Записи Сумасшедшего

.

...

Зима вцепилась в город стальными когтями. Ноябрьский колючий мороз сменился глубоким, промозглым холодом декабря, который пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, оседал инеем на внутренней стороне окон и казалось, проникал прямо в кости. В квартире Саши отопительный сезон был понятием условным. Батареи едва теплились, а мать, пропивая последние деньги, утверждала, что «мороз закаляет характер» и «нечего изнеживаться». Характер Саши был уже закален, как обледеневший рельс, и единственным источником тепла стал голос в телефоне. Их вечерние «собрания», как их называл Алекс, стали ритуалом. Священнодействием. Каждый день, около девяти, телефон оживал, и в её ледяную крепость врывался поток тепла. Он не всегда читал вслух. Иногда он просто делал свои дела — готовил что-то на кухне, возился с гитарой, комментировал футбольный матч, который смотрел вполуха. Он позволял ей быть немым свидетелем его жизни — нормальной, шумной, наполненной бытовыми мелочами, которые для Саши были откровениями. — Представляешь, мама опять купила эти дурацкие воздушные шарики с «Новым годом», — смеялся он в трубку. Шуршали пакеты. — Их теперь штук двадцать по всей квартире. Папа наступил на один, тот лопнул, он подпрыгнул, как кот. Я чуть не подавился чаем. Саша молчала,прижимая телефон к уху, вжимаясь в подушку. Она представляла эту сцену. Яркую, как кадр из чужого кино. Она не могла произнести в ответ что-то подобное. Её новости были иного свойства: «Мать сегодня проспала до трех, потом кричала, что я украла её последнюю сотку» или «Воду отключили за неуплату». Это не было тем, чем можно делиться. Это был её позор. Её норма. Но однажды вечером ритуал был нарушен. Алекс не позвонил в девять. Не позвонил в десять. К одиннадцати тишина в её комнате стала звенящей, физически давящей. Знакомый вихрь тревоги поднялся с новой силой. «Надоела. Понял, что ты ненормальная. Нашел кого-то другого, светлого, смеющегося. Ты думала, это может длиться вечно? Идиотка. Сумасшедшая идиотка». Руки сами потянулись к ящику стола, где в тайнике лежала заветная бритва. Боль была понятной. Она расставляла точки над i. Она подтверждала: да, ты никому не нужна. Вот доказательство, высеченное на плоти. Она уже закатала рукав, холодное лезвие коснулось кожи, оставив ледяную полосу, когда телефон взорвался вибрацией и мелодией. Сердце Саши прыгнуло в горло. Она уронила бритву, она звякнула об пол. Дрожащими пальцами она подняла трубку. — Алло? — её голос сорвался на шепот, полный непрошеных слез. — Саш! Боже, прости, прости тысячу раз! — в трубке звучал его голос, сбивчивый, запыхавшийся. На фоне — шум ветра, гул машин. — У нас тут ЧП. У соседей сверху трубу прорвало, весь наш потолок — как в водопаде. Весь вечер таскали ведра, откачивали воду, помогали старикам. Я в мокрых штанах и в луже стою, телефон только сейчас нашёл, он под диваном был… Он не забыл. Его не съело чудовище её тревоги. Его мир просто столкнулся с бытовым потопом. Это было так… нормально. Так материально. Так далеко от её метафизических ужасов. — Всё… всё в порядке? — выдавила она, чувствуя, как дикое, истерическое облегчение смешивается со стыдом за только что нанесенную, ещё не ставшую порезом полосу на руке. — Да вроде потихоньку. Сантехники приехали, сейчас будет слышно, как они долбят перфоратором, — он тяжело вздохнул. Потом его голос стал тише, ближе. — Ты… ты ждала? Простой вопрос. Но от него в груди у Саши всё сжалось. — Немного, — соврала она. — Прости ещё раз, правда. Я… я мог бы написать, но телефон был не под рукой, а я бегал как угорелый. Знаешь, когда таскаешь пятнадцатое ведро, уже начинаешь ненавидеть воду в принципе. Она тихо фыркнула. Звук вышел немного естественнее, чем в прошлый раз. — Представляю. — Ладно, я, наверное, сегодня не в форме для чтения, — сказал он, и она услышала, как он садится на что-то с мокрым шлепком. — Но… может, просто поболтаем? Если ты не против. Просто голоса. Чтобы отвлечься от моей личной трагедии с потолком. Обычно она боялась «просто поболтать». Это требовало тем, реакций, раскрытия. Но сегодня, после этого часа леденящей паники, его голос был как грелка. — Давай, — прошептала она. — Отлично. Тогда первый вопрос от пострадавшего от наводнения: какая у тебя самая дурацкая, детская мечта? Такая, чтобы даже стыдно было в ней признаться. Саша замерла. Мечты? Она мечтала о тишине. Об отсутствии. О том, чтобы проснуться в другом теле, в другой жизни. О том, чтобы её мать… нет, это нельзя было даже формулировать. — Не знаю, — пробормотала она. — У меня их нет. — Не может быть, — мягко, но настойчиво парировал Алекс. — У всех есть. Даже у меня. Я, например, в детстве мечтал стать… клоуном в «Макдональдсе». Серьёзно! Мне казалось, что дарить людям бесплатные шарики и рисовать на щеках сердечки — это вершина карьеры. Родители были в шоке. Она не смогла сдержать короткий, сдавленный звук, отдаленно напоминающий смех. Клоун в «Макдональдсе». Это было так нелепо, так далеко от её реальности, что казалось сказкой. — А потом? — неожиданно для себя спросила она. — А потом я узнал, что клоуны там не работают, а шарики иногда лопаются, и дети ревут. Мечта умерла смертью храбрых. Но я до сих пор умею делать животных из длинных шариков. Могу тебе как-нибудь собаку скрутить. Или меч. Меч — это классика. Разговор тек, как медленная, тёплая река. Он говорил больше, она — лишь изредка вставляла слово или вопрос. Он рассказывал о своих провалах на кухне в колледже, о том, как поджег безе и сработала пожарная тревога, о своей собаке — толстом лабрадоре по кличке Пончик, который боялся котят. Он не требовал ответных историй. Он просто… делился. И этим безмолвным приглашением, этой щедростью, он постепенно размывал стены её молчания. — А ты… — она начала, запнулась, закусила губу— Ты чего-нибудь боишься? Вопрос вырвался сам, непродуманный, опасный. В трубке наступила короткая пауза. — Боюсь? Конечно. Глупостей, например; что не сдам экзамен; что опозорюсь перед девушкой, которая мне нравится; что не смогу защитить близких, если что. А чего ты боишься, Саш? Прямой ответный вопрос. Ловушка. Но его голос звучал не как допрос, а как тихое любопытство. Она закрыла глаза. В голове пронеслись образы: материнское лицо, искаженное злобой, лезвие, кровь на кафеле, чувство, что земля уходит из-под ног в людном месте, бесконечное падение внутрь себя. — Всего, — выдохнула она так тихо, что почти неслышно. — Я боюсь всего. Особенно… самой себя. Сказав это, она оцепенела. Вот оно. Первое признание. Первый клубок правды, выброшенный в пространство между ними. Теперь он отшатнется. Скажет «ой» или «ну, это серьезно». Или просто положит трубку. Но Алекс молчал несколько секунд. Потом он сказал, и в его голосе не было ни жалости, ни испуга, а лишь спокойное, сосредоточенное принятие: — Это, наверное, очень тяжело. Быть в постоянной войне с самой собой. Должно быть, чертовски утомительно. Не «ты сумасшедшая», не «тебе к врачу надо», не «не говори ерунды». Просто: «должно быть, тяжело». Это признание её реальности, без оценок и ярлыков. У Саши на глаза навернулись горячие, предательские слезы. Она стиснула зубы, чтобы не расплакаться в трубку. — Да, — прошептала она. — Утомительно. — Знаешь, что мне помогает, когда я в ступоре? — сказал он, будто они обсуждали рецепт пирога. — Я делаю что-то очень простое, руками. Чищу картошку. Перебираю крупу. Даже просто завариваю чай, сконцентрировавшись на каждом движении: открыл пачку, почувствовал запах, положил в чашку, залил водой… Глупо, но это возвращает в тело. В «здесь и сейчас». Может, попробуешь как-нибудь? Это был не совет свысока. Это был инструмент, переданный из рук в руки. Как монетка или скрученный из шарика меч. — Попробую, — солгала она, зная, что не попробует. Но сама мысль, что он хочет ей помочь, что он видит её боль и не отворачивается, была сильнее любого лекарства. Они говорили ещё почти час. Фоном к его голосу теперь действительно доносился отдаленный стук перфоратора. Но это не мешало. Это лишь подчеркивало реальность его мира, мира, в котором проблемы решались сантехниками, а не лезвиями. Когда разговор иссяк, и они попрощались, Саша лежала в темноте, ощущая странную, новую опустошенность. Не ту, что от безысходности, а скорее от выпущенного пара. От того, что какой-то кусочек яда был высказан и не убил того, кто услышал. Она подняла с пола бритву, холодную и безжизненную. Поднесла к руке. Но сегодня желания не было. Сегодня шрамы молчали. Она спрятала лезвие обратно в шкафчик, и закатала рукав.

...

На улице выпал первый по-настоящему обильный снег. Он падал большими, пушистыми хлопьями, застилая грязь двора и приглушая звуки города. Саша подошла к окну, дыша на холодное стекло и рисуя на нем непонятные узоры. Она чувствовала себя одновременно разбитой и странно чистой. Как будто после долгой болезни. В голове звучали его слова: «Должно быть, тяжело». И ещё: «Я мог бы тебе как-нибудь собаку скрутить. Или меч». Она посмотрела на свои отражение в черном стекле: бледное лицо, огромные темные глаза, похожие на провалы. Но в глубине этих провалов, в самой сердцевине, горела теперь не только привычная боль. Тлела крошечная, хрупкая искорка чего-то другого. Не надежды еще. Скорее, любопытства. Интереса к тому, что будет дальше. Впервые за долгие годы она не просто терпела существование. Она стала чего-то ждать. Не звонка даже. А следующего момента, когда этот тёплый, живой голос снова ворвется в её ледяную вселенную и напомнит, что где-то там существует лето. Существуют шарики, собаки, прорванные трубы и люди, которые не боятся признаться, что когда-то мечтали быть клоунами. Она прижала лоб к холодному стеклу. Снаружи снег продолжал падать, укутывая мир в белый, немой кокон. Но внутри неё, под грудой страхов и шрамов, что-то едва слышно пошевелилось. Что-то живое. И оно было страшнее любого лезвия, потому что означало, что у неё появилось то, что можно потерять. Её губы безмолвно произнесли: — На счастье..

...