Записи Сумасшедшего

.

...

Зима крепчала, вгрызаясь в город январскими морозами. Воздух на улице стал колючим, хрустящим, а в квартире Саши — спёртым и тяжёлым, как в гробу. Отношения с матерью достигли нового, леденящего дна. После новогодних праздников, которые в их доме ознаменовались лишь усиленным пьянством матери и её ночными рыданиями под «Иронию судьбы», наступила пора расплаты. Неоплаченные счета, отключённый телефон матери (к счастью, у Саши был свой, дешёвый, на предоплате, который она пополняла тайком с мелких подработок), и главное — закончились деньги даже на самое дешёвое пойло. Мать превратилась в сгусток озлобленной, трезвой (что было хуже пьяной) ярости. Именно в этот период Алекс совершил первый прорыв через виртуальную границу. Он не просто позвонил. Он предложил встретиться. — Мы с Пончиком идём в тот парк у озера, где ты любишь сидеть, — сказал он как-то утром, его голос бодр, будто он уже успел пробежать километр и съесть солнечный завтрак. — Сегодня потрясающий иней на деревьях. Прямо как в сказке. Иди к нам. Погуляем. Я термос с какао захватил. И бутерброды. С колбасой, которую сам нарезал, представляешь? Толщиной в палец, правда.... но зато с любовью! Саша, прижавшаяся спиной к холодной двери своей комнаты, чтобы заглушить материнские проклятья из кухни, замерла. Встретиться. В реальности. Выйти из тени своего телефона и предстать перед ним во всей своей… полноте. Со своей бледностью, своими огромными испуганными глазами, с этой давящей аурой несчастья, которую, ей казалось, она излучала как радиацию. — Я… не могу, — выпалила она, сердце бешено колотясь. — Я занята. — Чем? — спросил он беззлобно, но настойчиво. — Саш, я же слышу. У тебя там война. Иди подыши воздухом. Всего на час. Я обещаю, если тебе станет неловко или страшно, я сразу же вызову такси и отправлю тебя домой. Без вопросов. Ну пожалуйстаааа...? Его тон был таким легким, таким не давящим, что сопротивление казалось нелепым. И ещё была жажда. Жажда увидеть этот «ходячий комфорт» не только в воображении. Прикоснуться к миру, где существуют собаки, термосы с какао и парни, которые режут колбасу толщиной в палец. — Хорошо, — сдавленно сказала она. — Только ненадолго. Она надела всё чёрное: длинное пальто, свитер, джинсы, шапку, которая почти полностью скрывала лицо. Под свитером, как всегда, плотно облегающая чёрная майка с длинными рукавами — её панцирь. Проверив, что мать, наконец, уснула на кухне, склонив голову на стол, Саша бесшумно выскользнула из квартиры. Мороз ударил по лицу, обжигая лёгкие. Воздух был чистым, острым. Иней и правда покрывал каждую ветку, превращая парк в хрустальный, звенящий дворец. Она шла, кутаясь в себя, ощущая каждый свой шаг как вторжение в чужое, слишком прекрасное пространство. Он ждал её у их скамейки. Той самой, ледяной. Алекс стоял, повернувшись к ней спиной, и смотрел на замёрзшее озеро. На нём была нелепо яркая куртка цвета спелого манго, шапка с помпоном и наушники. Рядом, на поводке, сидел огромный, упитанный лабрадор цвета печенья и смотрел на мир с философским спокойствием. Картина была такой несовместимой с её внутренним пейзажем, что у Саши на миг перехватило дыхание. Он почувствовал её присутствие, обернулся. И улыбнулся. Широкая, открытая, солнечная улыбка, от которой морозный воздух, казалось, стал чуть теплее. — Саш! Ты пришла! Он сделал шаг навстречу, и она инстинктивно отступила на шаг назад, съёжившись. Его улыбка не угасла, но стала осторожнее, мягче. Он поднял руки в жесте «я безоружен». — Всё в порядке. Никаких резких движений. Познакомься, это Пончик. Пончик, это Саша. Будь паинькой. Собака лениво вильнула хвостом, тыча носом в карман его куртки. Алекс рассмеялся и потрепал её по загривку. — Ну что, прогуляемся? Или сначала согреемся? Какао ещё горячее, вон, термос в рюкзаке. Можешь взять, если хочешь. Но та вежливо отказалась. ... Они пошли по аллее. Алекс болтал без умолку, показывая на самые причудливые ледяные узоры на ветвях, рассказывая анекдот про своего преподавателя по кулинарии. Он не требовал от неё ответного многословия, но и не игнорировал. Время от времени он обращался к ней с простыми вопросами: «Правда, красиво?» или «Холодно? Можешь мои перчатки взять, они у меня запасные». Его забота была ненавязчивой, как тёплый шарф. Пончик шёл рядом, его тяжёлое дыхание клубилось паром. Иногда он тыкался холодным влажным носом в ладонь Саши. Прикосновение было неожиданным, живым, настоящим. Она не отдернула руку. Наконец они сели на скамейку. Алекс достал из рюкзака термос, две металлические кружки и завёрнутые в фольгу неуклюжие, толстые бутерброды. Он налил какао. Пар поднялся в морозный воздух, неся с собой сладкий, молочный, детский запах. — Держи, — он протянул ей кружку, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его пальцы были тёплыми, даже горячими. Её — ледяными, как сосульки. — Боже, ты совсем замёрзла. На, ешь быстрее. Углеводы согревают. Бутерброд был действительно нелепым: кривой ломоть батона, толстенный кусок докторской колбасы, лист салата, вылезающий по краям. Саша откусила маленький кусочек. Вкус был простым, грубым, невероятно вкусным. Какао обжигало губы, но тепло разливалось по всему телу, добираясь до самых кончиков пальцев ног. — Нравится? — спросил он, наблюдая за ней своими морскими голубыми глазами. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Она боялась расплакаться от этой простой доброты. От тепла кружки в руках. От того, что кто-то потратил время, чтобы нарезать для неё колбасу и принести сюда, в её ледяной парк. — Спасибо, — наконец выдавила она. — Не за что. Мне самому скучно было гулять. А с тобой… приятно. Ты умеешь слушать. Да и, молчать — это тоже искусство. Они сидели, пили какао, а Пончик, доев свой кусок хлеба, улёгся у их ног, положив тяжёлую голову на лапы. Наступила тишина, но не та, давящая, что была в её комнате, а мирная, общая. Тишина, наполненная звуками: их дыханием, далёким скрипом снега под чьими-то ногами, хрустом веток. — Можно спросить? — вдруг сказал Алекс, его голос стал серьёзнее. Она насторожилась,внутренне сжавшись. «Вот оно. Спросит про мать. Про отца. Про то, почему я такая». — Да? — прошептала она. — Почему ты всегда в чёрном? — он посмотрел на её пальто, шапку, джинсы. — Ни разу не видел тебя в другом цвете. Вопрос был не тем, чего она боялась. Он был о поверхности. О цвете. И от этого он казался ещё более интимным. — Я… — она запуталась. — Он… удобный. Он не пачкается. И… он меня скрывает. — От чего? — спросил он мягко, без вызова. — От всего, — честно ответила она, глядя на свою кружку. — От внимания. От мира. От самой себя, в конце концов. Чёрный — это как дыра. Можно провалиться в него и исчезнуть к чертям. Он долго молчал, переваривая её слова. —А мне кажется, на тебе чёрный — это не дыра, — сказал он наконец, его голос приобрёл какой-то новый, задумчивый оттенок. — Это… рамка. Как в музее. Ты в чёрном, и от этого твои глаза, и кожа, и волосы — они становятся ярче. Контрастнее. Как картина. Очень красивая, но немного грустная картина. Никто в её жизни никогда не говорил ей ничего подобного. «Сумасшедшая», «странная», «тихоня» — да. Но не «красивая картина». Глаза Саши снова наполнились предательской влагой. Она резко откинула голову, глотая слезы и делая вид, что смотрит на деревья. — Не плачь, — тихо сказал он. — Я не хотел расстроить. — Я не плачу, — солгала она хрипло. — Это от мороза. Он не стал спорить. Просто протянул ей салфетку. Обычную, бумажную. — Держи. На всякий случай. Когда какао закончилось, и бутерброды были съедены, Алекс взглянул на неё. — Ну что? Выдержишь ещё немного? Можно дойти до того мостика. Там сосульки размером с меня. Она кивнула. Ей не хотелось уходить. Не хотелось возвращаться в свой холодный, вонючий ад. Здесь, рядом с ним, в этом хрустальном лесу, было безопасно. Они пошли дальше. И тут случилось то, чего Саша не ожидала. На скользкой тропинке она оступилась. Не сильно, но достаточно, чтобы потерять равновесие. Она взмахнула руками, кружка выпала и покатилась по снегу. В следующий миг его рука крепко обхватила её за локоть, удерживая от падения. Прикосновение было сильным, уверенным. Тепло его ладони через толстую ткань пальто и свитера жгло её кожу как раскалённый металл. Она замерла, оцепенев. Никто не прикасался к ней так — с целью защитить, а не причинить боль — кажется, с тех самых пор, как отец, бывало, подкидывал её в воздух, смеясь. Это было так давно, что превратилось в смутную, почти мифическую память. — Вот так всегда, — сказал он, не отпуская её руку сразу. Его лицо было близко. Она видела каждую ресницу, каждый маленький волосок на его чёрных бровях, лёгкую озабоченность в глазах. — Ты в порядке? Она могла только кивать, не в силах вымолвить ни слова. Её тело кричало внутри. От прикосновения. От близости. От этого внезапного, оглушительного вторжения тепла в её ледяную вселенную. Её психика, привыкшая только к ударам и отторжению, била в набат: «Опасно! Отстранись! Он увидит! Он почувствует твоё безумие через прикосновение!» Но физически она не могла пошевелиться. Она была парализована этим простым жестом заботы. Алекс, наконец, отпустил её локоть, но его рука скользнула вниз, и он взял её руку в свою. Её маленькую, холодную, в тонкой перчатке руку. — Руки просто ледяные. Давай согрею. Он снял свою огромную, ярко-оранжевую перчатку и обхватил её руку двумя своими ладонями. Тепло было почти болезненным. Оно проникало сквозь ткань, обжигало кожу, суставы. Она чувствовала, как дрожит. Но это была не дрожь холода. — Видишь? — он улыбнулся, дуя на их соединённые руки. Его дыхание тоже было тёплым. — Потеплело. Совсем немножко. Они стояли так посреди заснеженного парка, держась за руки, а Пончик терпеливо ждал рядом. Для Алекса это, наверное, был просто дружеский жест. Для Саши это было землетрясение. Это была первая брешь в её крепости. Первое физическое доказательство того, что не всё в мире причиняет боль. Он не отпускал её руку, пока они не дошли до мостика. И даже тогда делал это неспешно, как будто расставаясь с чем-то ценным. На обратном пути к скамейке, где он оставил рюкзак, они молчали. Но молчание было другим. Оно было густым, наполненным невысказанными вопросами и новыми, тревожными ощущениями в животе Саши. Когда пришло время расставаться, он снова посмотрел на неё серьёзно. —Саш. Спасибо, что пришла. Это был самый лучший день за последнее время. — Мне тоже, — прошептала она, и это была чистая правда. — Можно я… ещё как-нибудь приглашу тебя погулять? Когда захочешь. — Да, — она кивнула, уже не думая. — Можно. Он улыбнулся, и эта улыбка снова была как солнце. — Отлично. Тогда до завтрашнего звонка. И… смотри под ноги, а то без меня упадёшь. Он махнул рукой, свистнул Пончику и зашагал прочь, его яркая куртка быстро растворилась в белизне парка. Саша стояла на месте, пока он не исчез из виду. Потом медленно, как во сне, направилась домой. Её рука, которую он держал, всё ещё горела. Она сжала её в кулак, пытаясь сохранить это тепло, унести его с собой в холод. В кармане пальто она нащупала что-то чужое. Достав, увидела одну его оранжевую перчатку. Он, должно быть, забыл, когда снимал, чтобы согреть её руку. Она прижала перчатку к лицу. От неё пахло снегом, деревом, какао и чем-то ещё — чистым, тёплым, мужским запахом, который был запахом Алекса. Запахом безопасности. Вернувшись в квартиру, она замерла в прихожей. Из кухни доносился храп. Мать так и не проснулась. Саша тихо прошла в свою комнату, заперла дверь. Она сняла пальто, свитер. На ней осталась только чёрная обтягивающая майка. Она подошла к зеркалу. Её лицо было раскрасневшимся от мороза, глаза блестели. Она выглядела… живой. Она медленно закатала рукав майки, обнажив предплечье с его архипелагом шрамов. Она провела пальцами по ним, сравнивая ощущение. Холодные, мёртвые возвышения старой боли. И жар на тыльной стороне ладони, где всего час назад лежала его рука. Она опустила рукав, взяла со стола его перчатку, снова прижала к щеке. Потом спрятала её под подушку, как талисман. В ту ночь она не резала себя. Лежала в темноте, сжимая и разжимая ту самую руку, пытаясь воскресить в памяти каждую секунду: его улыбку, вкус какао, вес Пончика, упирающегося в ногу, и то, как его пальцы — сильные, уверенные — обхватили её локоть, не давая упасть. Это было новое ощущение. Оно пугало своей интенсивностью, своей уязвимостью. Оно означало, что у неё теперь есть не только то, что можно потерять, но и то, что можно жаждать. А жажда была опаснее голода. Голод можно было притупить болью. Жажду — только тем, чего так страшно было желать. Она повернулась на бок, лицом к стене, под которой теперь лежала ярко-оранжевая перчатка. Снаружи снова пошёл снег, мягко шурша по карнизу. Внутри неё бушевала буря новых чувств, с которыми она не знала, как совладать. Но в самом эпицентре этого буйства, там, где раньше была лишь ледяная пустота, теперь стоял он. В своей дурацкой куртке цвета манго, с термосом в руках и улыбкой, растопляющей иней.

И этот образ был таким ярким, таким реальным, что на него, казалось, можно было опереться. Хотя бы на одну ночь.

...