Препарация души

Диамкей был прав: чудодейственный чай работал лучше некуда. Всего одной чашки хватало, чтобы уткнуться лицом в подушку и не отрываться от неё ещё сутки. Опиум. Спасение от кошмаров реальной жизни, дверь в сладкий мир снов. Избавление от постоянной боли, которая успела въесться в кожу. Самый желанный путь к наслаждению. Но боль не вечна. Проклятие медленно умирало, постепенно сходя на нет и возвращая своему хозяину волю. И чай, который Диамкей давал ещё давно, переставал помогать: организм привык. Приспособился. И требовал ещё больше целебного напитка из маковых семян. Да, он снова мог спать. Мог ложиться в постель, не вздрагивая каждые пол часа от тревоги и ощущения напряжения электричества в комнате. Мог не бояться. И кошмары сошли на нет, оставляя его черепную коробку пустой комнатой. Руки дрожали, держа ступку и пестик. Санчез торопливо толок в деревянной посудине кристаллы рэдстоуна. Красный камень поддавался хорошо, рассыпаясь в мелкий порошок и налипая на стенки. Саша не был уверен в том, что поступает правильно. Но последняя чашка чудесного макового чая была выпита четыре дня назад, и Саша был готов на стену лезть от ужасной жажды. Эта жажда была страшной. Она заставляла просыпаться в горячем поту ночью, жадно хватая ртом воздух и пытаясь унять температуру. Она сжимала пальцами простыни и скулила голосом Санчеза, который пытался напиться обычной водой. Потом — зельем исцеления. Не помогало ничего. Его мутило, сбивало с ног и знобило, будто при сильной болезни. Кожа горела, прикосновения к ней вселяли ужас: Саша был готов забиться в самый дальний угол этого мира, спрятаться под землёй, раствориться. Сделать что угодно, лишь бы снова стало хорошо. Стало спокойно как раньше. Идти к Диамкею было страшно. Что он скажет? Санчез кусал губы, нервно сжимая свои плечи руками. Он и так жалок. Он сломался. Он не справился сам, и отец уже увидел это один раз. И Саша готов поклясться, что видел в чужом взгляде разочарование. Нет, ни за что. Он справится сам. Пальцы сами оказались возле губ. Язык скользнул по ним, собирая крупицы красной пыли. Кисло-солёно. Но внутри приятно ёкнуло: дурь ещё не действовала, ей нужно время. А вот психике время не нужно. Предвкушение подгоняло, заставляло сердце быстрее качать кровь, заставляло дышать прерывисто и тяжело. Красный порошок рассыпался по столу. Спасение. Дорога в земной рай. Точнее дорожка. Нозди обожгло, в глотке запершило. Малая цена за освобождение. Санчез оторвался от столешницы, упёрся руками в край стола. Вдох. Выдох. Сердце билось испуганной птицей между рёбер. Ты про это слышал в песнях: почти что безопасно Ты вдыхаешь на панельке — выдыхаешь уже в сказке Второй вдох ощущался не ожогом, а живительным теплом. Третий — уже не чувствовался. Четвёртый — не через бумажку, свёрнутую в трубочку, а носом со стола, лёжа в него лицом. Лопатки коснулись пола, затылок тихо стукнулся о доски. Потолок мягко поплыл, размылся спиралями, растекаясь в стороны. Приятное тепло и невесомость окутали тело, скользнули под кожу, теряясь в волокнах мяса. Не было больше тревоги. Не было страха. Не было ничего, кроме пряно-сладкой дымки, окутавшей его с ног до головы. Вселенная распахнула свои объятия, и Санчез лишь принимал её дары. Льнул к нежным рукам, целуя тонкие пальцы, а под закрытыми веками взрывались огни. Свет невиданных миров, мерцающий вдали Будто луч от НЛО, что уносит прочь от Земли Масштабы за гранью нормы, галактики как фотоны Мириадами огоньков они падают на ладонь Один день смешивался с другим, третий с пятым, неделя выливалась в месяц. Теперь во внутреннем кармане куртки всегда находился хотя бы один косячок, по карманам в брюках были распиханы таблетки без кластеров. Санчез пробовал. Искал. Нечто, что поможет именно ему. Заквиель научил закидываться красной пылью так, чтобы можно было частично быть в сознании и при этом работать. Но Санчезу было нужно это не это. Он нуждался в другом. Выход. Побег. Звёздная дорога в Эдем. Под глазами снова появились синяки, черты лица обострились, действия остались резкими, рубленными. Плевать. На пальцах появились пластыри — попытка скрыть отслаивающиеся ногти, на базу вернулись фиолетовые лампы. Но в этот раз расти там предстояло не ромашкам и целебным травам. Парник оказался неплохим, да. Папоротники росли не по дням, а по часам. Прекрасные. Тонкие листочки закручивались спиралью улитки, переливались в свете ламп, расплетались в бесконечную линию золотого сечения. Словно цепкие лапки насекомого, они липли к коже. Сухой порошок из листьев оседал в лёгких осколками звезд и тянул за собой. Проводник между реальностью и зеркалом, теряющийся в сотнях отражений. — Так… И как это юзать? Я не совсем понимаю, — тонкие бледные пальцы сжимали косяк. Санчез выдохнул. Всему учить. — Алф, брось ну. Скажи ещё, что в Дровосеках никто не курил, — Алфедов неопределённо дёрнул головой, пожимая плечами. — Во-первых, Контора, во-вторых, — то ли возмущенно, то ли обиженно начал тот. Санчез перебил, небрежно махнув рукой. — Да однохуйственно, шило на мыло. — Во-вторых, — Алфедов продолжил с удивительным упорством, — никто. Мы серьёзная организация, Саня, а не. — Да-да, а не шарашкина контора, да, мне насрать, честно. Так ты будешь или нет? — Алф умолк. Взглядом сверлил косяк, зажатый в руке. Лукавил. Трава ж не наркотик, да? Сантос так говорил. Он вообще много чего говорил, много за что Альцест ругал бывшего наёмника. Хевил тоже. Но с другой стороны — и где теперь Хевил с его грибами? Сантос же иногда покуривает, значит иногда — можно. Да и ничего с ним не случилось же, да? А у Хевила кожа гнить начала. Заживо. Конечно, роль сыграло и то, что Хев растение на какую-то там часть. Но факт оставался фактом. — Чёрт с ним, поджигай. Лёгкие забились сладким, шелковистым дымом, вызвав кашель. Алфедов затянулся неумело, по-детски почти: слишком глубоко и сразу же подавился. — Да не суетись ты, а, — буркнул Санчез, видя чужую спешку. Сам он никуда не опаздывал: откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, Саша наслаждался приятной, медленно обволакивающей всё его тело, негой. В комнате запахло едким и пряным. Приторным, как жженый сахар на зубах. И больно больше не было. Ни больно, ни страшно. Была только вселенная, разбивающаяся на миллиарды осколков, чтобы собраться в эту небольшую комнату. Было только странное, согревающее тепло, проникающее через каждый глубокий вдох прямиком в костный мозг. Алфедов с трудом открыл глаза. Мышцы не слушались: тяжёлые, ватные, они казались частью чужого тела, а не его собственного. Веки налились свинцом и казалось, что чтобы открыть их, понадобилось титаническое усилие. Белые волосы растеклись по протёртым подушкам дивана, кажущегося сейчас таким волшебно мягким. Его тело, такое ненужное, громоздкое и глупое сейчас, отслаивалось медленно. Не спеша. Словно шелуха, слои кожи и искаженной плоти стекали с нерушимого стержня. Кости, опустевшие и тонкие, тихо посвистывали изнутри, и ветер, гуляющий в них, только веселил. Фейерверки взрывались искрами под веками, осыпаясь угольками на кожу. В попытке удержаться хотя бы за что-то настоящее, Алфедов рассеянно потянулся к Санчезу. Кончики пальцев дотронулись до чужой, тёплой ладони. Саша живой. Такой… Человечный. Реальный. Алф сжал его руку, переплетая их пальцы. Островок безопасности. Твердая земля, опора. Доказательство того, что хоть что-то здесь настоящее. Живое. Алфедов заставил себя открыть глаза. Цветные пятна расползались по лицу Санчеза, сидящего рядом, размазывая знакомые черты до неузнаваемости. Неужели ложь? И Саша тоже часть всего этого кошмара. Нет. Нет, пожалуйста. Пальцы сжались на грязной рубахе и потянули на себя. Как утопающий за соломинку. Призрачная надежда. В руках тремор, взгляд расфокусирован. Но Саша не смеялся. Только смотрел с улыбкой. Санчез сам подался вперёд. Губы у Алфа холодные пиздец, и кожа тоже. Весь он как кусок льда, чёртов снежный голем. Трогать страшно — вдруг растает. Но Алфедов не таял. Только судорожно отвечал на поцелуй, нервно сминая в руках полы серого, замызганного хаори. Мокро так. Холодно немного ещё. И поцелуй — не поцелуй, а неловкая возня. Не объятия — мертвая хватка. Алфедов вздрогнул от непривычного жара на своём теле, от прикосновений другого человека. Санчез такой тёплый. Живой. Альцест говорил, что нельзя пробовать ни траву, ни грибы. Но сейчас так хорошо. Легко. И страха больше нет. Ничего нет. Есть только тонкие ладони Саши, скользящие под рубашкой, жар его губ, неразборчиво шепчущих что-то над ухом. И тишина. Никаких больше голосов.