Связи и Разрывание Таковых

      Собрание стаи длится уже пятнадцать минут, когда Дерек останавливается посреди своего предложения и смотрит на дверь лофта. Питер уже повернул голову в ту же сторону, в его глазах виден незнакомый блеск; не в первый раз Дерек задается вопросом: то ли слух у Питера намного лучше его собственного, то ли здесь происходит нечто другое. Остальным требуется несколько секунд, чтобы осознать, куда устремлены глаза Дерека, и укушенные волки прерываются, склоняют головы набок почти как один, когда они наконец улавливают сердцебиение.       Слишком быстрое, слишком слабое, учащенное от стресса.       Стайлз.       Дерек встает и оказывается у двери до того, как Стайлз достигает лестничной площадки. Он открывает дверь и ждет, когда Стайлз появится в поле зрения. — Оу, — произносит Стайлз, и его запах разгорается разнообразием и полнотой: медовый виски, который, как думает Дерек, должен соответствовать его глазам, корица и душистый перец его матери, нотка чернил и бренди, унаследованные им от отца, нечто темно-серое и дикое — все это Стайлз. — Привет. Думаю, я должен был ожидать такого. — Он звучит так же потрепано, как и выглядит; прежде чем он собирается с мыслями, дарит Дереку вымотанную улыбку. — Я мешаю? Я просто хотел... пять минут. Это все, что мне нужно. Эм. И я один.       Дерек сдвигается в сторону — молчаливое «проходи»‎. Стайлз семенит мимо него, дергается, когда дверь закрывается, сохраняет невозмутимость, пока Дерек становится на полпути между Стайлзом и Питером. В комнате тишина. Стайлз не заходит дальше, стоит там с напряженной линией в плечах, играясь пальцами одной руки с торчащими нитками на подоле его худи, его глаза мечутся меж всеми, однако не задерживаются ни на ком конкретном. — Я не займу много времени, — говорит Стайлз, — но я хотел... все мы знаем, что я заключил сделку, — меняет темы разговора на середине потока, переходя сразу к делу. Глаза Дерека опускаются на руки Стайлза, наблюдают за ними, хмурясь, пока те дрожат. — Я хотел узнать, есть ли хоть какой-то шанс, что я по-прежнему могу проводить время со стаей. — Стайлз, — начинает Дерек, останавливается, затихает. Он смотрит на Скотта, который до сих пор пялится на Стайлза так, будто видит привидение. Может быть, он думает, так оно и есть. Может быть, все, что он может видеть, это то, как Ногицунэ вселилось в эту шкуру, эту плоть, и практически уничтожило их всех. Может быть, он смотрит на Стайлза и вспоминает ребенка, который бесстрашно дружил с ним. Может быть... здесь слишком много может быть и слишком много молчания.       Стайлз бросает взгляд на Скотта, только на секунду, затем обращает свое внимание к Дереку. — Я знаю, что это будет нелегко, но, может, мы могли бы организовать какое-то подобие собрания? Я, он и кто-то из вас? Чтобы, э... чтобы придумать какое-то расписание? Таймшер, что-то вроде этого?       Дерек бросает взгляд на Скотта снова, но Скотт, похоже, более чем рад позволить Дереку вести этот разговор. Уже не в первый раз Дереку хочется, чтобы кто-то другой — кто угодно, хоть Питер — был альфой, вместо этого ребенка, не имеющего ни малейшего понятия о том, что значит постоянное лидерство. Это должен быть Скотт, кто стоит лицом к лицу со Стайлзом, должен быть Скотт, кто придумывает какой-нибудь ответ на поистине безумное предложение Стайлза, должен быть Скотт, кто чувствует себя нелепо, пока все смотрят.       Дерек сжимает переносицу, говорит: — Мы не будем организовывать таймшер для тебя, Стайлз. — Чувак, — отвечает Стайлз, — я думаю, что мы, типа, должны. На данном этапе. Вы моя стая, я хочу проводить время с вами, но я должен проводить его с ним. Вот. Либо мы работаем над расписанием, либо вам придется быть согласными позволить ему быть рядом чаще с... — Ему? Быть рядом чаще? Стайлз, Оно убило членов нашей стаи, — преподносит Дерек. — Ты забыл об этом? Ты забыл, что Оно почти убило всех нас?       Скорбное выражение на лице Стайлза сменяется ровным безразличием. Дереку больно видеть это; Стайлз начал скрывать свои мысли от стаи — от Дерека — только после того, как отделился от Ногицунэ. — Нет, — произносит Стайлз. — Не забыл. Но если вы не позволите ему ошиваться рядом с вами, тогда и я не могу быть рядом с вами тоже. До тех пор, пока мы не придем к какому-то соглашению, я полагаю, что... — он останавливается тут, его взгляд переходит с Дерека, чтобы мельком задержаться на Питере и еще более мельком — на Лидии. — Я полагаю, что однажды мы с вами столкнемся.       Он уходит до того, как кто-нибудь успевает подумать остановить его.

***

— Ты знал, что они просто не примут это, — говорит Рис. Ногицунэ, названный в честь своего последнего сосуда, поскольку Стайлз не собирается звать его «Оно»‎ или «лисом»‎, как остальные, и слишком странно думать о нем, как о еще одном Стайлзе, валяется на кровати Стайлза, его глаза прикованы к Стайлзу, практически слишком задумчивые.       Стайлз фыркает. — Я надеялся, что они будут достаточно умны, чтоб понять, что это единственное, что имеет смысл, если они по-прежнему...       Он не заканчивает мысль — если они по-прежнему хотят меня, — потому что очевидно: они не хотят. Стайлз заслуживает это, действительно заслуживает. Даже до того, как Рис овладел им, Стайлз был наименее продуктивным членом стаи, слишком уязвимым, чтобы сделать большее, чем ранить себя в схватке, слишком медленным, чтобы хоть что-то изменить, слишком человеком, чтобы помочь. Он может проводить расследования вместе с лучшими из них, и он не раз спасал большинство из них, однако, в первую очередь, это его вина, что Скотта вообще укусили. Его бесконечное любопытство и неудержимое стремление — вещи, за которые его порицали, но так и не потрудились удержать под контролем, — и посмотрите, к чему это их всех привело.       Рис, однако, смещается, на коленках подползает по кровати, чтобы обвиться руками вокруг талии Стайлза, уложить подбородок Стайлзу на плечо. — Ты единственный смышленый в стае посредственных волков и неудачников, — говорит Рис, — и если они не могут вынуть головы из своих коллективных задниц, что ж, забудь про них.       Он проводит носом по шее Стайлза, глубоко вдыхая. Стайлз может лишь догадаться, что тот чувствует: ненависть к себе, отвращение, небольшое волнение, запах пропадающих стайных связей.       Прошло три недели с тех пор, как Стайлз общался со стаей, как компанией, больше десяти минут, и он достаточно умен, чтобы понять, что таков был план Риса с того момента, как они заключили сделку. Рис хочет Стайлза, хочет его в качестве партнера по преступлениям, сообщника, товарища-трикстера, мужа-убийцы, поэтому изолировать Стайлза от всех, кто мог помешать ему войти в эти роли, было бы первым шагом любого умного ногицунэ. Это логично, это то, что бы он сделал на месте Риса, и он говорил об этом остальным, но те не слушают — или же им плевать.       Три недели — не так уж и долго, однако Стайлз уже привык иметь стайные связи, привык опираться на чувство того, что все остальные рядом, даже когда те не слушают его или не доверяют ему, или (порой) даже не помнят, что он существует. Без их негласного признания, без незначительной отметки запахом, которые он получает от Скотта и Лидии, и по случаю, когда те рядом, Питера и Дерека, становится все труднее и труднее держаться за них и не принимать связь, что предлагает Рис.       В конце концов, разделиться пополам было решением Стайлза, однако это причинило боль так сильно, так глубоко, что, если бы не стайные узы, он бы немедленно взмолился Рису, чтобы тот вернулся. Сейчас те же стайные связи исчезают, и Стайлз становится все ближе и ближе к тому, чтобы просто... сдаться. Отдаться.       И Рис чувствует это.       Зубы царапают шею Стайлза. Он склоняет голову, выпускает судорожный вздох, когда Рис засасывает кожу, посасывает синяк прямо над точкой пульса Стайлза. — Драгоценный, — шепчет Рис таким тоном голоса, что Стайлз никогда и не знал, что такой мог выходить из его же горла: грязным, собственническим и отягощенным желанием. — Я хочу тебя, Стайлз. Я приму то, что они никогда не смогли бы, и сделаю это с радостью. Я хочу всего тебя, каждую часть тебя, навсегда и навечно.       Дело в том, что Рис и не врет — и Стайлз знает об этом до мозга костей. Рис знает каждую правду, что скрывает Стайлз: как он находит трудным испытывать почти ничего к другим людям; как он полагается на моральный компас Скотта и неведение его отца, чтобы заземлить себя; что он никогда не любил Лидию, однако использовал ее в качестве удобного прикрытия; что он в основном соответствует определению социопата по DSM и скрывает это своими беспорядочными размахиваниями конечностей и болтовней; что он так отчаянно хочет быть хорошим; что он помнит все, что делал Рис, пока они делили одно и то же тело, и что ему нравилось это — власть, игры, победа, когда все ловушки и уловки сходились.       Стайлз тоже знает все о Рисе, потому что Рис оставлял себя открытым, когда он окунался в глубины того, что заставляет Стайлза «тикать», и Стайлз был заинтригован, хотел узнать все о существе, что овладело им. Стайлз знает, что Ногицунэ столетиями искало пару, знает, что последние шестьдесят пять лет Оно было заключено в Неметоне, который практически свел его с ума, знает, как отвратительны ему все те, кто вызывал его, а после пытался бежать от последствий этих вызываний, знает, каково это — выпивать боль и оставлять за собой хаос, знает, насколько его аппетит к раздору ненасытен, однако его любопытство — тоже.       Рис играется с пуговицей на джинсах Стайлза, вытягивая Стайлза из его мыслей. Это предложение, такое, которое Стайлз с отчаянием хочет принять, однако он кладет свою руку на руку Риса, останавливает ее. — Не сейчас, — говорит он, поскольку знает, насколько это действительно неизбежно. — Я должен дать им шанс. — Ты уже дал им три недели достойных шансов, — отзывается Рис. — Сколько еще это займет?       Стайлз выдыхает, переплетает пальцы с пальцами Риса. — Не знаю, — отвечает он. Недолго, думает он.

***

      Стая расходится в ранние утренние часы, никаких выводов и вовсе не сделано, и после ухода Стайлза остаток их вечера-за-пиццей-и-фильмами проходит в напряжении. Дерек направляется на кухню сварганить кофе. Кофеин не действует на него, однако вкус успокаивает, а тепло — утешает. Только когда кофе в кофейнике наполовину сварился, он понимает, что Питер сидит за кухонным столом.       Дерек заканчивает возню со своей чашкой, наливает и Питеру и присоединяется к своему дяде за стол. — Ну давай, — наконец произносит он. — Я знаю, что ты хочешь что-то сказать.       Питер откидывается на стуле, обхватив руками кружку, и на его лице появляется более открыто-внимательное выражение, чем Дереку обычно позволено видеть. — Нам стоит рассмотреть предложение Стайлза, — говорит Питер. Дерек открывает рот, чтобы возразить; Питер выставляет два пальца, говорит: — Дай мне сказать, Дерек.       Губа Дерека кривится, но он закрывает рот, кивает, чтобы Питер продолжал. — Если Стайлз не проводит время с нами, то он проводит его только с Ним, — Питер говорит резко. — И как долго, по-твоему, Стайлз будет цепляться за нас, если мы не даем ему того, за что можно цепляться?       Дерек выдыхает через нос. — О чем ты, Питер. — Они со Скоттом и Лидией могут быть друзьями, но Скотт уже отдалился еще до одержимости, а Лидия слышит, как умирает Эллисон, каждый раз, когда она находится в одной комнате со Стайлзом. Единственная настоящая связь Стайлза с нами — всеми нами — это его стайные узы, и я полагаю, что Ногицунэ разорвал их наполовину в клочья, — объясняет Питер. — Никто не предпринимает никаких усилий, чтобы восстановить их. По факту, поскольку мы не проводим со Стайлзом никакого времени, они, вероятно, еще больше угасают. Как думаешь, что произойдет, когда они полностью исчезнут, и единственная связь, которая у него останется, — это связь с Ногицунэ, который считает Стайлза своей идеальной парой? — Парой? — повторяет Дерек, удивленный до неверия.       Питер цокает языком. — Стайлз, выражаясь мягко и искренне, морально неоднозначен. Он мстительный, злобный, хитрый маленький засранец, который является лучшим, что случилось со стаей Хейлов за последние десятки лет, потому что он обладает всеми лучшими качествами волка и при этом носит человеческую шкуру. Он предан до мозга костей, защищает тех, кого считает своими, и достаточно умен, чтобы выжить практически в любой ситуации, с которой столкнется. Он достаточно самосознателен, чтобы отказаться от укуса — дважды, могу добавить, — и даже Дитон начинает верить в то, что тот может быть немного более волшебным, чем мы подозреваем. Так что да, парой.       Дерек не совсем уверен, как разобраться во всем, что Питер только что выложил на стол. Хотя, чем дольше он думает об этом, тем больше он понимает, что Питер не ошибается. Ни в чем из этого. — Мы должны укрепить связи, — говорит Дерек. — Мы не можем позволить Ему забрать Стайлза; даже если ты решишь остаться, стае Скотта нужен кто-то вроде него.       Бровь Питера приподнимается, когда Дерек зовет это стаей Скотта, но не указывает на формулировку Дерека. — Мы пока можем начать с нас, — предлагает Питер, — и работать над остальными. Даже одной или двух сильных связей будет достаточно, чтобы удержать его еще на некоторое время, если еще не слишком поздно. Но не смей, — добавляет он, наклоняясь вперед, встречаясь с глазами Дерека, — думать, что это будет легко. Нет сомнений, что Ногицунэ узнает, что именно мы делаем. У Него появятся планы против нас, а также будет больше времени со Стайлзом.       Дерек смотрит в ответ на дядю, чувствует что-то похожее на жажду крови приближающейся охоты, которая начинает стучать у него в венах. — Но и Стайлз узнает, что мы делаем, — говорит он.       Питер широко ухмыляется ему — дикое выражение, полное зубов, но это выражение не совсем достигает его глаз. Когда его глаза вспыхивают бета-синим сиянием, он все еще выглядит немного обеспокоенным.

***

      Срабатывает будильник. Стайлз болезненно стонет, зарывается лицом в горло Риса, бормочет: — Сделай так, чтобы это прекратилось.       Руки вокруг него напрягаются, затем одна шевелится, нащупывает телефон, в итоге попадает в нужное место, чтобы отключить приложение. — Спасибо. — Конечно, — отзывается Рис. Он прижимается губами к голове Стайлза, двигает бедрами, сталкивая свою эрекцию с эрекцией Стайлза. — У меня есть идея, — говорит он.       Стайлз фыркает, не в силах сдержаться, и поднимает взгляд на Риса. Все еще странно смотреть на Ногицунэ в его теле — его, в том, которое со всеми шрамами, сломанными костями, напоминаниями о жизни, которую вел Стайлз, но которое теперь не имеет никаких физических доказательств его собственного, чтобы показать итог. Да и похоже это немного на мастурбацию: знать, что стояк, к которому он прижат, в точности соответствует его собственному; видеть собственные губы и хотеть поцеловать их; видеть собственную кожу и хотеть прикоснуться к ней.       Однако это немного успокаивает. Сколько бы Стайлз ни шутил о том, что ему невтерпеж переспать, сколько бы ни позволял всем думать, что он одержим сексом, на самом деле он никогда не хотел быть настолько близким с другим человеком. Он просто не доверяет никому в достаточной мере, испытывает легкую тошноту при мысли о том, чтобы оказаться внутри чужого тела или принять кого-то в свое собственное. С Рисом все иначе. Они провели несколько недель погруженными в сознания друг друга, а теперь Рис носит шкуру Стайлза, плоть, которую он уже знает, с которой ему комфортно, поскольку это единственное тело, с которым ему когда-либо было комфортно. — Эй, — зовет Рис, подушечки его пальцев пробегаются по боку Стайлза, кожей к коже. — Куда ты ушел, Стайлз? — Никуда, — отвечает Стайлз. Он протягивает руку, нерешительно скользит ею по щеке Риса, ожидая, что наступит неприятие. Оно не наступает. Стайлз выпускает вздох, притягивает голову Риса, чтобы прижать их лбы друг к другу. — Что, если я пойду в школу вместо тебя? — предлагает Рис, ухмыляясь, пока двое разделяют дыхание. — Ты можешь побольше поспать, а я могу... — Устраивать хаос и мешать мне проводить время с моей стаей? — заканчивает Стайлз. Он размышляет об этом долю секунды, так сильно хочет сказать «да». Он так устал, и все болит так, словно он заболел гриппом, за исключением того, что это кажется неестественным, не похожим на то, что двенадцать часов сна и полбутылки NyQuil могли бы исправить ситуацию. — Что со мной не так? — Разрывание связей, если бы мне пришлось предположить, — мягко говорит Рис. — Помню, какими они были, когда я был в тебе. — И Стайлз стонет от этого похотливого взгляда, стонет вновь (уже по-другому), когда пальцы Риса впиваются ниже линии пижамы Стайлза. — Полагаю, что они начинают исчезать настолько, что ты это замечаешь. — Они исчезнут быстрее, если я не буду в школе со своей стаей, — замечает Стайлз. — Я бы чувствовал себя лучше, если бы общался с ними.       Рис вздыхает, говорит: — Ты перестанешь чувствовать себя так, когда они исчезнут. И ты действительно уверен, что они захотят с тобой говорить? — Это не звучит прямо или резко, больше похоже на то, что он пытается уговорить Стайлза подумать, но потом он двигается настолько, чтобы прикусить засос, который оставил на горле Стайлза прошлой ночью.       Стайлз резко уклоняется, прежде чем берет себя в руки, старается не замечать то, как этот кратковременный всплеск боли, чего-то осязаемого, чего-то реального, посреди всей фантомной ноющей и острой боли, протекает через его организм и направляется прямиком в член. — Черт, — произносит он. — Тебе придется уйти. Я ни хрена на свете не смогу спрятать это. — А ты хочешь это спрятать? — спрашивает Рис, ухмыляясь, когда Стайлз поднимает на него глаза. — Ты мог бы дать им всем увидеть, где именно мы стоим, намекнуть им, куда мы движемся, м-м? — Злой, — говорит Стайлз, шлепая Риса.       Рис лишь облизывает свои губы, отвечая: — Таким я тебе и нравлюсь, Стайлз. Теперь же дай мне разрешение пойти в школу и посмотреть, какие проблемы я могу устроить.       Стайлз улыбается Рису, ничего не может с собой поделать, и кивает. — Я не должен чувствовать связи настолько сильно, — говорит Стайлз, отчасти предполагая. — Почему я могу? Почему влияет на меня так, будто я рожденный перевертыш, а не просто обычный человек? — Ты немного больше, чем обычный человек, — отвечает Рис, пробегаясь рукой по боку Стайлза, когда он встает, укладывает Стайлз обратно под одеяло. — Дитон однажды назвал тебя искрой, помнишь? Искры имеют способность формировать связи так же активно, как любой рожденный перевертыш. — Но что значит быть искрой? — задает вопрос Стайлз. Он хочет встать, хочет расспросить Риса обо всей информации, которой Рис может обладать, однако ему сейчас тепло и так уютно, и его тело воспевает с такой злобной болью, что все, о чем он может думать, — это вернуться в сон, чтобы ему не пришлось ее чувствовать. — Расскажешь мне?       Рис склоняется, скользяще проводит губами по губам Стайлза, прослеживает языком изгиб уха Стайлза. — Я расскажу тебе все. Но позже, Стайлз. Отдыхай.       Стайлз закрывает глаза, слегка мычит, снова засыпает еще до того, как Рис успевает покинуть комнату.

***

      Дерек приостанавливает свой путь на дереве возле дома Стайлза, слушает. Он слышит только одно сердцебиение, поэтому открывает окно Стайлза, забирается в комнату и задерживает взгляд на комочке на кровати. Вообще, он никогда раньше не видел, как спят ногицунэ; быть может, это из-за того, что Оно в шкуре Стайлза, однако Оно выглядит очень человечным.       Очень слабым.       Он думал, что Оно могло почувствовать его присутствие, проснуться или же отреагировать как-то, но когда проходит пять минут и ничего не меняется, он прокашливается. Громко.       Из-под одеяла с замутненными глазами и в форме Стайлза выныривает лис с растрепанными волосами, замирает, когда Оно видит его. — Я подумал, что мы могли бы поговорить, пока Стайлз в школе, — говорит Дерек. — Я быстро, не волнуйся; я не хочу проводить с тобой больше времени, чем, как я представляю, ты хочешь провести со мной. — Ты не... Дерек, это я, — произносит Оно. — Рис... он пошел в школу за меня, чтобы я мог поспать.       Дерек сощуривает глаза, позволяет своим зубам показаться. — Я не верю тебе, — говорит он, — и не поверю. Так что побереги дыхание и дай мне сказать то, ради чего я сюда пришел.       Оно смотрит на него, лишь достаточно долго, чтобы Дерек задался вопросом, а не может ли это и быть Стайлзом, однако тогда Его взгляд становится жестче, и Оно скрещивает руки на груди. — Ладно, — отвечает Оно. — Как угодно. Что ты хочешь. — Мы знаем, что ты делаешь, — начинает Дерек. — Ты пытаешься изолировать Стайлза, чтобы у него не было никакого другого выбора, кроме как сказать тебе да. И я здесь, чтобы сказать тебе, что это не сработает. — Стайлз, — говорит Оно, и тон Его насмехающийся, почти самоироничный, — не проводил никакого значительного времени со стаей три недели. Когда он предложил изменить это, вы сказали ему нет. Немного тяжело сохранять стайные связи без стаи, Дерек.       Дерек рычит, не может сдержать мгновенный ответ, поскольку это существо не имеет права произносить его имя, никакого. Его глаза вспыхивают голубым мерцанием, он чувствует это так же, как чувствует, как когти начинают выглядывать сквозь кончики его пальцев, готовые и отчаянно нуждающиеся выйти наружу, разорвать существо перед ним на части. Он борется за контроль над собой, за каждый его сантиметр, и его хватает, чтобы сказать: «Не зови меня Дереком, будто знаешь меня», — прежде чем ему только и останется, что удерживать клыки от появления. — Хорошо, Бета Хейл, — говорит Оно, и... Дерек ни разу раньше не видел этой специфической презрительной ухмылки на лице Стайлза... она... честно говоря, немного пугающая, немного нервирующая. — Должен сказать, с таким-то отношением я не знаю, как ты убедишь Стайлза, что хочешь, чтобы он остался. — Оно задумчиво наклоняет голову, говорит спустя незначительную секунду: — Питер. Питер поговорил с тобой, не так ли. И вот ты здесь, пытаешься удержать самого человечного члена стаи, что привязан к ней, поскольку Питер считает это хорошей идеей. Как ты считаешь? — Я ни за что и никогда не позволю тебе убедить Стайлза, что лучший для него вариант — стать тебе парой, — отзывается Дерек. — Не тогда, когда он часть моей стаи.       Оно смеется; неожиданный, резкий и откровенно горький звук пугает Дерека. — Твоей стаи? Когда тебя даже нет рядом половину времени? Когда каждый сантиметр тебя вибрирует от нужды уйти? Когда ты с самого начала никогда не хотел возвращаться в Бейкон Хиллс? Хорошая попытка, Бета Хейл, но попробуй снова. — Тогда стаи его лучшего друга, — говорит Дерек. — Его стаи. Ему место здесь, с нами, не с тобой, и если потребуется каждый из... — Но здесь только ты один, — произносит Оно, перебивая Дерека. — И это даже не было твоей идеей. Где все остальные из них?       Дерек сужает глаза, чувствует, как что-то шевелится в животе. Что-то только что ушло безвозвратно, непоправимо неправильно, и он не знает, что это. — В школе, — медленно говорит Дерек. — Со Стайлзом. Не нужна вся стая, чтобы сказать тебе, что мы знаем, что ты делаешь. — Нет, — говорит Оно. — Нет, не нужна. Питер! — зовет Оно, заставляя Дерека вздрогнуть. — Прекрати таиться и иди, черт возьми, сюда.       Спустя момент Питер появляется у окна, перелезает внутрь и встает плечом к плечу с Дереком. Дерек наблюдает за тем, как Питер изучает Ногицунэ, и в неверии роняет челюсть, когда глаза Питера смягчаются, и тот спрашивает: — Стайлз. Хорошо себя чувствуешь?       Оно... нет, этого не может быть, это же... нет. — Уставшим, — говорит Стайлз. — Смутно болезненным. Рис говорит, что это разрывание связей, поэтому он пошел в школу за меня. — И довольно плохо, что тебе все равно, что он там делает, будучи в твоей шкуре? — спрашивает Питер скептически. Однако он перемещается, пока говорит это, садится на кровать и закидывает одну руку вокруг плеч Стайлза, притягивая Стайлза ближе к своему боку и беря одну ладонь Стайлза в свою.       Глаза Дерека обращаются к этому — образу длинных, тонких пальцев Стайлза, крепко сжатых в пальцах Питера, тому, как Стайлз кажется таким бледным, таким дрожащим, а Питер — таким непоколебимым по сравнению с ним. Он отрывает свое внимание от их рук как раз вовремя, чтобы увидеть это — увидеть, как Стайлз вжимается лицом в шею Питера, испускает глубокий вздох облегчения и расслабляется, когда Питер начинает вытягивать боль; его руки чернеют. — Приятное ощущение, — бубнит Стайлз. — Спасибо. — Тебе не нужно благодарить меня, — говорит Питер. — Мы стая, это то, что делает стая. А сейчас. Я не обращаю внимания на засос на твоей шее, и мы оба не обращаем внимания на то, какой же глупый мой дорогой племянник, и ты пробуешь снова заснуть. Понятно? — Любитель покомандовать, — произносит Стайлз, однако звучит это так, словно он уже наполовину спит. — Просто... не будь жутким. Окей?       Питер укладывает его обратно; он по-прежнему вытягивает боль из Стайлза, боже. — Извини, — говорит Питер, — ты вообще знаком со мной? Жуткость — мое второе имя.       От Стайлза исходит небольшое хмыканье, но нет никаких вербальных ответов. Моментом позже его сердцебиение успокаивается: он спит. — Как я мог не понять? — спрашивает Дерек. Он садится на стул у стола до того, как его колени подкосятся; он чувствует, как шок с силой обрушивается на него сейчас, когда Стайлз спит. — Как мог... Он сказал, что он Стайлз, а я не поверил ему. Как это вообще возможно? — Ты уже был настороже, — говорит Питер достаточно громко, чтобы Дерек услышал, но не настолько громко, чтобы потревожить Стайлза. — Они делят одно тело, одни манеры, один запах. Ты ожидал, что Стайлз будет в школе, ожидал, что это окажется Ногицунэ; ты действовал уместно, исходя из этих соображений.       Дерек качает головой, снова говорит: — Он сказал мне, что он Стайлз. — Он чувствует себя таким идиотом. — Перестань жалеть себя и подойди помочь мне вытянуть его боль, — говорит Питер. — Загладь вину за свою ошибку.       Это привлекает внимание Дерека. Стайлз не должен чувствовать ничего, что хоть отдаленно приближалось бы к болевому порогу Питера, когда тот вытягивал боль; однако вены на руках Питера до сих пор черные, а линии вокруг рта и глаз напряжены. Дерек пододвигается на стуле, кладет руку на лодыжку Стайлза, начинает вытягивать боль и почти теряет сознание. — Думаю, Дитон, должно быть, прав насчет того, что Стайлз владеет каким-то типом магии, — делится Питер. — Ни один нормальный человек не чувствовал бы такой боли от разрывания связей.       Питер прав. Подобное можно сравнить с тем, что чувствовал Дерек во время пожара, потеряв почти всю семью в одно мгновение. Это настоящее отсечение стайных связей, растянутое до максимальной агонии, и тот факт, что Стайлз все еще тянется к ним вместо того, чтобы отрезать себя от уз, что причиняют ему такую пытку, говорит все об их человеке.       Дерек смотрит на Питера. — Мы не можем потерять его, — говорит он. — Мы не можем дать ему повод остаться, — отвечает Питер. — Не тогда, когда он чувствует себя вот так бог знает как долго. Если он будет продолжать держаться, это сведет его с ума. — У него есть одна связь, — произносит Дерек, опуская глаза к тому синяку у Стайлза на шее. — Он останется в здравом уме настолько, чтобы мы могли бороться за него.       Питер ждет, пока Дерек взглянет на него, чтобы сказать: — Наступает момент, когда, возможно, лучше будет отпустить.       Дерек ахает в удивлении. — Это ты же... прошлой ночью ты сказал... — Я не знал, как сильно ему было больно прошлой ночью, — говорит Питер, когда становится ясно, что Дерек просто не может найти слов. — Держать его привязанным к ним, пока те ведут себя так... это жестоко, Дерек, на таком уровне, что ни ты, ни я не должны с готовностью принуждать. И да, боль прекратится, если связи станут достаточно сильными, чтобы противостоять разрыву, но... как твоя связь со Стайлзом?       Дерек убирает руку от Стайлза, закрывает глаза и перебивает связи. Те, что с Питером и Корой, плотные, полные крови и тяжелые от трагедии, а та, что со Скоттом, как с его альфой, громко бьется. Связь с Лидией поет, будто скрежет закрывающейся двери в заброшенном здании, с Айзеком светится с острыми гранями серебра, которое, несомненно, отражает его привязанность к Арджент, также есть только зарождающаяся связь с Кирой, а связь с Джексоном — тонкая и легкая при расстоянии.       Он не может найти свою связь со Стайлзом.       Дерек тянется глубже, отчаянно выискивая красную нить, которая всегда олицетворяла для него Стайлза: красная от страсти, от крови, от сдержанных обещаний, любимых цветов и огня, от самопожертвования, доверия и уважения. Когда-то она была толстой, крепко сплетенной, якорем, когда Дерек дрейфовал, спасительным кругом, когда Дерек обнаружил, что тонет.       Ничего. Ее нет. Она исчезла.       Открыв глаза, он пялится на Питера. У него нет слов, поэтому Дерек просто качает головой.       Питер опускает взгляд на Стайлза, выпускает долгий глубокий вздох, берется за Стайлза лишь чуточку крепче.       Дерек убегает.

***

      Когда Стайлз выходит из-под одеяла, на улице темно. Его окно открыто, поэтому в спальне витает свежесть воздуха, но Стайлзу кажется, что он до сих пор может чувствовать запах Питера. — Твой волк ушел всего час назад, — говорит Рис. Он устраивается на кровати рядом со Стайлзом, наклоняется и потирается щекой о щеку Стайлза, покусывает Стайлза за горло, когда Стайлз поднимает подбородок в немом требовании. — Кажется, он не очень хотел уходить. — Ага, — произносит Стайлз. Он зевает, трет глаза. — Погоди. Почему ты назвал его моим волком?       Рис цыкает, перетаскивает Стайлз в вертикальное положение и на свои колени, засовывает руки под футболку Стайлза и вытягивает боль. Оба вздрагивают; Стайлз практически рушится в лишающее чувств облегчение, откидывая голову назад и кладя ее на плечо Риса. Рис под ним подрагивает, дыхание вырывается из его рта быстрее, а член под задом Стайлза твердеет. — Такого не ощущаешь, когда волки, — Стайлз начинает говорить, но вынужден остановиться, когда по его позвоночнику пробегает ручеек чего-то, что живет в этот момент, когда боль превращается в наслаждение. — Господи, черт, — стонет он, шевелясь неустойчиво и теряя мысли.       Рис, похоже, не в лучшем состоянии; он даже не пользуется преимуществом того, что Стайлз выведен из равновесия. Его руки хватаются за бедра Стайлза, рот тяжело выпускает горячее дыхание у горла Стайлза вместо того, чтобы осыпать маленькими покусывающими поцелуями, полными зубов и языка, поперек его плеч. — Они не питаются ею так, как питаемся мы, — говорит Рис. — Они ликвидируют ее. — Мы не... — Стайлз ахает, не может сдержаться, когда он ведет руку к своему члену, сдавливает и выпускает стон. — Я не питаюсь. Не питаюсь и сейчас.       Рис толкается в Стайлза, его когти становятся острыми, как у лиса, пока они впиваются в Стайлза. Они прорывают кожу, заставляют маленькие проколы наливаться кровью, уступают его пальцам, чтобы те скользили, образовывали новые царапины. Наплыв боли ударяет обоим в головы, вынуждает Риса низко и гортанно зарычать. — Связаны, — собирается он с мыслями, дабы объяснить. — Достаточно связаны для этого. Хочешь больше?       Стайлз должен сказать «нет», должен сдерживаться, однако понимает, что говорит: — Господи, да... пожалуйста, Рис.       Это ошеломляюще. Это все, что Стайлз может чувствовать, все, что может ощущать на языке, и он может, о, с такой легкостью представить жизнь этого, того, как сие заставляет его чувствовать себя: свободным от социальных норм, не беспокоящимся ни о чем, за исключением Риса и следующей дозы этого удовольствия. То, как он чувствует себя, слишком приятно, всепоглощающе, и что такое моральный компас, которого у него никогда не было, перед лицом чего-то такого же вездесущего и бесконечного, как боль? Им даже не нужно причинять ее — просто находить ее, упиваться ею, но Рис впивается глубже, и свежесть, жестокость того, что это все из-за них, сильно бьет. — Питер не мой волк, — говорит Стайлз тонким голосом, вскидывая бедра в поисках фрикций. Ему до жути хочется большего, однако он ощущает себя невесомым, плавающим в ощущении легкого физического общества, которого он никогда раньше не испытывал. — Единственный, кому не все равно, — говорит Рис, зарываясь лицом в изгиб шеи Стайлза. — Единственный, с кем мне нужно бороться, чтобы удержать тебя.       Стайлз кончает с низким звуком, которому почти тут же вторит Рис, порыкивая. Запах возбуждения и оргазма достаточно сильный, чтобы пойти Стайлзу в голову, заставляя его вжаться в беспорядок, который устроил Рис под ним. Он поворачивается в объятии Риса, игнорирует сперму в собственных штанах, устало касается носом подбородка Риса, поскольку внезапное отсутствие... еды, как он думает, оставляет его с легким головокружением и пересохшим ртом. — Не борись, — говорит Стайлз и зевает. — Не с Питером. Он умный, он поймет, когда над ним одерживают победу. — И когда же над ним одержат победу, Стайлз? — спрашивает Рис.       Стайлз отпускает смешок, пока он снова зевает. — Ты же знаешь, у меня нет шансов, — отвечает он, — не после... не сейчас.       Рис хмыкает, прижимаясь к Стайлзу. — Мне нравится, как это звучит, — шепчет он.

***

      Дерек провел всю ночь, сидя на полу в гостиной своего старого дома, пытаясь придумать способ, как исправить колоссальную ошибку, которую совершил накануне. Он был один — к счастью; как он вообще мог смотреть кому-либо в лицо сейчас? — но за час до рассвета Скотт добирается до его дома, оповещая о своем присутствии тяжелой походкой и хрустящими под ногами сучками и ветками. Он поднимается на крыльцо медленно, давая Дереку шанс крикнуть ему, чтобы тот уходил. Дерек не кричит, так что Скотт входит внутрь, садится рядом с ним, спиной и головой облокачиваясь о стену, пялясь в потолок.       Скотт ничего не говорит, не очень долго, лишь до тех пор, пока не проходит полчаса после того, как их сердцебиения поравнялись, а их дыхания вошли в единый ритм. Дерек глубоко погружен в свои мысли, почти забыв о присутствии своего альфы; голос Скотта заставляет его вздрогнуть. — Питер позвонил мне сразу после того, как ушел... после того, как вернулся в лофт, — говорит Скотт, — и не увидел тебя там. Я зашел к нему после школы вместе с Лидией, поговорил с ним. — Скотт делает глубокий вдох, поднимает настоящую причину своего визита. — Питер сказал, что ты больше не чувствуешь стайную связь со Стайлзом. Сказал, что она оборвалась вчера.       Дерек пожимает плечами. — Возможно, так и было. — В этом коротком ответе содержится целая гора агонии; он знает, как звучит, но не может потрудиться побеспокоиться об этом.       Он волк от рождения, Хейл, бывший альфа. Дерек должен был понять, что что-то не так с его связью со Стайлзом задолго до того, как та исчезла... но он не понял. Не понял и не смог определить, пока не стало слишком поздно. Он облажался во многих отношениях, но эта ошибка причиняет боль такую, с которой он не знаком.       Скотт стукается плечом о плечо Дерека, не обращает внимания на секундное вздрагивание, которое Дерек дает в ответ. — Я проверил его связи, когда Питер рассказал мне, — рассказывает Скотт. — Они пропали, все, кроме тех, что связаны с Питером и Лидией. — Это притягивает внимание Дерека, вынуждает его поднять взгляд с пола и вперить изумленные глаза в Скотта. Скотт кивает, мрачный и с красным свечением в глазах. — Наша разорвалась несколько часов назад. Я не могу... Стайлз больше не в... Я больше не его альфа. — Значит, уже слишком поздно, — говорит Дерек. — Мы потеряли его. — Нет, — произносит Скотт. — Мы можем это исправить. Мы можем...       Он прерывается, когда Дерек резко встает на ноги, швыряет кусок древесины в стену, смотрит, как она пробивается сквозь гипсокартон, прежде чем расщепиться. — Нет, — говорит Дерек, практически крича. — Не можем. Слишком поздно, Скотт. Стайлз пытался, он обращался к нам за помощью три недели, а мы бросили его. Мы уничтожили его связи, не дали ему никакого выбора, сыграли прямо на руку этому треклятому демону пустоты, и теперь у него есть Стайлз, а у нас... у нас нет ничего.       Скотт встает, протягивает руку. Дерек отодвигается, уходит от прикосновения Скотта, даже когда Скотт отвечает: — Нам нельзя сдаваться, Дерек. Мы не можем просто позволить Ему выиграть. Стайлз бы хотел...       Дерек откидывает голову назад, воет, когда чувствует, как очередной отголосок той утерянной связи прорывается сквозь него.       Он даже не знал, что она пропала. — Мы должны попробовать, — говорит Скотт, когда последние остатки воя растворяются. — Должны? — спрашивает Дерек, теперь так же горько, как звучал вчера Стайлз, так же насмешливо и язвительно. Он удивлялся, как Стайлз вообще может дышать через это чувство; сейчас же он начинает понимать, что это очень легко: слишком легко позволить ненависти пузыриться через фонтаны негодования и гнева. — С чего бы ему хотеть сохранять с тобой связь, Скотт? Ты винишь его во всем с тех пор, как пошел с ним в лес и был укушен Питером, а он только и делал, что пытался тебя защитить. Он пытался защитить нас всех, он пролил кровь за нас, и что мы дали ему взамен? Что? Ну?       Приоткрыв губы, Скотт смотрит в шоке. — Дерек, — шепчет он. — Ты... так вот, что действительно думаешь? — Я думаю, что ты пользовался им на протяжении многих лет, — выплевывает Дерек. — Все мы, но ты был хуже нас всех. Стоит ли удивляться, что он избавился от тебя сразу же, как только у него появился лучший вариант? Ты никогда не ставил его на первое место, ни разу. Сначала это была Эллисон, потом Айзек, затем Кира — ты отбрасывал его ради каждого из них, ожидал, что он сможет выжить без тебя, но после бросал бы все, как только ты вызывал его. Ты доверился Арджентам больше, чем ему; ты бы предпочел есть с людьми, что убивали наш вид, чем спасти его, когда он звал тебя, когда его жизнь висела на волоске.       Дерек делает паузу, шагает вперед, идет дальше, когда Скотт отступает назад, сдавая свои позиции, даже не осознавая этого. — Ты был так занят с Эллисон, что бросил его одного с отравленным, с голубыми глазами оборотнем и почти вынудил его отрезать мне хренову руку, — продолжает он. — Ты знаешь, что бы это с ним сделало? Ты был слишком занят заговором с Джерардом, чтобы обратить внимание на то, что Стайлза чуть не убили — не единожды! — Он сощуривает глаза. Скотт ударяется о стену, и Дерек, подобно хищнику, подходит прямо к своему альфе, загоняя Скотта в угол, его клыки выпущены, а глаза светятся голубым, когти впиваются в стену. — Готов поспорить, — говорит он не очень внятно из-за клыков, однако тон такой убийственный, что можно было бы использовать клыки вместо того, чтобы шевелить губами вокруг них, — ты даже и не знал, что Джерард похитил Стайлза той ночью. — Что? — выдыхает Скотт, его глаза расширяются. — Дерек, Джерард никогда не...       Дерек рычит, обрывает Скотта этим звуком, а после и своими словами. — Он забрал Стайлза с поля для лакросса, связал его вместе с Эрикой и Бойдом и едва не забил его до смерти, — говорит Дерек. — А ты и не заметил. Он спас всех нас от Джексона со сломанными ребрами, с переломом запястья и ожогами, синяками и порезами по всему его слабому человеческому телу. Питер — единственный, кто заметил, кто вытянул его боль настолько, чтобы Стайлз мог лечь и уснуть. Он не поправлялся неделями, Скотт. А ты был слишком взволнован тем, что сам придумал план, чтобы переживать об этом.       Скотт оседает, слезы льются по его щекам, пока он делает вздохи, ищет слова. — Ногицунэ предлагает ему верность и компанию на весь остаток его проклятой жизни, Альфа МакКолл, — говорит Дерек. — Как думаешь, что ты можешь предложить ему?       Дерек смотрит на линию горла Скотта, ужасно хочет впиться зубами в Скотта теперь, когда он использовал свои слова. Он не делает этого. Вместо этого он уходит.       Это единственное, в чем он хорош.

***

      Стайлз просыпается от ощущения рук Риса на своем животе, долгой дуги бедер Риса, вжимающих его эрекцию в задницу Стайлза. Стайлз издает тихий звук, шевелится от этого действия, наклоняет голову назад, дабы обнажить горло, пока рука Риса играется с завязками на штанах Стайлза. Рис принимает это за одобрение, коим оно и является, позволяет своим пальцам устремиться внутрь штанов и трусов Стайлза, обхватить член Стайлза. — Рис, — выдыхает Стайлз, не зная, стоит ли ему выгнуться навстречу прикосновению или же назад, к легкому объятию бедер Риса. Это... это должно казаться странным: рука, что является и не является его собственной, тело, которое его и все же не его собственное, однако все, что он чувствует, — это трепещущее наслаждение, когда Рис впивает свои зубы в шею Стайлза. — У тебя осталось всего две связи, — бормочет Рис, притягивая Стайлза достаточно близко и держа его достаточно крепко, чтобы Стайлз не мог двигаться, не мог сделать ничего, кроме как позволить Рису играться с ним, использовать его, предоставляя ему удовольствие, которого тот никогда раньше не чувствовал. — Позволь им разорваться, Стайлз. Отпусти их. Я скормлю тебе боль от этого, как прошлой ночью.       Стайлз замирает. Рис кажется таким хорошим, предлагает что-то невероятно заманчивое, но эти две последние связи — Лидия и Питер, и Стайлз не знает, хочет ли он отпустить их. Он думал, что потерять Скотта будет больнее всего, однако Скотт отдалился еще с тех пор, как положил глаз на Эллисон, а одержимость лишь быстрее разорвала их дружбу; их связь разрушилась прошлой ночью, и Стайлз... Стайлз почувствовал близкое к ничего, когда она оборвалась.       Разрушить связь с Питером будет больнее. Возможно, когда-то это могло напугать его, но между ними выработалось понимание, сходство, родство. Это происходило медленно, началось в ту ночь, когда Питер предложил дар, все еще наполовину обезумевший от мести, предложил, а не взял, как сделал со Скоттом, и переросло во взаимное уважение и признание в те долгие ночи, пока Стайлз исцелялся после Джерарда, и расцвело, когда они проводили время вместе во время нашествия стаи альф.       Однако Лидия. Лидия так долго была его связующим звеном с человечностью в более чем одном смысле, что исчезновение их взаимосвязи будет означать не что иное, как свободу от этой самой человечности.       Стайлз извивается в объятиях Риса, поворачивается лицом к Рису, прослеживает пальцами его щеку. — Не могу, — говорит он. — Не сейчас. Я... я хочу увидеть их в последний раз, прежде чем я сделаю это. Это... ты пойдешь со мной? — Ох, Стайлз, — вздыхает Рис. — Они не заслуживают тебя. Никогда не заслуживали. Не могу дождаться, когда вся твоя верность будет принадлежать мне и только мне. Ты клянешься, что она будет принадлежать мне? Ты обещаешь, что оборвешь эти связи? — Да, — отвечает Стайлз. Он знает, что значит обещание, особенно для ногицунэ, особенно для этого ногицунэ. Он все равно дает его с легкостью, поскольку собирается его сдержать. — В последний раз взглянуть им в лицо. Сказать им... в последний раз. Потом я твой.       Рис шевелится, тут же приникает ртом ко рту Стайлза, прокусывает себе путь между губами Стайлза и заявляет свои права на рот Стайлза. Стайлз не уступает ни сантиметра, дает отпор, засовывает одну руку в пижамные штаны Риса, даже несмотря на то, что Рис начинает дрочить Стайлзу снова. Когда они кончают почти в унисон, изгиб их позвоночников — одинаковая арка, звуки, что они издают, объединены в идеальном звучании; они оба в крови, тяжело дышат, обнажая зубы в порочных ухмылках. — Мой, — произносит Рис наконец, когда их сердца успокаиваются, когда они не открывают жадно рот, чтобы вдохнуть воздух, когда сперма в нижнем белье подсыхает и зудит на их коже. — Ты будешь моим. — А ты будешь моим, — отвечает Стайлз.       Рис улыбается, проводит носом по потному местечку у Стайлза за ухом, высовывает язык, чтобы попробовать на вкус. — Проведем встречу здесь, — предлагает он. — Сразу как все закончится, мы можем вернуться в постель.       Стайлз смеется, но вскоре затихает, спрашивает: — Будет больно? — Да, — отвечает Рис. — Но я могу питаться болью, и твоя искра может помочь. Не хочешь ли ты... спаривание, искра: о чем нам следует поговорить сначала? — Спасибо, — говорит Стайлз, склоняясь, чтобы прижаться поцелуем к уголку рта Риса. Рис вопросительно поднимает бровь; Стайлз поясняет: — За то, что даешь мне выбор. Что даешь мне знать, что ты не против поговорить и о том, и о том. За ответы. Выбери что-нибудь одно.       Рис вздыхает. — Ненавижу их за то, что заставляли тебя думать, что ты не заслуживаешь того, чтобы задать вопрос, — говорит он. Он выворачивается из своих пижамных штанов и грязного белья, стягивает их и со Стайлза, тянется вниз и берет полотенце, чтобы обтереть их двоих. — Ты имеешь право знать все, что хочешь, и тебя никогда не должны были заставлять чувствовать себя иначе.       Стайлз натягивает простыни и плед, как только они становятся чистыми... более чистыми. Он прижимается к Рису, наслаждается тем фактом, что его кожа не покрывается жуткими мурашками от этого контакта, что ему хочется быть ближе, облепиться вокруг кого-то другого. Тот факт, что «кто-то другой» — это физически он сам, не важен, не совсем, за исключением того, что это утихомиривает сверхбдительную часть его заднего мозга, жаждущую безопасности, и оставляет его расслабленным и ленивым в объятии Риса. — Сначала искра, — решает он. — Это магия? — Редкая магия, — говорит Рис. Ему требуется секунда, чтобы продолжить; Стайлз полностью понимает, когда Рис признается: — Именно поэтому я выбрал тебя, когда у меня были Скотт и Эллисон, из которых я мог также выбирать. Альфа-оборотень и Арджент — хорошие варианты для сосудов, но искра... Я никогда не смог бы рассчитывать на искру. И потом я оказался в тебе, Стайлз, и ты был идеален, практически уже ногицунэ. Это была опьяняющая комбинация — твой разум и твоя магия.       Стайлз думает об этом, взвешивает это против того, что он узнал от Риса, когда они делили его тело, — и о Рисе, и о себе. Рис не ошибается, называя его наполовину ногицунэ: они питаются хаосом, раздором, болью, и Стайлз необязательно любитель боли, но он всегда наслаждался небольшим озорством, и его никогда не волновало, что это озорство сопровождается брызгами крови. Скотт, может, и оборотень и иногда немного лицемер, но он добрый на глубоком внутреннем уровне, а Эллисон может быть безжалостной, но она любит до тревожащей, всеобъемлющей степени. В сравнении с этим социопатия, пофигизм, изобретательность Стайлза, должно быть, казались лучшим выбором — даже до его магии. — Что такое искра? — спрашивает он. — В смысле, Дитон — друид, мы встречали дарака, а Питер раньше рассказывал о магах и элементалях. Почему искра отличается? — Остальные производят магию, — говорит Рис, — но искра и есть магия. Друиды и дараки ограничены в своих возможностях, в основном из-за того, как они работают. Они используют руны и зелья, и, если что-то нельзя сделать с помощью заклинания или ритуала, они не могут этого сделать. Маги черпают магию из своей крови; это зависит от того, как много крови они готовы пролить, так ты получаешь слабых магов, которые не сделают больше, чем поцарапают себя, зажигая спичку, или же самоубийц, кто убьет себя, дабы выровнять города. Элементали используют природу, чтобы усилить свои заклинания; сила взаимосвязи между элементалем и его стихией колеблется, и они могут производить только те виды магии, которые разрешены их стихией.       Стайлз вникает в смысл, говорит: — Значит, огненный элементаль не сможет творить водные заклинания, к примеру. Или элементаль молнии не может творить магию, если стоит ясный день. — Рис кивает. — Они все связаны, — продолжает Стайлз, нащупывая свой путь к ответу, который кажется немного притянутым за уши. Но Рис бы не стал ему лгать, так что все, что тот говорит, должно быть правдой. От этого у Стайлза голова идет кругом. — В пределах их стихии или в пределах рун, или в их готовности пролить свою кровь. Но искра... когда ты сказал, что делают другие, но искра... здесь нет ограничений. Нет границ. — И нет правил, — добавляет Рис. — Только воображение. — Боже, неудивительно, что ты выбрал меня, — говорит Стайлз. Он останавливается, задумывается, не сдерживает смех. — Аморальная искра. Господи. Конечно же, мы подходим друг другу.       Рис, когда Стайлз смотрит на него, ухмыляется. Стайлз не может ничего с собой поделать: он обязан поцеловать его, обязан пролизать себе путь между губами Риса и сожрать эту улыбку прямо со рта Риса. Спустя момент они оба стонут, и Рис отстраняется, чтобы сказать: «Просто верь, Стайлз», — прежде чем он возвращается к поцелую.       Вера. Именно то, что говорил Дитон, приподняв бровь в той его раздражающе таинственной манере, передавая пепел рябины.       Стайлз устраивает ладонь на боку Риса, над его бедром, и верит. Рис шипит в поцелуй, разрывает его, когда поворачивает голову, скидывает одеяла. Стайлз следует за его взглядом, двигает рукой, позволяет своим пальцам провести вдоль букв, которые теперь вытатуированы на коже Риса.       МС       Это шрифт, которому Стайлз не смог бы дать имя, однако он отлично смотрится на Рисе: изящные изгибы, каллиграфические линии, почти незаметные засечки.       Рис одаривает Стайлза взглядом. Стайлз лыбится, не может сдержаться. — Я собираюсь носить твой парный укус, — говорит он. — Ты мог бы также носить мои инициалы. Кстати, об этом, — он затихает.       Рису требуется один момент, чтобы прийти в себя после рассуждений Стайлза — по крайней мере, так это выглядит. — Вот, — произносит он, беря Стайлза за правую руку, потирая большим пальцем над точкой пульса на запястье Стайлза. — Сюда все мы кусаем нашу пару. — Стайлз мгновение наблюдает за гипнотическим движением, прежде чем слова Риса проникают в его мозг. Он переводит взгляд на Риса так быстро, что его шея издает хруст. — И ты еще спрашиваешь, почему я зову его твоим волком, — говорит Рис. — Он бы отметил тебя, как свою пару, той ночью, даже не сказав тебе, что делает. — Стайлз не может решить, звучит ли Рис обвинительно или же восхищенно. — Вы двое подходите друг другу; его волк знал, что он предлагает, хоть человек не знал почему. — Я бы никогда не стал парой Питеру, — говорит Стайлз, как само собой разумеющееся, будто это так очевидно, что он не может представить, чтобы кто-то думал иначе. — Мы друзья, может, даже настолько близкие, чтобы казаться семьей, но он... — Стайлз прерывается, пытается подобрать слова, чтобы объяснить то, что чувствует, как он чувствует. В итоге ему приходится покачать головой. — Я думал об этом раз или два... секс, я имею в виду, не про пары. Но он никогда не ощущался правильно.       Если бы Стайлза когда-либо вынудили с кем-то перетрахаться, Питер был бы его первым выбором, но он бы не получил от этого удовольствия, он знает это. Питер до сих пор является тем, кто вызывает отторжение Стайлза к сексу во всех отношениях, как и все остальные — все, кроме Риса.       Рис выпускает вздох, утыкается носом в запястье Стайлза перед тем, как отпускает, скрывая их вновь под одеялами. — Никогда я еще не испытывал такого облегчения от того, что мы делим одно тело, — бормочет он. — Мы не делим, — говорит Стайлз, поправляя Риса. — И разделение нас было одной из самых болезненных вещей, которые я когда-либо делал. Но я тоже рад. Испытываю облегчение, что я... просто испытываю облегчение.       Они делят разум. Рис знает все о Стайлза, как и Стайлз знает все о Рисе. Он должен знать, как взволнован Стайлз тем, что он может хотеть. — Я знаю, — говорит ему Рис. Стайлз не знает, сказал ли он вслух или Рис знал, о чем он думал.       Ему все равно.

***

      Дерек стучится во входную дверь. Питер и Лидия стоят за его спиной: Питер — с открытым любопытством, написанным на всем его лице, Лидия наполнена таким беспокойством, запах которого Дерек может чувствовать. Дерек думает, что он скорее на стороне с Лидией в этом вопросе, не понимая, как его дядя может быть таким спокойным, когда он и Лидия практически вибрируют от напряжения.       Дверь открывается; Дерек встречается с глазами Стайлза, задается вопросом, который это: человек или лис. — Привет, ребят, — Стайлз (это должен быть Стайлз) говорит. — Проходите. Рис наверху одевается.       Питер издает тихий звук, и Стайлз краснеет, говорит: — Поскольку он принял душ, жутковолк. Уф. — У тебя на шее два новых синяка и след от укуса, — отвечает Питер. — Он принимает душ, чтобы привести себя в порядок после секса?       Стайлз прищуривает глаза, однако отступает в сторону и впускает троицу. Дерек слышит, как Оно одевается наверху, напевая себе под нос. Он хочет подняться наверх, разорвать Ему глотку, изваляться в Его крови, пока он создает новую связь со Стайлзом, однако он даже не был приглашен, не совсем, так что он молчит, пока они вчетвером идут на кухню, рассаживаются вокруг стола. — Зачем мы здесь, Стайлз? — спрашивает Лидия. Она елозит на своем месте, смотрит так, будто она предпочла бы быть где угодно, но не здесь. Она не хотела приходить, а теперь она устраивает стычку. Дерек не считает это подходящим вариантом, однако он признает, что Лидия знает Стайлза намного дольше, чем он. Быть может, это лучший подход к ситуации.       Шаги прерывают мысли Дерека в тот момент, и Оно входит на кухню, становится позади Стайлза, кладет свои руки Стайлзу на плечи. Лидия не обращает на это внимания, но Питер устремляет взгляд, его глаза мечутся туда-сюда между Ним и Стайлзом. — Я хотел увидеть вас перед тем, как разорву наши связи, — говорит Стайлз. Глаза Лидии расширяются, она закрывает рот ладонью. Глаза Питера сужаются, когда он наклоняется вперед. Он открывает рот, словно собирается задать вопрос, но Стайлз говорит: «‎Мое решение», — прежде чем тот успевает. — Я хотел... не принести извинения, потому что я не сожалею об этом, и не объяснить, потому что мне не нужно отстаивать свой выбор. Но я хотел сказать вам лично и извиниться за ту боль, которую я собираюсь вам причинить. — Ты идешь на это с ясным умом? — спрашивает Питер. Стайлз кивает. — Ты уделил время на подумать об этом, рассмотреть последствия, составить план на будущее? — Стайлз кивает снова. — Я буду скучать по тебе, Стайлз. Но я не стану тебя удерживать.       Стайлз выпускает вздох, тянется через стол, хватается за предложенную Питером руку и сжимает ее крепко в течение трех секунд. — Спасибо. Мне... Мне жаль, что я не смог сказать «да». В гараже.       Питер стискивает руку Стайлза, отпускает. — Это тебе, — говорит он, — не мне. Я знаю это. Но я был разочарован. Думаю, какая-то часть меня всегда будет разочарована. — Он сидит тут, впитывает вид Стайлза так, будто он никогда не увидит его снова, потом встает. — Я подожду снаружи.       Когда Питер уходит, он касается губами поверх лба Стайлза, а рукой — поверх его руки, оставляя свой запах на нем в последний раз.       Дерек не совсем уверен, свидетелем чего он только что стал. У него такое чувство, что он годами будет пытаться расшифровать нюансы этого короткого разговора; Питер никогда не объяснит это. Дерек окидывает взглядом лицо Ногицунэ, не может ничего сделать, кроме как наблюдать за тем, как Оно потирает большой палец о заднюю часть шеи Стайлза. Стайлз расслабляется под легким нажимом, сглатывает, когда обращает свое внимание на Лидию. — Что ж, — произносит Стайлз. На его лице появляется однобокая улыбка. Когда Лидия не возвращает ее в ответ, улыбка растворяется. — Ладно. Вот так, получается. — Оно убило мою лучшую подругу, — говорит Лидия, в ее словах слышится рычание. — Ни в какой вселенной это не будет хорошей идеей, Стайлз.       Выражение лица Стайлз разглаживается, но Дерек чует гнев под ароматами свежего мыла и шампуня, покрывающих естественный запах Стайлза. Ему хочется сказать что-нибудь, хочется успокоить ситуацию настолько, чтобы можно было вести разумное обсуждение, однако он не знает, что сказать. Нет ничего, что он может сказать. Он уже подвел Стайлза, позволил их связи разрушиться, и даже если он бы предпочел видеть лиса мертвым, он может уважать то, что Оно собирается относиться к Стайлзу лучше, чем они когда-либо могли или относились. Питер тоже дал их спариванию свое одобрение, оказал Стайлзу любезность, согласившись с тем, что Стайлз знает свой собственный разум.       Он садится, наблюдает за тем, как Стайлз смотрит на Лидию, пытается не обращать внимания на Ногицунэ. Это нелегко. — Это мой выбор, Лидия, — говорит Стайлз. — Я не прошу твоего мнения. Я прошу прощания. — Ты уезжаешь из Бейкон Хиллс? — спрашивает Лидия. — У тебя до сих пор школа. Что твой отец думает об этом?       Стайлз одаривает Лидию улыбкой настолько едкой, что она скорее предостережение из обнаженных зубов, чем что-либо еще. — Мой отец не может смотреть мне в лицо, — отвечает он. — Его не было дома уже три дня. Если бы я уезжал, он бы, скорее всего, помогал мне собрать вещи. Но мы сначала закончим школьный год, а потом мы уйдем. — Он останавливается здесь на мгновение, ждет, что Лидия скажет что-нибудь. Она не говорит. — Мы оба знаем, что, когда наша связь оборвется, Рис даст мне парный укус. Я сделаю это как можно проще для тебя и твоей стаи — Рис уже ушел из команды по лакроссу за меня и поменял пару моих занятий, — но сомневаюсь, что ты захочешь признавать мое существование. Поэтому прощание.       Лидия изучает Стайлза. — Что я могу сделать, чтобы убедить тебя в обратном? — спрашивает она. Нет признаков той девочки, которой она притворяется, позволяя всему ее жестокому уму, которым она обладает, исходить из ее прищуренных глаз и поджатых губ. — Ничего, — говорит Стайлз. — Я принял свое решение. Это просто любезность. — Я никогда не прощу тебя, — говорит Лидия.       Стайлз пожимает одним плечом. — Все равно, — отвечает он.       Дерек наблюдает за перепалкой с чем-то похожим на увлеченность. Лидия редко показывает эту сторону, а Стайлз... он не лжет. Ему действительно все равно. Дерек никогда не думал, что Стайлз сможет смотреть на Лидию и отвергать ее так полностью, не тогда, когда он был влюблен в нее больше десятка лет и был с ней близкими друзьями с тех пор, как вышел из своей одержимости ею. Но говоря это, Стайлз ни разу не пах влюбленностью или похотью рядом с ней за все время, которое Дерек знает его, что значит... а что именно?       Нечто в Стайлзе другое, пока он сидит здесь и смотрит на Лидию свысока, глядит на нее, словно с трудом может заставить себя переживать о ней, когда она начинает плакать, молча и с прямой спиной, гордая, как какая-нибудь древняя королева, наблюдающая за тем, как ее королевство сгорает до пепла вокруг нее. Дерек обвинил бы лиса, но... он думает, что, возможно, именно это таилось глубоко в Стайлзе все это время. Вот поэтому дух хаоса и разрушения выбрал Стайлза, даже помимо магии, которой, Дерек не уверен, обладает Стайлз. — Разорви тогда связь, — говорит Лидия. — Разорви ее сейчас, чтобы я могла посмотреть.       Один уголок рта Стайлз кривится вверх в веселье. — Ладно, — говорит он.       Дерек ничего не слышит, не может ничего почувствовать, но Лидия дергается на своем стуле и сразу же начинает кричать — человек, кричащий на грани, как банши. Стайлз же... сидит, наблюдая за ней, а рука Ногицунэ, по-прежнему обвитая вокруг шеи Стайлза, окрашивается черными венами, когда Оно поедает боль Стайлза. С улицы Дерек слышит, как Питер дышит рванными, влажными вдохами.       Лис смотрит на Дерека, встречает взгляд Дерека с триумфальным блеском в своих глазах. — Возьми ее с собой и убирайтесь, — говорит Оно ему. — Нам нужно сформировать связь.

***

      Позже, если бы он спросил, Стайлз бы не узнал, как он оказался наверху, тем более обнаженным и в постели. Агония от его последних двух умирающих стайных связей разрывает его внутренности; Рис вытягивает боль, питаясь ею, однако связи также привязывают Стайлза к его человечности, и Рис не может съесть все, что протекает через него.       Стайлз верит, и боль уменьшается, затем рассеивается с переднего плана его сознания, отодвинутая на задний, будто это трехдневный синяк, который болит, но не жжется. Он достаточно осознает, чтобы понять, что Дерек вытащил Лидию на улицу, что они втроем в машине, и Стайлз слышит, как они уезжают, но ему совсем все равно. — Я готов, — говорит он Рису. — Я хочу это.       Рис не спрашивает его, уверен ли он, не дает ему и шанса передумать, не колеблется. Он прекращает поедать боль Стайлза, поднимает правую руку Стайлза, прижимается поцелуем к внутренней стороне запястья Стайлза.       А затем он кусает.