Когда гаснут софиты

Том лежал на спине, одной рукой обнимая Селин, прижавшуюся к нему всем телом. Его пальцы медленно скользили по ее обнаженному плечу, рисуя ленивые круги. Она неспешна перевернулась на живот и, опершись на локти, подняла голову. Ее растрепанные волосы упали на лицо, а уголки губ расплылись в мягкой улыбке. Он откинул прядь с её щеки и заправил ее за ухо, задержавшись на секунду пальцами у скулы. — Надень сегодня футболку подлиннее, — пробормотал он с ухмылкой, глядя ей прямо в глаза. — Что? — Селин удивлённо на него посмотрела. — Почему? Он кивнул на зеркало на тумбе. Селин проследила за его взглядом – и, едва увидев, как багровеет пятно на ее плече, резко села. — Ты с ума сошёл?! — Она хлопнула его по плечу. — Придурок! — В порыве страсти трудно быть джентльменом, — усмехнулся он, совершенно не раскаиваясь. — Ты всем своим… «пассиям» такие метки ставишь? — Ревнуешь? — лениво поднял бровь Том. Она бросила в него подушкой. — Может и да. Сложно не думать о таком, когда до меня было сколько, 200? — Не знаю… Я не веду календарь. — Меньше или больше? Если Селин хотела что-то узнать, ее было не остановить. И Том уже успел узнать эту ее черту и не стал скрываться дальше. — Наверное. Но 95% из них не значили ничего. Даже имени не помню. Селин на секунду застыла. Потом села на край кровати, прижимая простыню к груди. Заправленная за ухо прядь снова упала вперед, словно пытаясь замаскировать доказательства совместно проведенной ночи. На ее лице было и удивление, и какая-то странная обида. Том притянул её к себе, переваливаясь сверху. — Сама спросила – сама обиделась, — шепнул он. — Хорошо, а когда был в последний раз? Он расхохотался и упал обратно рядом, раскинув руки. — До твоего приглашения на кофе. — Напомни, у тебя есть справка из поликлиники? — прищурилась она, с вызовом склонив голову набок. — Ну ты неугомонная, — выдохнул Том с усмешкой, приподнимаясь на локте. В следующую секунду он настойчиво потянул к себе, прежде чем она успела возразить. Его губы накрыли её губы резко, жадно, с таким напором, что она едва успевала вдыхать воздух. Когда он, наконец, отстранился, она так и осталась с полуоткрытыми губами, глядя на него с озорной досадой. — Тебя только так и можно заткнуть? — усмехнулся он, не отпуская ее. Селин, смеясь, уткнулась лбом ему в ключицу. — Как бы не было хорошо, мне уже надо идти. Завтра… — Да-да, автобус, — закончил он за неё, гладя пальцами по её бедру. — Просто хотел ещё немного на тебя посмотреть. Она села к нему спиной, натянула футболку, поверх – худи. Том всё это время наблюдал за ней, прислонившись к изголовью кровати. Она наклонилась к нему и в последний раз поцеловала его в щеку. — Увидимся в автобусе. Сладких снов. И ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Ранним утром, когда солнечный свет ещё не пробрался в окна резиденции, внизу, на парковке, у туровых автобусов уже суетилась команда. Франциска махнула Селин рукой от борта главного автобуса. — Ты вовремя! — крикнула она. — А то я уже думала, тебя не разбудить. — Я? И проспать? Ни за что, — усмехнулась Селин и подбросила сумку в багажный отсек. На мгновение она замерла, глядя на корпус автобуса. Этот блестящий чёрный монстр вёз внутри целый мир: музыку, ритм, судьбы. Впервые она была не просто частью команды, а ехала в автобусе с артистами. Это было лестно – и немного страшно. — Доброе утро, дамы, — раздался голос Тома позади. Он выглядел так, будто и не ложился: все в той же футболке, кепка сбита набок, но глаза – ясные и бодрые. Он остановился рядом и незаметно коснулся её пальцев. — Спала? — спросил тихо. — Немного, — ответила она, не отводя взгляда. — Хорошо выглядишь, — он подмигнул, прежде чем вскарабкаться по ступенькам в салон. Селин закатила глаза, но губы её дрогнули в улыбке. Автобус мягко покачивался на трассе, просыпаясь вместе с первыми лучами солнца. За окнами мелькали поля, дорожные указатели и редкие заправки, а внутри царила тишина сонного утра. Лишь спустя полчаса после старта начали слышаться зевки и ленивое шарканье шагов по ковру в проходе. — Завтрак, лентяи, — объявила Франциска, выкладывая контейнеры на стол. — Яйца, сэндвичи, овощи, мюсли – домашняя забота. — Франциска, ты спасла мою жизнь, — простонал Билл, хватая сэндвич и падая на диван. Через пару минут в автобусе уже слышалось только хруст и довольное жевание. — Ну, раз мы все теперь снова живые, — проговорил Билл с набитым ртом, — предлагаю развлечься. Только не «Правда или действие», ладно? После прошлой игры мне до сих пор стыдно смотреть в глаза уборщице резиденции. — Тогда может «Я никогда не»? — предложил Густав. — Безобидно и весело. Все согласно закивали. Правила были просты: каждый говорил, чего он якобы никогда не делал. Кто делал – сгибал палец. Началось всё невинно, но довольно быстро стало ясно, что мальчики нарочно вспоминали истории, которыми могли «прижать» друг друга. Однако под шквальный огонь попала не только внутренняя четверка. — Я никогда не влезал в кампус ночью через окно. — Начал Билл, довольно смотря на брата. Селин и Том молча согнули палец. — Я никогда не катался на капоте машины на спор. — Продолжил Том, с намеком на Георга. Снова – два человека согнули палец. — … не просыпался в незнакомой квартире после вечеринки. — … не блевал в чужую сумку, перебрав с барменом. — Ну и скучно я живу, — проронила Франциска, сравнивая четыре согнутых пальца у Селин и свою целую ладонь. — Ты у нас сорви-голова, — усмехнулся Аугуст, поднимая бровь. — Селин, расскажи нам о чем-нибудь по-настоящему безбашенном, — Билл перекинулся на сиденье и схватил девушку за руку. — Ради всего святого, ты не можешь просто молча сгибать пальцы и ничего не объяснять. — Селин! Селин! Селин! — подхватили все в хоре. Селин прикрыла лицо руками, вздохнула – и сдалась: — Ладно. Но не орите. Она на секунду замолчала, прикусила губу и, наконец, начала: — Это было на первом курсе колледжа, — начала Селин. — Мы с подругами поспорили, что я не смогу пробраться ночью в мужское общежитие, украв оттуда флаг факультета. — Уже интригует, — хмыкнул Георг. — Пока подруги отвлекали вахтера, я пробралась внутрь, переодевшись в чужую толстовку и… прокралась в душевую, где шла вечеринка, потому что, видимо, кому-то показалось это романтичным. — Романтичным?! — ахнула Франциска. — В душе? — Именно. Они устроили пивную стойку прямо между кабинками. Я под шумок стащила флаг, но один из парней заметил и как заорет: «Эй! Это наш флаг!» — Спалили? — ахнул Георг. — Спалили. Я рванула босиком по коридору. За мной несутся двое в полотенцах. Один спотыкается, пытается ухватиться за другого – и случайно сдергивает с него полотенце! Весь корпус выходит посмотреть, в чём дело – и видит, как я убегаю с флагом, а за мной голый, орущий будущий юрист. Команда захлопала. Кто-то уже вытирал слёзы от смеха. — Я выбегаю на улицу, вижу велосипед, бросаю крик: «Извините, революция!», запрыгиваю – и уезжаю в ночь. — А что стало с флагом? — спросил Густав, едва отдышавшись. — Флаг до сих пор у меня на балконе, между прочим. — Что-то мне подсказывает, что это точно не самая безбашенная твоя выходка, — усмехнулся Георг, откинувшись на спинку кресла. Селин на секунду замерла, будто решая, стоит ли продолжать. — Ну... была одна история, — тихо сказала она, и в автобусе сразу стихло. — Тогда мне правда было страшно. Тот же год обучения, — начала Селин, но не с той озорной интонацией, как раньше. Голос был ровный, почти сдержанный. Она сидела прямо, сцепив пальцы в замок. — Мы поехали с группой в горы, там же – канатная трасса. Днём мы проходили её с полной страховкой, надевали обвязку, каску, всё как положено. А одна из линий – неофициальная. Старшая группа называла её “прыжком храбрых”. Просто канат между двумя склонами, без креплений. Там не было даже нормальной платформы – только пластиковая ручка, за которую ты должен был ухватиться, оттолкнуться и прокатиться над расщелиной. Никакой страховки. — Что за… — выдохнула Франциска. Даже Том нахмурился. — Ну да. Адреналин и дурость. Это была такая… неофициальная инициация. Нас было шестеро: я, трое первокурсников и двое старшаков. Ночью пробрались через задний склон, мимо охраны. Мы знали, что это глупо. Но спор есть спор. Я тогда… проиграла в дурацкую игру на бутылку. И надо было прыгать. Селин ненадолго замолчала, посмотрела в окно. Автобус тихо гудел, никто не перебивал. — Первые двое прошли без проблем. Старшекурсники – уверенные, как будто по пешеходному переходу идут. А потом – я. Сердце колотилось, руки скользили от пота. Один из ребят пытался дать советы, но я уже ничего не слышала. Я просто… отпрыгнула и полетела. — Ты… — прошептал кто-то. — Приземлилась. У меня до сих пор шрам на ладони от того, как обожгла кожу о канат. Но я справилась. Стояла на другой стороне, дрожала, и вдруг услышала крик. Девочка, что была после меня… сорвалась. В темноте никто не понял сразу, что случилось. Она три месяца провела в реанимации. А потом ещё два года – на реабилитации. Она так и не вернулась в колледж. Гробовая тишина. Только равномерный гул колёс под дорожными плитами. — С тех пор, — продолжила Селин, — я не участвую в спорах. Но самое страшное не то, что могло случиться со мной. А то, что она прыгнула только потому, что я смогла. И если бы я тогда сказала «нет» – может, и она не стала бы рисковать. Селин замолчала. В её глазах не было гордости за свой поступок. — Чёрт, — тихо сказал Георг. — Прости… я не думал, что… — Да нет. Всё нормально, — выдохнула она, — прожитая история. Франциска хлопнула Селин по колену: — Ладно, история с засветившимися юристами в душевой звучит веселее. Но вот это… это останется в голове. Автобус снова наполнился легкими разговорами, только Селин сидела молча у окна. — Никогда больше не буду с тобой спорить, — сказал Том, прерывая ее мысли. — У тебя яйца покруче, чем у нас всех вместе. — Это точно. — Эй, там нет твоей вины. — Том осторожно взял ее за руку. — Угу…