить меня в контроллёра? Уму непостижимо.
— Я случайно, окей? За годы в Зоне я знала, как работает большой мозг в Х-16 и как формируются «зомби». Я изменила уровень энергии и дозировку, но я же не знала, что это превратит тебя в мутанта. Моей целью было просто продолжать держать твой мозг от падения в пропасть. Когда я нашла тебя, ты была настолько опустошена и разбита физически, но я и представить не могла, что происходило в тебе на эмоциональном уровне. Твои воспоминания и без меня повреждены. Твой мозг уже был подвержен большому уровню пси-перегрузок. Ты где-то умудрилась нахвататься такого количества излучения, что была в шаге от того, чтобы стать зомби.
— Ахуеть. Меня превратили в мутанта, так блять ещё и случайно! Ну просто заебись!
— Не кричи на меня. Я хотела как лучше.
Я устало вздохнула. Она в чём-то права. Если она не лжёт, то это и не её вина вовсе.
— Спасибо, — добавила аномалия.
— Блять, прекрати читать мои мысли! Или хотя бы не показывай это так явно.
— Но так проще.
— Мне неприятно, что кто-то лезет мне в голову без приглашения.
— Окей, окей.
— И это... ты нашла меня с повреждённой головой уже. Я не первые полтора года в Зоне, да?
— Да. Только с тобой мы путешествуем по меньшей мере три. А сколько ты была в Зоне до этого — мне неизвестно. Та часть твоих воспоминаний повреждена сильнее всего. Я переживала некоторые обрывки, пока пыталась починить их, но там очень печальные вещи. А воссоздать полную картину я не могла, твое подсознание наотрез отказывалось сотрудничать в чем-то кроме Мико.
— Три года? — я даже перестала перебирать бумаги. — Три года, блять?!
— Примерно.
— Значит, моя сестра…
— Не факт. Шансы на то, что она жива, так же велики, как и на то, что она мертва.
— Ты не ободряешь.
— Я и не пыталась. Просто констатировала факт. Медицина значительно скакнула в вопросе поддержания жизни пациентов. Так что твоя сестра вполне может быть жива.
— Ладно. Не суть важно. Я в любом случае не вернусь без Оазиса.
— Да, ты обязательно вернёшься, — сказала она и не поймёшь, с горечью или усмешкой.
— Я тебя не ненавижу, — выпалила я, глядя в стену. — Просто вырвалось на эмоциях.
Тот момент был исключением. Слабость и шок. Мне не за что её ненавидеть. Она ведь и правда пыталась мне помочь. Пускай и как-то по своему, но с другой стороны это было очень даже сообразительно. Облучить меня, чтобы я не сдохла. И тем более она не убивала мою жену и не занимала её место. Она не была причиной развода и, скорее всего, я бы так и так забыла настоящую Мико. После всего того, что мы пережили я бы наверняка просто спилась в попытках не видеть её залитое кровью лицо во сне. Так что, не смотря на то, что эта аномалия определённо повлияла на меня, мне не за что её ненавидеть. Злиться может есть немного причин, но я думаю, это капля в море. Хорошего она для меня сделала куда больше.
— Спасибо, — произнесла она, снова без разрешения читая мои мысли. — И прости за те гадости, что наговорила тебе наверху.
— Не извиняйся. Ты была права во всём. Я эгоистичная трусиха, не способная сохранить брак. Хуже того, я долгое время винила именно её в слабости и трусости. Считала эту бедную девочку предательницей, бросившей меня одну в жестоком мире. Как будто она могла знать о всех тех бедах, что свалятся на меня в тот день...
— Чисто теоретически, так оно и есть. Но если вдаваться в детали, то любой здравомыслящий поступил бы так же.
— Она очень долго терпела меня.
— И побои, — напомнила аномалия.
У меня свело челюсть. Я не могла ничего сказать. Только смотреть в одну точку и чувствовать, как стыд медленно и мучительно разъедает меня изнутри. Я избивала свою жену. Не ради развлечения. В пьяном бреду, в приступах ПТСР, которые преследовали меня после смерти отца. И никакие горячие точки не были причиной моего поведения. Я попёрлась на эту работу не ради его благого имени, а чтобы иметь законное основание убивать. Его воспитание оставило такой яркий след, что я выбрала стать его точной копией, вместо того чтобы бороться.
— Ребёнок, знавший только язык насилия, с очень малым шансом вырастет кем-то другим, — тихо сказала она.
— Но Макото же выросла, — выдохнула я, вспоминая сестру.
Отец бил нас одинаково. Требовал одного и того же. Но только сестра смогла пойти другим путём и любить весь мир. А я не смогла полюбить одну женщину.
— Ты любила её, — перебила мои мысли аномалия. — Судя по тем воспоминаниям, что я находила, ты любила её достаточно сильно. И она это чувствовала. Мне самой непонятно, почему ты отказывалась идти на терапию.
— Потому что я трус, — сглатывая комок в горле, ответила я. — Потому что я боялась признать, что такая же, как мой отец. Лупивший и меня, и сестру, и маму. Пойти лечиться — значило признать проблему. А значит уподобиться ему. Я просто трусиха.
Пауза. Она дала мне секунду, чтобы это переварить.
— У твоей сестры были друзья. А у тебя — нет, — спокойно добавила она.
— Блять, спасибо, что добиваешь меня нахуй, — вытирая лицо рукавом, процедила я.
— Нет. Я к тому, что вспомни: сколько ты была одна после тренировок? После драк? Когда отец, вернувшись с очередной поездки, решал, что вы с Макото — два парня, и вам срочно в два часа ночи надо идти на турники доказывать честь фамилии? Макото могла с кем-то поговорить об этом. Она видела других людей, и они проявляли к ней доброту. А у тебя?
— А у меня никого не было кроме неё.
— Ты от природы более вспыльчива. Но если брать обрывки воспоминаний из школы, то ты не желала людям зла. Ты просто боялась быть слабой. Боялась, что если проявишь доброту, тебя побьют.
— Только сильный может защитить семью.
— Да. Именно так он и говорил. Но в школе тебя просто считали странной. Вспыльчивой и закрытой девочкой. В конечном счёте, до встречи с Яэ ты вообще не знала, что такое доброта от кого-то, кроме Макото и мамы.
— Ага, — с глупым смешком ответила я. — Она тогда подошла ко мне, когда я сидела со сбитыми костяшками на площадке. И просто молча начала обрабатывать раны. Зараза. Таскала с собой зачем-то перекись и ватки эти, которыми макияж с лица стирают.
— Я не знаю, зачем она это делала. Но если проводить логическую цепочку, возможно, она делала это изначально ради тебя. Нет?
— Не говори глупости. Это я как щенок была в неё влюблена всю старшую школу. А не она в меня. Сколько я её там добивалась? До выпуска? Она постоянно динамила мои приглашения.
— Но тем не менее вы переписывались допоздна. И мне вспомнить те фотографии…
— Так, слышь, ты не борщи давай. Это слишком личное.
— Я думаю, она боялась публичности вашей любви, пока вы были в школе. Потому что твоя репутация, знаешь ли, оставляла желать лучшего. А она всего лишь подросток.
— Я тоже так думаю. Но тогда это ранило меня пиздец. Я всё равно чуть ли не подскакивала от радости, когда встречала её в коридоре. А потом… А потом свадьба. И я всё похерила. Так и не справившись со всем этим.
— Я надеюсь, ты не нарушишь данное мне обещание и сходишь к доктору.
После эти слов она исчезла, а через секунду материализовалась прямо рядом со мной, настолько близко, что я почувствовала холодок от её тела. Девушка с её лицом. С её глазами и ухмылкой. Девушка, заменившая её, когда я разрушила жизнь самого дорогого мне человека.
— Ты же понимаешь, что если я окажусь на Большой земле, то это значит, что ты перестанешь существовать?
Мне наконец-то хватило сил посмотреть на неё за весь этот разговор.
— Не уверена,— с ласковой улыбкой ответила она. — Возможно, я смогу продолжить. Даже обособленно от тебя. Если смогу выбраться из-под влияния НООСферы.
— Даже знать не хочу, что это за муть такая.
— Тебе и не надо. Просто иди вперёд. И рано или поздно мы всё узнаем. Идёт?
— Базар. — Я поднялась, а после отряхнула колени от многолетней пыли. — Ну что, к Смоленцеву? Вроде нихрена тут больше нет. Все комнаты обошли, что смогли открыть.
— Да.
***
Лестница, ведущая обратно в его подвал, теперь кажется длиннее раза в три. И вокруг так тихо, так непривычно. Я не про шум Зоны с её аномалиями и мутантами. Я про свою голову. Весь этот белый шум растворился, будто я и не жила с ним почти всё своё путешествие. Я прислушалась к себе — впервые, кажется, за всю свою жизнь в Зоне я слышала собственные мысли без помех. Ни гула, ни шёпота, ни этого постоянного фонового напряжения. Я даже забыла, что так бывает. И сейчас это ощущается как нечто чуждое. Я так привыкла к этому гудению внутри, что без него всё кажется слишком громким. А от того и неприятным. — Я могу дать абстрактный ответ на этот вопрос, — прозвучал знакомый звонкий голос в голове. — Сама не знаешь точно? — Да. Но я уверена, что гул в твоей голове вызван попытками твоего подсознания к самолечению. Восстановить утраченную память и всё такое. Так как ты частично мутант, мозг, как у контролёра, пытается регенерировать. Твой гул появился после нашего длительного контакта. — Тогда, вспомнив Мико, я просто перестала пытаться вылечить себя? — Спорный момент. Когда я нашла тебя, ты пыталась покончить с собой. И уже тогда у тебя были серьёзные повреждения в мозгу и комплексные потери воспоминаний. Ты не помнишь целые куски своей жизни. С Мико в том числе. Некоторые вещи я смогла восстановить в процессе наших путешествий, заставив тебя принимать медикаменты. Но многие яркие воспоминания, например, об отце ты отказывалась принимать, и потому они были потеряны. — Что ты имеешь в виду насчёт отца? — Ты уже встречала его призрака. Без моего вмешательства. Но отказалась принять эту историю. Напилась в тот же день, как покинула лабораторию, а на следующее утро уже ничего не помнила. — Сука. Ёбаная синька. — Пьянство — лишь способ сбежать от реальности. Но отказаться принять её ты решила сама. Она сделала паузу. А потом появилась прямо передо мной — встала в проёме, прислонившись плечом к косяку и улыбнулась. Расслабленная, домашняя, будто мы не в подземелье, а у себя на кухне. Так смешно это смотреть. Она ведёт себя в точности как Мико, и по всей видимости не старается играть её роль. Она просто стала ею. Против своей воли или по своей — уже, наверное, не суть важно. Но что ещё смешнее, у неё снова длинные розовые волосы. — Почему вернула волосы? Нахрена вообще состригала? — Тебе это казалось тогда правильным. Я просто подыграла ситуации. — Ну точно в её характере. Такой же хренью страдаешь. — Делаю то, что тебе нравится больше всего, — она подмигнула. Я хотела огрызнуться, съязвить, послать её куда подальше. Но вместо этого просто смотрела и молчала. Потому что внутри что-то дрогнуло, не давая мне открыть рот и высказать что-то злое в её адрес. — Наверное, я горжусь тобой, — сказала она тихо. — За каждый твой шаг за эти последние полгода. Я не ответила. Она растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий холодок. Из щели двери сочится жёлтый свет — керосинка или старая лампа на аккумуляторах. Я толкаю дверь плечом, и она поддаётся с таким скрипом, что хочется зажмуриться. Он сидит за своим столом, заваленном бумагами и какими-то приборами. Их не было, когда я уходила. Значит, он не терял времени. Поднимает голову при моём появлении. В тусклом свете его лицо кажется ещё более омерзительным, чем в прошлый раз. Кожа висит лохмотьями, глаза провалились, но взгляд... взгляд почти человеческий. На мой собственный похож. Только человек ли я теперь? — Райдэн, — произносит он. — Вы вернулись. Замечательно. Я молча подхожу к столу, скидываю рюкзак, роюсь внутри, достаю документы и пару дисков, что удалось найти среди не работающего электрического мусора. Кладу их перед ним. — Твои данные, — говорю тихо. С толикой надежды, что вот сейчас он всё решит и поможет мне. — Всё, что нашла. С меткой «Возвышение». Смоленцев берёт диски с почти благоговейной осторожностью. Долго смотрит на них, потом переводит взгляд на меня. В глазах — смесь удивления и чего-то отдаленно напоминающего уважение. Если это существо вообще способно на уважение. — Ты действительно это сделала. Поразительно. С этими данными у нас появится много ответов. — Ага. И дадут тебе признание, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. Пауза. Он ждёт продолжения. Я сжимаю зубы до скрежета. — Изучай уже, — добавляю глухо. — Чем быстрее ты найдёшь всё, что нужно, тем быстрее я пойму, куда мне идти дальше. Смоленцев медленно кивает. — И чо теперь? — спрашиваю я, плюхаясь на корявый табурет напротив него. Ноги гудят, спина ноет, хочется просто лечь и сдохнуть. — Что мне делать сейчас? Он уже вставил диск в свой допотопный компьютер, что стоит в углу стола, и теперь водит мышкой по столу, изучая файлы. Блять, его рука — смесь мяса и кожи, с толстыми, на вид гнойными, пальцами, а мышкой пользуется так уверенно. Наловчился же. На лице сосредоточенность хирурга за работой. Жуткое зрелище, если честно. — Дальше, — говорит он, не отрываясь от экрана, — самое интересное. Данные есть. Теперь нужно понять, что с ними делать. Можете посидеть, отдохнуть или лечь поспать. Мне потребуется несколько часов, чтобы изучить всё хотя бы бегло. Он замолкает. Я сижу, слушаю, как гудит древний кулер, и рассматриваю комнату. В углу груда какого-то хлама, прикрытая рваным брезентом. На стене старая карта Зоны, исчерченная пометками, которые мне не понять даже под страхом смерти. По всей видимости, он всё-таки выходил на поверхность. Рядом с ней несколько листов, приколотых кнопками к деревянной доске. Схемы, расчёты и формулы от которых у неподготовленного человека мозг закипит. — Ты мутант, Райдэн, — говорит он, не отрывая взгляд от компьютера. — Ты это уже знаешь. Но если тут будет то, что мы изучали в последние полтора года перед аварией, то я с огромной вероятностью смогу создать лекарство. — Напоминать мне было не обязательно. Смоленцев ничего не ответил. Я закрыла глаза. Даже не помню, когда в последний раз засыпала в такой тишине.***
— Ты можешь хоть раз послушать старшую сестру?! — голос Макото был настолько высоким, настолько явно дающим мне понять, что сейчас отмолчаться не получится. О чём я должна тебя послушать? Ты уже часа полтора повторяешь мне одно и тоже по десятому кругу. Ничего нового ты не говоришь, всё тоже самое о чём плакалась мама, пытаясь отговорить меня от этой поездки. Ладно, возможно, сейчас я понимаю отца куда больше. — Ты старше меня минуты на три или четыре. Хватит уже читать мне нотации о том, что правильно, а что нет. Я сама вполне способна принять решение, — отвечаю спокойно, без явной агрессии. Как бы она не бесила меня, но на Макото я никогда не могла повысить голос. — Я не могу перестать это делать, пока ты из раза в раз пытаешься влезть в очередные неприятности! Эи, сколько можно? Ехать непонятно куда, непонятно зачем... — Разве я не сказала вам с матерью, куда я еду? Разве у нас нет проблемы которую можно решить только таким образом? — Эта проблема нерешаема, — значительно тише добавляет сестра. — Решаема, — уже грубо отвечаю я. — И решение находится там, куда могу отправиться только я и вернуться, кстати, тоже. Я не умирать уезжаю. — Поехать на охраняемую военными территорию — не самое лучшее решение, знаешь ли. — Лучше отказаться от больницы и умереть через пять лет? Мне очевидно не стоило это говорить, но я уже не могу слушать ни её, ни мать. Это бесконечный цикл их ругани в мой адрес и критики моего решения. Они предложили что-то лучше? Мама просто смирилась с решением Макото, а сама она и вовсе отказалась от лечения выбрав вариант пожить для себя. Только сколько так можно прожить? Пять лет? Да, и того меньше. Какие-нибудь года четыре или три, и то в последние дни или даже месяцы тебе будет уже не до жизни в целом. — Иногда твой язык худшее из дарованных богом вещей, — она почти прошептала это, но и так было понятно, что обиделась. Хоть сестра и всегда была тихой от природы и такие яркие конфликты между нами, скорее исключение, нежели правило, но мне всегда было легко угадать, когда я задела её. То ли это потому, что мы близнецы, то ли потому, что ближе неё у меня никогда никого не было. Даже мама всегда шла на втором месте после Макото. — Прости, — виновато ответила я. — Мне не стоило это говорить сейчас. — Тебе в целом вредно разговаривать, ты почти копия нашего папаши, — процедила она, возможно, желая также уколоть меня. А может и правда так считала. — Да, ты права, — не желая продолжать ссору, мне было проще согласиться. — А теперь наш разговор окончен? — Мне есть, что ещё сказать. — А мне нет и выслушивание монолога — мне надоело. Ты приняла своё решение, а я своё. Переубедить друг друга у нас не получается, так толку ругаться? — Ты подписываешь договор о самоубийстве. — Ты тоже. На этом мы закончили. И больше не разговаривали до самого момента моего отъезда.***
Когда я проснулась, Смоленцев всё ещё копался в документах. Сидел за своим столом, вонзившись взглядом в экран, и что-то бормотал себе под нос. — А, Райдэн, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо, что ты проснулась. Я нашёл большинство ответов. Остались мелочи — перепроверить, чтобы не навредить. — И? — спросонья спрашиваю я, непроизвольно хрипя. Он развернулся ко мне всем своим изуродованным корпусом, и в глазах у него горел тот самый огонь, который я видела у Васильева, когда тот радовался новым данным. Только у Васильева это было человеческое любопытство. А у этого почти религиозный экстаз. — Ты не просто мутант, Райдэн. Ты — результат длительного, дозированного воздействия пси-излучения, растянутого на годы. Это сумасшедшее совпадение! Если бы он был человеком, то, наверное, сейчас прыгал бы по комнате. Для меня — приговор. Для него — научный прорыв. Внутри всё сжимается в тугой ком. Такой, что не продохнуть. Пытаюсь сглотнуть — не идёт. Застрял под рёбрами и давит, как я сама застряла в этой ебучей Зоне. Дышу — ком не двигается. Ещё раз — бесполезно. Хочется заорать, но вместо этого просто сижу и смотрю на него пустыми глазами. — Проблема в том, — продолжает он, — что процесс не завершён. Ты застряла где-то посередине. Твоя нервная система уже перестроена, но окончательной стабилизации не произошло. Рано или поздно — через год, через пять, через десять — твой мозг либо окончательно мутирует, и ты станешь чем-то вроде меня, либо... Он не договаривает. А я и так знаю. Сгорит. Я попыталась представить это — своё лицо, застывшее в пустой гримасе, руки, которые что-то перебирают без остановки, губы, бормочущие одно и то же слово. — Лекарство, которое я могу сделать, не обратит мутацию вспять. — Он говорит это так спокойно. — Особенно на твоей стадии. Но оно может её стабилизировать. Зафиксировать тебя в нынешнем состоянии. Ты останешься человеком. Настолько, насколько это вообще возможно в твоём случае. Но периодически тебе придётся облучаться. — Иногда возвращаться в Зону? — мой голос звучит на удивление ровно. Даже самой странно. — Да. Либо найти источник за её пределами. Но я на девяносто девять и девять процентов уверен, что это невозможно. Я усмехаюсь про себя. Конечно, невозможно. Зона не отпускает своих. Даже когда думаешь, что сбежал, она всё равно тянет назад. Я видела таких сталкеров в «Баре» или даже на «Кордоне». Которые вроде ушли, а через полгода возвращаются. Говорят — «не могу без воздуха». А на самом деле — Зона уже в крови, в костях и в башке. И меня не отпустит, даже если получится вылечиться. Эта дурацкая поговорка про сталкеров и свободу, в конечном итоге, является отражением нашего существования. Нет сталкеру места в обычном мире. — И что нужно для твоей волшебной таблетки? — А вот здесь самое сложное, — он снова уставился в экран, листая файлы. — Не каждый артефакт способен действовать на организм человека, кроме радиоактивного фона. А тут речь о регенеративных свойствах. — Не тяни уже кота за яйца. Что мне надо найти? — Нужен катализатор. Стабилизирующий элемент, который сможет «заякорить» твою нервную систему. В теории, такой элемент должен обладать уникальными свойствами — поглощать и перераспределять аномальную энергию, не разрушаясь при этом. Пауза. Он смотрит на меня, а я смотрю на него. Даже знать не хочу, что он скажет, но почему-то догадываюсь. — Из всех известных мне артефактов или их производных только один подходит. Сердце Оазиса. У меня внутри всё обрывается. Буквально. Такое чувство, что кто-то взял и вырвал кусок внутренностей голыми руками. Я даже дышать перестала на секунду. Смотрю на него, и в голове снова белый шум. Хотя, это не тот самый шум, скорее что-то напоминающее выражение: звенящая пустота. А потом эта пустота заполняется воспоминаниями. Годы. Годы ебаных поисков. Первые слухи на «Кордоне». Карты, которые рисовал пьяный сталкер в «Баре». Заказ у Сидоровича, который привёл в никуда. Тоннели, лаборатории, мёртвые города. Люди, которые погибли по дороге. Васильев, который смеялся над моей одержимостью, хотя сам не спал ночами собирая данные с приборов. И всё это время я бежала за этим артефактом, спрашивая каждого встречного и нарабатывая себе репутацию сумасшедшей. Я гналась за легендой, в которую верило полтора сталкера и все ради чего? Ради того, чтобы я снова должна была сделать выбор? И мой самый любимый, тот который ставят почти перед каждым сталкером одиночкой. Выбор без выбора. Либо ты, либо сестра. Либо ты сдохнешь человеком, либо она умрет. Абсурд, даже с логической точки зрения здесь нужно выбирать сестру. — Ты шутишь, — говорю я глухо. — Ты знал? Решил поиздеваться? — Не понимаю, о чём ты, — отвечает он спокойно. — Я понимаю, артефакт — почти выдумка. Но если ты найдёшь хотя бы микроскопическую часть, буквально несколько граммов, этого будет достаточно. Энергетическая структура Сердца такова, что оно должно регенерировать утраченную часть, если забрать её правильно. И само по себе, находясь в своей зоне, по нашим данным, оно отбрасывает эти части. В идеале — цельный артефакт, так я смогу получить точное количество образца. Но если ты найдешь сам Оазис, то возможно, сможешь найти и несколько его отброшенных частей. — А если забрать её неправильно? — Артефакт уничтожится. И вскоре Оазис завянет и появится новый. — То есть, есть шанс потерять такой артефакт? — Да, — кивает он. — Риск пятьдесят на пятьдесят. Я смотрю на него, вглядываюсь в это изуродованное лицо, в глаза, в которых на самом деле давно уже нет ничего человеческого, кроме одного — холодного, бесстрастного ума. Ума, который просчитывает варианты, даже когда тело гниёт заживо. И почему я подумала, что он человек? Он же учёный. — Ты ведь знал, — говорю я тихо. — Знал с самого начала, что для лекарства нужно Сердце Оазиса. Знал, когда отправлял меня в Х-8. Знал, когда говорил про шанс на излечение. Ты с самого начала играл мной. — Я учёный, Райдэн, — отвечает он без тени смущения. — Моя задача — найти решение. Ты — идеальный кандидат для его поиска. Я не говорил тебе сразу, потому что ты могла отказаться. Всё-таки артефакт — легенда, ты могла просто не поверить. Теперь, когда ты прошла Х-8, когда видела, что данные реальны, когда знаешь, что лекарство существует. Теперь ты можешь принимать решения. Мы оба получили выгоду. Я усмехаюсь. Злобно, так, что скулы сводит. — Смешной ты. Какое решение? Решение рисковать? — Жизнь в Зоне — всегда риски, — парирует он. — Но в вашем случае потеря артефакта не критична. Будет время найти новый или альтернативу. — Время?! Я срываюсь на крик. Не могу сдержать. Вскакиваю, кулаки сжимаются сами, и я уже не понимаю, хочу ударить его или просто разнести здесь всё к чертям. — Я все свои годы в Зоне бегаю за этим ёбаным артефактом! Ты понимаешь?! Все годы! Я ишачила на учёных, таскала им бумажки, убивала мутантов, теряла людей, смотрела, как дохнут те, кто был рядом! И знаешь что? Я его не нашла! Ни разу! Ни одной зацепки, которая привела бы к нему! И риски его потери куда важнее моей собственной жизни. В горле стоит ком. Я давлю его, сглатываю, но он всё равно рвётся наружу. И вместе с ним — всё, что я так долго в себе носила. Макото. Я вижу её: лежит в той палате, смотрит в потолок и считает дни. Ждёт, когда я вернусь. Ждёт чуда. А я тут, в подвале у мутанта, и мне говорят: рискни её жизнью ради своей. Да пошли вы все. Во мне говорит ярость. Та самая, которую я последние месяцы старалась прятать изо всех сил. Закапывала глубоко, заваливала сверху равнодушием и цинизмом. Но сейчас она рвётся наружу, прогрызает грудную клетку, и я чувствую, как она раздирает меня изнутри. В голове каша. Мысли о сестре, о Мико, о себе и о том, что я провела долгие годы в бессмысленных скитаниях, чтобы стоять перед выбором без выбора. Опять. Как тогда, с Васильевым. Как с Рыжим. Как с Аней. Всегда одно и то же, или они, или я. И я всегда выбирала себя. Пора бы уже менять эту тенденцию эгоизма. Я больше никогда не выберу себя. Никогда. Я сохраню артефакт для Макото. Даже если бы там был шанс на уничтожение меньше ёбаного процента, я бы всё равно выбрала её. Никаких рисков. Ёбаная цель всего этого приключения будет выполнена. А потом я сдохну. С чистой совестью. Похуй от чего — от мутации, от аномалии, или пущу себе пулю, когда мозги окончательно поедут. Какая разница? — Ты поступаешь опрометчиво, — раздаётся в голове тихий, знакомый голос. — Да заткни ебальник! — в ярости кричу я и со всей дури бью кулаком по стене. Боль вспыхивает в костяшках и расходится по руке. Смоленцев смотрит на меня, как на умалишённую. И в чём-то он прав. В моей башке сидит аномалия, принявшая форму моей жены. Я говорю сама с собой, машу кулаками, ору на пустоту. И при этом должна добровольно согласиться на суицид. Какая ирония. Я искала годами спасение для семьи. Мечтала не быть как отец — бросить всё и сдохнуть где-то на задании. А что в итоге? Я положу свою голову подобно ему. И сука, тоже в Зоне. Эта мысль накрывает меня с головой. Я замираю, перестаю дышать, просто стою и смотрю в стену. Перед глазами его лицо. Отец. Каким я его запомнила в последний раз. Уставший, но с той же упрямой складкой между бровей, что и у меня. — С тобой всё в порядке? — осторожно спрашивает Смоленцев. — Да, — выдыхая я, сжимая челюсть. — Не надо лекарства. Мне нужен этот ёбучий артефакт. И если есть хоть мизерный шанс его потерять — я ни за что не соглашусь на это. — Твоё право. — Что будет с аномалией, если я умру? Или мутирую? — В первом варианте она будет вынуждена найти нового носителя, чтобы питаться. Во втором я не имею ни малейшего понятия. Даже догадок. — Может, спросишь напрямую меня? — встревает она. Я молчу. — Аномалия, — говорит Смоленцев, будто услышал. — Она питается тобой. Твоими эмоциями, твоей памятью и твоей энергией. Но в вашем симбиозе есть одна странность, которую я не могу объяснить. — Какая? — Она не истощает тебя. Вернее, истощает, но не так, как обычный паразит. Вы связаны на каком-то другом уровне. Возможно, это из-за твоей мутации. Возможно, потому что она выбрала тебя не случайно. Возможно, с твоей смертью или мутацией умрёт и она сама. — Может умереть? — перебиваю я. — Может перестать существовать в той форме, в которой ты её знаешь, — осторожно отвечает он. — Превратится в бесформенный сгусток энергии, рассеется, вернётся в НООСферу. Я не могу сказать точно. Таких случаев в моей практике не было. Перед глазами все те моменты, когда она спасала меня. Её улыбки, прикосновения, глупые шутки и язвительные замечания. И проклятое знание, что это не она. Что моя настоящая жена — та, которую я потеряла по собственной вине, давно ушла. И я сама виновата в этом. Сама. Своими руками. Своими приступами. Своим отказом лечиться, когда она просила. А эта лишь иллюзия. Образ, который существует, чтобы я продолжала идти вперёд. — Но в твоей мутации есть куда более худшая сторона, — возвращает меня в реальность Смоленцев. — Ты можете стать зомби. — Стать одной из них, — усмехаюсь я. — Буду шляться по Зоне и бормотать что-то несвязное. Я говорю это и чувствую, как на лицо выползает какая-то глупая, безумная улыбка. Что-то между безнадёгой и сумасшествием. Я пытаюсь её стереть, но не получается. Она растёт, а потом я начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, а потом уже не могу остановиться. Смех рвётся из груди, и я понимаю, что на грани, ещё секунда, и это перейдёт в истерику. Я зажимаю рот рукой, но смех всё равно вырывается сквозь пальцы. Всегда же смотрела на них с жалостью. На этих зомби, что бродят по руинам и бормочут чушь. Думала — бедняги, потеряли себя и участь у них хуже смерти. А на самом то деле, я сама почти одна из них. Считай, не чужие друг другу люди. Видимо, как-то чувствовала нашу связь и не могла лишний раз причинить им вред. — Значит, Сердце Оазиса, — говорю я, когда смех наконец затихает. — Блять, вот бы любой другой артефакт… — Я понимаю, — кивает Смоленцев. — Иногда жизнь предоставляет ужасный выбор. — Ты много знаешь для мутанта, который сидит в подвале. — Я учёный, — повторяет он с лёгкой усмешкой. — Моё тело мутировало, но мозг работает до сих пор. Информация — единственное, что у меня осталось. Когда-то и я сделал выбор не в свою пользу. Так что я понимаю твои чувства. — Хуле толку-то мне от твоего понимания, — говорю я уже спокойно. — Лучше бы ты придумал другой способ меня вылечить. Я иду к двери. Останавливаюсь в проходе, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Я же знаю, ты хочешь сказать ему это, — произносит Мико эхом в моей голове. — Спасибо, — тихо говорю я, перешагивая порог.***
Снаружи уже поздний вечер. Холодный воздух бьёт в лицо, выстужает лёгкие после спёртой духоты подземелья. Звёзд не видно — небо затянуто тучами, только редкие просветы, где проглядывает мутная луна. Хорошо. Меньше шансов, что кто-то заметит меня в темноте. По-хорошему следовало бы отоспаться в убежище, но всё нутро не желает оставаться и доли секунды рядом с мутантом. Особенно с тем, в которого превращусь я, в лучшем случае. В худшем же останусь до конца жизни бродить под этой мутной луной. Если это можно назвать жизнью. У меня чувство дежавю. В руке автомат, передо мной непроглядная ночь, а в голове ворох мыслей, с которым бороться я не в силах. Так хочется убежать. Скрыться где-то за периметром и сделать вид, что ничего из этого не произошло. Что всё это не более чем моя больная фантазия. — Это был бы неплохой исход для тебя, — раздаётся из темноты. Она появляется внезапно. Выходит из угла будто бы всегда тут была. Будто бы она настоящая. Садится на горку деревянного хлама в паре метров от спуска, поджав ноги и плотнее кутаясь в свою куртку. Зачем? Тебе же не холодно. — Замёрзла? — говорю я, глупо смеясь. Конечно нет. — Посиди тут до рассвета. Идти ночью опасно. Я смотрю на часы. До восхода солнца осталось около трёх часов. Что ж, можно и посидеть. Только надо забраться на крышу. Лестница на крышу скрипит под ногами — старый проржавевший металл, который держит чудом мою тушу и рюкзак. Я лезу первая, и на самом деле единственная, автомат за спиной, костяшки пальцев белеют на холодных перилах. Сверху открывается вид на всю территорию восточной Припяти. Разбитые корпуса автомобилей, тёмные провалы окон многоэтажек, далёкие вспышки аномалий где-то у горизонта. И всё это тонет в гуле гуляющего ветра, разносящего треск аномалий, да далекие завывания мутантов. Зона живет и без моего вмешательства. Она не нуждается в передышке и не сжалится надо мной, чтобы подарить лишнее мгновенье тишины. Даже в безопасности крыши, она лишний раз мне напоминает что я лишь часть всего этого механизма. Я сажусь на край, свесив ноги вниз. Автомат кладу рядом на расстоянии вытянутой руки. Достаю сигарету, чиркаю зажигалкой. Огонь на секунду освещает моё лицо, и я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы она видела меня сейчас. Но мало ли что я не хочу. Она садится рядом. Не вплотную, но достаточно близко. Настолько, что я чувствую этот её странный холодок, который всегда идёт от неё, когда она материализуется. Тоже смотрит вперёд, на эту серую мёртвую красоту. Будто правда видит что-то, чего я не замечаю. А потом бросает взгляд на мою папиросу, протягивая руку. — Ты же не куришь, — говорю я. — Да и не можешь. — Если так подумать, то я вообще ничего не могу, — отвечает она. — Просто существую. Имитирую что-либо. — Зачем тогда сидишь здесь? Могла бы... Не знаю... Раствориться и остаться голосом. — Могла бы, — отвечает она пожимая плечами. — Не хочу. Я затягиваюсь, выпускаю дым в сторону ночного неба. Смотрю, как он тает и исчезает. — Знаешь, — говорит она вдруг, — я ведь никогда особо то и не бродила по Зоне, кроме как с тобой. — В смысле? — После инцидента в Х-лабораториях, я существовала рядом с ней, — она делает паузу, будто подбирает слова, — я не знала куда идти. Не понимала, что вообще должна делать. Мне не требовалось есть, пить или спать. Я просто находилась на территории комплекса, иногда выходя на поверхность, чтобы понаблюдать за сталкерами или мутантами. Я не понимала, что вижу перед собой, кто есть, кто я и что за огоньки в небе. — Ты про звёзды что ли? — выпуская струю дыма, спрашиваю я. — Да. Именно про них, — отвечает она, задирая голову вверх. — То, что это звёзды я узнала из мыслей одного сталкера, смотревших на них с крыши ангара. Там не видно ни одной звезды, все затянуто тучами. Но аномалия всё равно улыбается. Я смотрю на эту улыбку, и в груди что-то щемит. Почему? Это же не она. Какая разница, как она улыбается? Да и почему она вообще улыбается от этого хмурого неба? — Начни спрашивать вслух, — она смеется, поворачиваясь ко мне. — Потому что я помню всё, что когда либо видела, слышала или трогала. А ещё кажется мне нравится всё хмурое… — Так ты же не можешь ни к чему прикоснуться. — С научной точки зрения ты тоже, — она хихикает весело болтая ногами на краю крыши, а после кладёт руку мне не плечо. Клянусь, я ощущаю её вес. — Я могу потрогать тебя или любой другой предмет в Зоне, так же как «Воронка» может ощутить камень брошенный в неё. — И как оно? Ну типо знаешь, я всю жизнь могу к чему-то прикасаться, а ты что-то вроде призрака же. — Просто замечательно, — она улыбается, почти так же как Мико. Но почему почти? Она же в точности копирует Мико, но улыбка этой девочки, этого существа сияет совсем иначе. Очень близко, но не так же. — Разве есть отличие? — спрашивает она, читая мои мысли и видя растерянность на лице. — Не значительные. Не знаю как объяснить. — Я взяла эту улыбку с похожего эпизода в твоей жизни. Когда вы подростками сидели на крыше её дома и смотрели на звезды. Она улыбалась точно так же. — Не помню такого, — фыркаю я туша сигарету о парапет крыши и бросая бычок вниз. — Ты много чего не помнишь. Даже на звёзды ты смотришь уже не с таким упоением как раньше. — И какие они? — робко спрашиваю я. Мне недоступны эти воспоминания, мне не пережить эти ощущения вновь. Может хоть она расскажет. — В моих воспоминаниях. — Кто? — Ну звёзды эти, для меня сейчас это бельмо на небе. А какими были раньше? Ты же шаришься у меня в голове. — Яркими, — отвечает она с легкостью. — И не помнишь ты их, потому что смотрела совершенно на другую звезду. Её улыбка становится мягче. Интересно, если бы я не вспомнила настоящую Мико, то может, сейчас это был бы один из счастливейших моментов в моей жизни? Сидеть на крыше, смотреть на звёзды, чувствовать чьё-то тепло рядом. Поверь, мне жаль, что ты не она. Что ты вообще не человек. — Мне тоже, — шепчет она, едва-едва, словно и не для меня вовсе. Пауза. Ветер треплет её волосы — длинные, розовые, такие же, как у Мико. У счастливой Мико за периметром. Я смотрю на неё и думаю: зачем? Зачем она вернула их? Чтобы мне было больнее? — Зачем ты вернула волосы? — спрашиваю вслух. Она улыбается. А мне так грустно. В этой её улыбке отражаются все наши дни вместе, точнее те дни на Большой Земле. С Мико, с настоящей Мико. Но они так легко переплетаются с воспоминаниями в Зоне, с тем, как аномалия была ко мне добрее, чем люди. Как она сидела и часами слушала моё нытье. В этом вы непременно похожи. Вы обе терпели моё присутствие и тащили это бревно на себе. — Тебе так легче, — отвечает она тихо. — Легче? — Я усмехаюсь. — Ты думаешь, мне легче смотреть на тебя и знать, что ты — не она? Что всё в тебе кричит о ней, но это лишь то, какой я её запомнила? — Нет, — ласково отвечает она, покачав головой. — Но ты бы хотела сейчас видеть её рядом с собой. Той самой, не отмеченную Зоной. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — Не так сложно догадаться, что на уме у одинокого сталкера. Тем более девушки, скучающей по кому-то особенному. Последние слова она произносит так тихо, что я едва слышу. И в них столько... горечи? Обиды? Я не знаю. И от этого внутри всё сжимается ещё сильнее. — Ты не никто, — говорю я и сама удивляюсь своим словам. Будто бы читаю её мысли. Она поворачивается ко мне. Молчит несколько секунд, надеется, что я сама догадаюсь, но я не могу быть такой умной дважды. — А кто? Идеальная копия чего-либо на свете? Я молчу. Потому что не знаю ответа. — Ты — это ты, — отвечаю самую банальную фразу, которую только можно было придумать. Она чувствует мою неловкость, и начинает громко смеяться, придвигаясь ближе. — Очень философски, — продолжая смеяться, говорит журналистка. — Ну блять, — не сдерживая собственный смех, отвечаю я. — А что мне сказать надо было? В тебе от Мико многое, но если так посмотреть, то и своего ты сделала не меньше. Не помню, чтобы Мико пыталась поймать меня. Или чтобы блевала при виде трупов. Знаешь, она более мерзкие вещи в интернете смотрела. — Да, это я переняла из общего понимания о туристах в Зоне. Было бы странно, если бы такая хрупкая журналистка легко переносила трупы с первого раза. — Херасе хрупкая! Ты меня подняла. — Не поднимала я тебя, — парирует она, закатывая глаза. — Ты не догоняешь, как это работает, да? — Вообще нет. У меня очень много вопросов по поводу нашего путешествия и вещей, которые ты делала. — Всё это — изменённые части твоей памяти. Там, где я тебе помогла — это сделала ты сама, а я просто подстроила так, будто это я что-то сделала. — Но я же переживала это в моменте! — В моменте чего? Мы сейчас с тобой обсуждаем то, что было, и любая вещь происходит в прошлом. Даже то, что было долю секунды назад. — Я не понимаю, как это работает. Ну вот мы сейчас говорим с тобой, то, что произношу я… — И прямо сейчас я могу изменить начало твоего предложения в твоей голове, если захочу. Так, что на следующей букве ты забудешь первую и будешь верить в то, что вложила я. — Нихера себе суперспособность. — Это возможно из-за нашего длительного контакта. — Это то, о чём ты говорила? Мы вместе не с того момента, как я нашла тебя в хаммере, да? — Да. Мы уже долго вместе. Просто я не всегда была в физическом проявлении. — Ну и пиздец. Сука, доктору даже на Большой Земле если расскажу — он меня сразу в дурку закроет. — Надеюсь, тебе не понадобится этот метод терапии, — шуточно произносит она. — А как мы… Ну, ты поняла. — Мастурбация не грех, Райдэн, — она подмигивает. — Ахуеть! Как это работает?! — Хорошо, — она хлопает в ладоши, словно собирается объяснять тупому очевидные вещи. — То, что я могу, так сказать, в прямом эфире переписывать твои воспоминания, ты понимаешь? Я киваю. — Мозг не обрабатывает информацию, как ты выразилась, «в моменте». Событие происходит за мизерное время до того, как твой мозг получит нужные импульсы и передаст их по остальным отделам восприятия в твоём теле. Телесные касания, зрительные, слуховые, вкусовые или любые другие зоны восприятия получают информацию из происходящего в мире с задержкой. Настолько мизерной, что мозг не способен даже её обнаружить. Но вот если ты часть НООСферы, то эта задержка вполне ощутима, потому что в бесконечном потоке информации она вовсе отсутствует. Всё, что я могла в ответ, — это открыть рот и издать звук «Аээээ». Для пущей картины не хватало, чтобы у меня слюна изо рта текла. Я всё равно ничего не поняла. — Не пытайся в это вникнуть. Ты человек, тебе свойственно не понимать такие вещи. Тем более ты даже не учёная. — А проще никак нельзя? — Проще некуда, солнышко. — Пиздец. А после, между нами повисла тишина. Она смотрела в тёмное облачное небо, а я на неё. И похоже сценарий в каком-то роде повторяется. Я и Мико на крыше, она задрала голову вверх видя то, что мне недоступно, а мой взгляд всё так же прикован к ней. Ну точнее к её копии. Чёрт. Но она же ничем не хуже её верно? Она тоже по-своему чувствует. И она сама говорила, что её сознание близко к нашему, просто оно имеет доступ к какой-то там НООСфере. Если ей физическую оболочку подкрутить, то считай такой же человек. Мысль приходит тихо, почти крадучись, и я не успеваю её отогнать. И от этой мысли не жарко и не холодно. А как-то... пусто и страшно. Потому что если это правда, то что мы будем делать? Она исчезнет, а я останусь. Или я умру, а она будет искать нового носителя. И никакого «долго и счастливо» не будет. Никогда. Неужто ты влюбилась дважды Райдэн? — Было бы здорово, — смеясь, произносит она. — Так ты это... в таких-то мыслях хотя бы сделай вид, что не шаришься. — Не могу. У меня такое странное ощущение. Так приятно, что ты задумалась об этом. Она закусила губу, как смущающаяся впервые влюблённая девчонка. Такая, которой едва стукнуло восемнадцать, и она перестала играть чужими чувствами, и сама наконец осознала, что не ледяная. — А мне стыдно за это. — Я знаю, — она отводит взгляд. — Потому что я не человек? — Потому что ты не она. По-честному, это ощущение, скорее всего, потому, что я слышу забытый голос и вижу лицо, ради которого готова голову сложить. А не потому, что именно Ты была рядом. — Да, это здравое рассуждение. Редкое явление от тебя, — она мягко смеется и подмигивает мне. — Да харош, — со смехом отвечаю я. Что-что, а издевательства она идеально переняла от Мико. — Слушай, а может, о тебе поговорим? Ну ты же как то существовала до меня и, пока мы были вместе, вне контекста Мико. Чего вот ты боишься, например? — Чего я боюсь? — переспрашивает она, будто впервые слышит это слово. — Ну да. Ты говорила, что не знаешь, твои это чувства или копия. А страх? Страх — это чувство. Ты чего-нибудь боишься? Она долго молчит. Так долго, что я начинаю думать — не ответит. А потом: — Я тебе уже говорила. Я смотрю на неё, а Она на горизонт. — Хоть убей не помню… — виновато признаюсь я. — Просто не дай Зоне забрать меня… — шёпотом повторила она свои слова, сказанные несколько месяцев назад. — Ты — аномалия, которая живёт в подземельях, которая является частью Зоны и ты боишься что она заберет тебя? — Глупо, да? — усмехаясь, отвечает она. — Но я не боюсь Зоны как места. Я боюсь... исчезнуть в ней. Перестать быть. Раствориться. Как те призраки, которых я... ну, ты поняла. — Ты их не убивала. Мы им помогали. — Помогала, — поправляя, соглашается она. — Но они всё равно исчезли. И я не знаю, что чувствуют, когда исчезают. Боль? Страх? Или просто пустоту? Никто в этом мире не может поделиться такими знаниями, ведь растворившийся теряет сознание и не попадает в НООСферу. Я достаю новую папиросу. Теперь-то я могу курить возле неё бесконечно. — Я тоже не знаю, — говорю честно. — Но скоро узнаю. Она смотрит на меня так пристально, до мурашек на коже. Не выдерживая давления, я просто трусливо отворачиваюсь. — Ты правда готова умереть? — А у меня есть выбор? — Был. Ты могла рискнуть. — Рискнуть её жизнью? — я качаю головой. — Нет. Это не выбор. Это даже не вариант. — А если бы она уже... — Она запинается. — Если бы ты знала наверняка, что Макото нет? Я замираю. Её вопрос бьёт прямо в сердце. Такого не может быть, я не хочу и мысли подобной допускать. Ведь иначе, всё мое путешествие простая бессмыслица. Скитания пьянчуги, чья дорога не имеет конца. — Зачем ты спрашиваешь? — Хочу понять. — Она не отводит взгляда. — Ты готова умереть за ту, кого, возможно, уже нет. Это... это называется любовь? — Это называется вина, — отвечаю жёстче, чем хотела бы. — Любовь тоже, но вина, наверное, больше. Она всё детство мне посвятила. Нянчилась со мной, как мамка, а теперь моя очередь. — Я не понимаю разницы. — Счастливая. Мы сидим молча. Минуту. Две. Пять. — А чего боишься ты? — спрашивает она наконец. — Ты тогда так и не рассказала. — Стать одной из них. — Я киваю в сторону, туда, где за корпусами бродят зомби. — Не смерти. Не боли. А того, что буду помнить. Что буду знать, кто я, и не смогу даже застрелиться. Буду шататься по закоулкам не в силах всё это остановить. — Это страшно, — соглашается она. — А ты? Что будешь делать, когда я... ну, когда меня не станет? Смоленцев сказал, что ты возможно умрёшь вместе со мной.. Она пожимает плечами. — Не знаю. Искать нового носителя, наверное. Или не искать. Может, просто лягу на дно и буду ждать, пока энергия кончится. Исчезну. Если и правда не пропаду вместе с тобой. — Звучит как план. — Хреновый план, — усмехается она моими словами. Зараза так точно спародировала мой тон, что я сама засмеялась. — Ты специально это сделала? — Что? — Говоришь, как я. — Да. Она улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда поджилки тряслись. И в этот раз — тоже трясутся. А может и правда внешность всего лишь оболочка и мы любим нечто другое? То что не доступно ни глазу, ни слуху, ни прикосновению руки. Что-то — нечто большее, чем мы сами. — Знаешь, что я поняла за всё это время? — говорит она. — Что? — Я не хочу быть ею. Твоей женой. Я не хочу занимать её место. Я усмехаюсь. Своевременное осознание, когда наша жизнь почти закончилась. — Я хочу быть собой,— она произносит это с таким усилием, будто вытаскивает из себя каждое слово. — Даже если я — просто аномалия. Просто ошибка эксперимента. Просто сгусток энергии, который случайно научился чувствовать. Я хочу быть собой. И чтобы люди или другие мне подобные могли увидеть меня. Не то, что я скопирую. Ветер стихает. Становится так тихо, что слышно, как где-то далеко потрескивает аномалия. — Ну я и вижу, — говорю я тихо. — Лжёшь. — Нет. Это правда. Я смотрю на неё. В её глаза, в которых действительно есть что-то своё. Не похожее ни на Мико, ни на одну её черту характера или привычку. Может, когда я наконец-то вспомнила её настоящую, сейчас я могу отличить, насколько хреновая же она актриса. Наконец-то мне доступно увидеть кого-то другого. Всего лишь девушку. Ту, что тащилась за мной через всю Зону. Ту, что выла от страха в подземельях, но всё равно шла дальше. Ту, что научилась смеяться моими шутками и злиться моими словами. — Ты не она. Ты — это ты. Я просто... не знаю, как тебя называть. Мико — это её имя. А ты? Она молчит, а после улыбается, пряча взгляд в тёмных пейзажах Зоны. — Я не знаю. Никогда не думала об этом. — Придумай. — Может, потом. Если будет время. — Будет, — говорю я. — Мы навсегда заперты в Зоне. Я всё равно вернусь сюда «доживать». — Зови меня так же. Мико. Мне нравится это имя. — Путаница будет, — пожимая плечами, говорю я. — Ну и пусть, — отвечает она, прикрывая глаза. — Ты так нежно произносишь это имя во сне. Неужели на всём белом свете может быть лишь одна Мико? — Тоже верно, — с лёгким смехом отвечаю я. — Ну Мико так Мико. Нечестно будет отнимать у тебя право выбирать имя. — Вот именно, — слегка игриво отвечает она. — Я буду тоже Мико. Не той самой, а просто Мико. Мы сидим на крыше, смотрим на мёртвый город, и я думаю о том, что через несколько часов надо будет идти. Искать Оазис среди руин. Молиться всем богам этого мира, чтобы артефакт оказался на том же месте из легенд. И чтобы по дороге не стать частью Зоны. — Слушай, — говорю я, — если бы мы выбрались... если бы всё было по-другому... — То что? — Может, мы бы придумали, как дать тебе тело. Она смеётся. Звонко, искренне, пытаясь пародировать смех Мико от моих глупых шуток. Но получается совсем иначе. С чуть большей хриплостью, как перед плачем. Совсем по-своему. А ей идёт. — Глупости какие. Это сказки. — Знаешь ли, всё наше приключение можно назвать сказкой. Кто же мне поверит в хоть одну историю? Если это случилось, то и дать тебе тело, наверное, возможно. — Ты вроде реалист, Райдэн. Что за чепу... — Эи, — мягко перебиваю её. — Всё-таки просто Эи. — Хорошо, Эи. Что за чепуху ты городишь? — Ты же знаешь, я говорю то, что думаю. — Иногда думать — не твоя сильная сторона. — Ага, — отвечаю я с улыбкой. — Но иногда это поднимает настроение. Даже тебе. Она кладёт голову мне на плечо. Легко, почти невесомо. Я не отстраняюсь и в ответ слышу её тихий смех. Надеюсь, тебе становится хоть немного легче. Ты всю дорогу меня поддерживала, хотя должна была лишь обеспечить моё выживание, а не стабильность моей черепушки. Ты не должна была вытирать мои сопли. — Спасибо, — шепчет она. — За что? — За то, что видишь. И видишь именно меня. Что же, мне снова нечего ей ответить. И как в прочие разы, оно и к лучшему.
