Препарация души

Это как-то само получилось. Так, что Саша и сам не заметил. Не успел присечь на корню. А потом уже стало очень сильно поздно. Это случилось, когда тело активно сдавало позиции, когда перед глазами плыл мир, а в голове стоял непрекращающийся гул. Когда скользящие вдоль стен тени казались слишком реалистичными. Когда болели глаза от невозможности так долго уснуть. Проклятие сводило с ума. Сначала было все равно. Санчез думал, это ненадолго. На… Пару дней? Может быть, на три дня. Но когда уснуть было невозможно почти четверо суток, он сорвался. Сдался, сломался под тяжестью ноши, которую на него взвалили его собственные любопытство и глупость. Словно сухая хворостина. Переломился с треском. Он плакал от безысходности, от своего бессилия и обиды на весь мир. От того, что голову хотелось ногтями в мясо изодрать, лишь бы не чувствовать ужасающей боли, не чувствовать себя отдельно от тела, осознавая, что никак не можешь это остановить. Никто не мог помочь. По крайней мере из тех, кто говорил о народной медицине, травничестве и прочей ереси. Тёплый, успокаивающий ромашковый чай работал откровенно дерьмово. Да, пару часов сна в день лучше, чем полное его отсутствие. Но потом перестало помогать даже это. Санчез подрывался каждые пол часа. Жадно хватая ртом воздух и держась за сердце, он пялился перед собой в темноту. Пытался прийти в себя, понять, где он и что он. А потом выл от злости. Беспокойные, тревожные и чуткие сны только продлевали пытку. Издевались. Давали сделать глоток кислорода, и снова увлекали на самое дно. Тело слушалось всё хуже, в руках ощущался непрекращающийся тремор. Санчез понял, что это — конец. Понял, когда ложка, которую он держал в руках, начала двоиться. Когда её содержимое почти полностью вернулось обратно в тарелку — не получалось унять дрожь в руках. Чужая речь казалась ему неразборчивыми звуками, сливающимися во что-то единое. Нередко ему приходилось просить дважды объяснить какую-то вещь, ведь с первого раза мозг отказывался обрабатывать информацию. Картина мира перед глазами расплывалась. Рассыпалась, как неправильно собранный пазл. Из зеркала на него смотрел кто-то другой. Зеркало медленно моргало, глядя на истощённого человека перед собой. Кто-то с его кожей, с его глазами и руками. Когда этот кто-то в зеркале касался своего лица рукой, Санчез тоже это чувствовал. Но отражение всё реже получалось считать тем же человеком, которому принадлежали мысли в голове Саши. Иногда, вытягивая руки перед собой и беря в них предмет, он неверяще сжимал и разжимал пальцы, пытаясь принять тот факт, что это его руки. Что это его мысли. Что мир видят его глаза. Ровная плёнка записи памяти покрывалась пятнами. События, вроде бы важные для самого Саши, произошедшие совсем недавно, начисто вылетали из головы. В бумаге прожигались дырки, обугливались пальцы и замыливались глаза. Предметы в руках распадались, а пальцы сжимали воздух. Десятки, сотни мушек, мелькающих белым и черным где-то на периферии зрения проникали под кожу головы. В череп. Ползли по кровеносным сосудам глаз и забивались в капилляры. А потом в мозг. Мигрени сводили с ума. Иногда Санчезу казалось, что он завтракает, обедает и ужинает таблетками обезболивающего. Запивает их успокоительным и заедает снотворным. Колени разбиваются о холодный кафель ванной комнаты. Санчез держится рукой за эмалированный край ванны, а другой сжимает футболку, склоняя голову. Вместе с рвотой выходят непереваренные таблетки и ошметки еды вперемешку с желудочным соком. Стоит только перевести дух и утереть рот рукавом, как начинается заново. Дышать трудно: слёзы попадают в нос и рот. Горло раздирает, словно кислота по нему прошла не желудочная, а как минимум серная. Во рту горький вкус желчи, лицо мокрое от слёз и пота. Руки кое-как, но выполняют поставленную задачу: собирают тряпкой с пола рвоту. Санчез правда старается. Он пытается хотя бы чистоту поддерживать, раз уж здоровье не получается. На руках раньше было меньше пальцев. Да, их точно было меньше. Теперь на каждой по двенадцать. Санчез тянется руками к лицу, ощупывая его и закрывая глаза. Нет, на ощупь все ещё десять. На одной пять, на другой — тоже. Один нос, рот, два глаза. Глаза он открывает уже на кухне, пытаясь налить себе воды. Она переполняет стакан, выливаясь на стол. Санчез пьёт жадными глотками. И кашляет. Во рту вкус металла. Он съел кусок стекла? Да? Нет? Языком ощупывает рот изнутри, щеки. Да нет вроде. И стакан целый. Откуда тогда этот вкус? Что-то мутное, между грёзами и явью. Голос отца где-то рядом, словно сквозь воду. Чьи-то руки, поднимающие его с пола. Ощущение мягкой кровати под собой. И долгожданное спокойствие. Темнота. Санчез. Просыпается. Стоп, просыпается? Да. Перед глазами его спальня, голова почти не болит. Руки, на которые он смотрит, имеют ровно по пять пальцев и у воздуха не видно текстуры, похожей чем-то на песок. Взгляд падает на коммуникатор, крепящийся на левой руке. Судя по сегодняшней дате, он проспал ровно двое суток и три часа. Он спал. Из груди вырывается хриплый, ломкий смех. Улыбка натягивается на лицо сама собой, а по щекам снова текут слёзы. Слёзы счастья. Санчез рыдает, давясь слезами облегчения. Сон. Он может спать. Размазывает по лицу соль и влагу руками, пока по щекам заново течёт его страх. Его боль. Саша жадно пьет, обливается из стакана, который Диамкей только только подал ему в руки. Закрывает глаза. Тяжело выдыхает и снова перед собой смотрит. Его руки мягко касаются. — Смог поспать? — Да… Я последний раз так хорошо спал дней десять назад, — Санчез нервно сглатывает. Лишь бы не сглазить. — Лучше? — в ответ Саша просто кивает. Улыбается вяло. И тут перед ним ставят металлическую коробочку, тихо опуская её на тумбу рядом с кроватью. — Это то, что тебе помогло. На лице Диамкея спокойствие. И Саша даже верит, что всё может обойтись, что решение найдено, ведь Диамкей старше. Умнее. Ведь Диамкей его отец (вроде бы) и должен быть, ну. Старшим. Руки сами тянутся к металлической коробочке. Трясутся немного, извлекая оттуда тканевый мешочек и развязывая его. Странный запах. — Что это. В душу прокрадывается тревожность. Что-то не то. — Опиум. Точнее, опиумный чай, смешанный с другими лечебными травами: ромашкой, смородиной и клюквой. Коробка сразу вернулась на место. — Блять, Дим, — растерянно, тревожно. Закрыв лицо руками и давя убитый отчаянием вздох. — У нас и так на сервере если не каждый, то через одного чем-то гасится. Не хочу я так, — руки сами ложатся на собственные плечи. Сжимают, гладят, будто успокаивая. Санчез желает объятий и поднимает глаза на отца, сидящего отстранённо поодаль. Он улыбается. Спокойно. Будто всё и правда хорошо. Саша знает, как выглядит. Жалко. Хуже побитой собаки. — Пап? — Диамкей хмурится, ведёт плечом, будто отгоняя от себя насекомое. Не любит, когда его так называют. Санчез замолкает. — Это единственный вариант на данный момент, который смог тебя вырубить. Смерть от передоза не страшнее смерти от кровоизлияния в мозг. Но ты можешь попробовать обе, спасибо респавну, — Дима явно раздражён теперь. Либо недостатком благодарности, либо этим дурацким «Пап». — Чайная ложка и спишь сутки. Со временем количество сна уменьшится, через месяц скорее всего дойдёт до десяти часов, — он поднимается резко. Непреступный, на ощупь — лёд. Санчез знает — Дима просто вот такой. Сердце камнем, хоть в лепёшку разъебись перед ним — ближе не подпустит. Не умеет по-другому. Просто не может чувствовать, а если и чувствует, то проявить не знает как. Просто потому что так распорядилась судьба: Дима не может сочувствовать, не может стыд ощущать или вину, не знает, как звучит совесть. И требовать от него любви бесполезно. Но Санчез требует. Жаждет до одури и ломает себя, лишь бы выбрали его. И пока что его выбирают. С ним общаются, подпускают немного ближе остальных и изучают, словно диковинку. Не потому, что любят. Скорее, с живым интересом учёного, нашедшего новый образец. Ему помогают потому, что это пока не мешает. Его тянут к себе и дарят заботу только потому, что от Димы не убавится, а Санчез так ярко реагирует, что слишком тешит эго этой нежити. Но сейчас Саша об этом не думает. Он думает только о том, что ему до безумия плохо и одиноко, и он нуждается именно в отце, а не стороннем наблюдателе. Кажется, Диамкей понимает это. Обнимает. Позволяет уткнуться в свое плечо и разрыдаться, комкая пальцами ткань одежды. — Тише, тише. Скоро тебе станет легче, боль уйдёт. Это не навсегда, — его руки сильные, прикосновения — уверенные. Он гладит дрожащую спину юноши, чувствуя, как та медленно расслабляется. Рыдания сменяются на тихие всхлипы и нервные вздохи. — Все в порядке, Саш. Это поможет, — Диамкей вздыхает. Не любит он, когда Санчезу плохо. В такие моменты пацан прилипчивый и дико скучный. Взгляд блуждает по спальне, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Но долго держаться не приходится: Саша отстраняется сам. Смотрит глазами красными, заплаканными и кивает. — Я… Я думаю ты прав. Извини, — Дима в ответ на это сдержанно кивает, улыбается мягко. Треплет Сашу по волосам и встаёт, оставляя того на постели. — Вот и молодец. Не злоупотребляй. Это для случаев, когда совсем плохо станет. Санчез обещал, что этот чай только для «совсем плохо». Санчез правда держался. Трое суток. Пришёл в себя, допивая душистое варево до дна. И снова провал в памяти.