разрушая логичность.

III

Свет в квартире был приглушён — рассеянный, золотистый, стекал по стенам, как мёд. За окном уже давно стемнело, город разливался огнями, отражаясь в панорамных окнах. Вдалеке горели крышные вывески, бегущие строки новостей, сигналы фар — но внутри было тихо. Слишком тихо. На столе, как всегда — порядок. Сынхо аккуратно разложил привезённую еду: белый рис, тушёное мясо, бульон в круглых контейнерах, два бокала, пара салфеток, ровно по центру. Всё симметрично. Идеально. Как он любит. Чонгук сидел напротив, не особо притрагиваясь к еде. Он подцеплял палочками рис, но больше смотрел в него, чем ел. Сегодня запах приправ вызывал у него странную тяжесть — будто тело не хотело переваривать ничего, кроме воздуха. — Не нравится? — голос Сынхо ровный, без осуждения. Но и без участия. Просто вопрос. — Всё нормально, — ответил Чонгук, не поднимая глаз. Он съел ещё один кусочек ради приличия и поставил палочки на край тарелки. Тишина. Только мягкий, едва слышный плейлист в фоновом режиме — классика, разбавленная джазом. Никаких слов. И не потому, что всё было хорошо. Потому что было не о чем было говорить. После ужина всё происходило как по сценарию: Сынхо убрал со стола, Чонгук молча пошёл в спальню. Там тот же порядок — заправленная кровать, свёрнутое одеяло, подушки строго по центру. Всё под контролем. Сынхо ушёл в душ. Шум воды скрывал его дыхание, его мысли. Чонгук стоял у окна с приоткрытой балконной дверью. Глоток прохлады ударил в лицо — воздух тянулся сквозь щель, принося с улицы выдохнутый смог, аромат деревьев после полива и неуловимый запах свободы. Он опёрся лбом о холодное стекло. Хотелось выдохнуть. Хотелось исчезнуть. Где-то внутри нарастало странное чувство — клаустрофобия, но не физическая. Душевная. Он будто оказался в стеклянной банке: видно весь мир, но дышать — невозможно. Через пару минут Сынхо вышел из душа. В тёмной спальне он двигался бесшумно, как тень. Он подошёл сзади и обнял Чонгука — мокрые волосы касались шеи, горячее тело прижималось к спине. Его запах был густым — сандал, мускус, с примесью геля для душа. Чонгук вздрогнул. Не от холода — от раздражения, которое не имел права показать. — Всё хорошо? — альфа шептал в кожу. — Ты сегодня молчаливый. — Неважно себя чувствую, — выдохнул Чонгук. — Знаешь, — Сынхо скользнул ладонями по его бокам, обхватив талию. — Я всё чаще представляю, как ты будешь выглядеть на нашей свадьбе. — Он улыбнулся. — Моя фамилия, метка… весь мой. Чонгук застыл. Говорить не хотелось. Мысли текли в горле, как ртуть. Омега аккуратно развернулся, желая избавиться от лишних прикосновений к себе. — Сынхо, — голос звучал тихо. Почти как извинение. —… я хотел бы немного повременить со свадьбой. Альфа, будто не сразу понял. Его брови слегка сдвинулись. — Что? — Ну… ты сейчас по уши в работе. Я тоже немного выбит из колеи. Может, немного подождём с этим? Выражение лица альфы тут же меняется. Сынхо смотрел на омегу, как на сбой в системе. Как на цифру в отчёте, которая внезапно стала не той из-за опечатки. — Я не понимаю, — спокойно говорит он. — ты ведь сразу согласился. Да и мы уже всё запланировали. Что изменилось? — Ничего, — соврал омега. — просто чувствую что мы торопимся. Немного времени — и всё станет понятнее. Сынхо приблизился, глядя омеге прямо в глаза. Во взгляде альфы была лишь сила. Давление. Желание утихомирить. Обуздать. — Ты моя пара, Чонгук. — Сынхо начал говорить медленнее, мелодичнее, будто пел Чонгуку колыбельную. — Ты мой омега, моя собственность и стабильность. А стабильность не должна шататься. — Я никогда не был твоей собственностью. — Голос Чонгука прозвучал громче, чем он хотел, но зато чётко. Без дрожи. — И не собираюсь ею становиться. Я не вещь. Альфа молчал почти минуту, прежде чем взять Чонгука за правую руку. Пальцы были прохладнее обычного. — Правда? — сдержанная усмешка едва скользнула по губам. — А это что тогда? Он развернул ладонь омеги так, чтобы кольцо попало под свет. Бриллиант блеснул — гладкое, ощутимо тяжёлое на пальце. — После свадьбы будет и метка. Биологически и социально — ты будешь мой. — Голос Сынхо стал ниже, зрачки сузились. — Неофициально, ты уже мой, Гук. А после свадьбы даже законы будут это подтверждать. Пауза. Он делает судорожный выдох. — Как ты можешь говорить, что не принадлежишь мне, если всё говорит об обратном? — Ты правда думаешь, что это всё даёт тебе право на меня? — Всё это даёт мне право считать тебя своей собственностью. Чонгук выдернул руку, — резко, будто обжёгся. Граница была прочерчена. — Я не вещь. Не говори так со мной. Сынхо приблизился вплотную, заставляя Чонгука отшатнуться назад. Рука его переместилась на чужую шею, большой палец упёрся в линию челюсти. — будто он хотел надавить сильнее. Чонгук замер, сжимая пальцами перила балкона. — Тогда может скажешь, чего ты хочешь? Почему колеблешься? — альфа дышал загнанно, изучая хмурое лицо напротив. — Хаоса? Альфы, который порычит? Рука Сынхо чуть сжимается вокруг шеи омеги, — достаточно чтобы тот ощутил контроль. — Или чтобы я сорвался, трахнул тебя прямо сейчас, чтобы ты, наконец, понял своё предназначение и свою принадлежность? Тишина. Мёртвая. Чонгук долго молчал. Он не отвёл взгляд, словно проглатывал эти слова, но внутри уже клокотало. Отвращение, тревога, но главное — беззащитность. Едва заметная, но очень настоящая. — Мы оба устали, — процедил альфа сквозь зубы. — Утром поговорим. И ушёл, хлопнув дверью в спальню. Чонгук так и остался стоять. Ветер путал волосы, охлаждал кожу, а жар в груди унять был не в силах. Спустя минут десять он всё же зашёл внутрь. В спальне свет был выключен. Сынхо уснул как только лёг, как всегда. Чонгук лёг рядом. Глаза закрыты, а сна нет. Омега помнил, как в прошлом тоже случались ссоры. Бывали и крики, и хлопанье дверьми. Но утром Сынхо всегда был ласков — он умел сглаживать углы также, как и умел красиво говорить. Не зря на юриста пошёл. И Чонгук каждый раз думал: он ведь выбрал его не просто так. Это предсказуемость, — своеобразная надёжность. Спокойная жизнь с тем, кто знает его «наизусть». Омега всегда знал, чего ждать от Сынхо. Знал его ритм, повадки, вкусы. Они жили, как часы. Они друг друга знали… или только он знал. Апельсиновый запах всё ещё будто витал где-то на границе памяти. Липкий, яркий. Пульсирующий. Тэхён. Даже имя обжигало внутри. Как будто кто-то взял мир Чонгука за основу — и встряхнул. Резко, бесповоротно. С тех пор как они встретились на мероприятии, — всё коту под хвост. После сегодняшнего… После того, как прозвучали те слова Сынхо… И после появления Тэхёна днём — с тем пронизывающим взглядом, от которого до сих пор чесалось под рёбрами… Чонгук впервые за четыре года не был уверен в своём выборе.

***

В мастерской пахло машинным маслом, дешёвой резиной и лимонной жвачкой — знакомый механик жевал её пачками, будто это могло заглушить запах мазута. Но сейчас Тэхён был здесь один. Без напарника, который обычно торчал тут до полуночи. Сегодня он сам сказал ему: «Гуляй». Тот понял без вопросов. Внутри было тихо, только щёлкал прибор, да раз в минуту с глухим звуком капала жидкость в ведро под умывальником. Альфа сидел на корточках, вытирая тряпкой идеально чистое колесо. Мотоцикл стоял на подставке — блестящий, идеальный, вылизанный до последнего винтика. Но Тэхён снова откручивал и прикручивал мелочи: перебирал тормоза, менял фильтр, хотя тот был новее любого фильтра в радиусе десяти кварталов. Он делал это медленно, нарочито небрежно — как будто пытался что-то выжечь из головы вместе с пылью и смазкой. Бомбер лежал рядом на столе, руки в мазуте. На шее — слабый, еле уловимый запах апельсиновой горечи, то ли от парфюма, то ли уже просто от него самого. Тэхён знал, что это глупо. Знал, что у Чонгука есть кто-то. Альфа, чёрт возьми. С легальной работой, стабильным образом жизни. Но ещё он знал, что во взгляде омеги сегодня что-то дрогнуло. Чего не было в первый раз. Чонгук будто начинал таять, не зная этого сам. И вот альфа сидел тут, чинил несломанное, просто чтобы не лезть, не искать или, упаси луна, не возвращаться под предлогом «оставил кое-что». Хотя, если подумать, он и вправду кое-что оставил, кое-кого, — Чонгука. — Я идиот, — пробормотал он себе под нос, зажимая ключ покрепче. — нет ну, реально тупой. Чего это я как школьник с пубертатом? Сорок километров час, а ни одной дельной мысли в башке. Металл лязгнул, когда Тэхён уронил ключ на бетонный пол. Он мотнул головой, будто хотел вытрясти мысль. Засмеялся от собственной идеи. Альфа знал, — он хочет снова увидеть Чонгука. Но не знал, как не хотеть этого так сильно. Соскучился. — Поехали. — сказал он себе, не задумываясь. Шлем плотно сел на голову. Двигатель загудел. Ночные улицы выдохнули прохладу, как старые воспоминания. Он ехал быстро — будто там его ждали. В голове вспышки — профиль омеги, чуть склонённая голова, тонкие пальцы на кружке, лёгкая растерянность в его глазах. Тэхён почувствовал, как его внутри снова закрутило. Он прибавил скорости. Успел возненавидеть себя ещё до того, как мотор стих. Альфа сам не понял, как оказался на нужной улице. Не искал. Просто поехал и оказался там. Наверное, это и есть настоящее одержимое влечение — не когда хочешь, а когда не можешь не поехать. Тэхён стоял, облокотившись на свой мотоцикл, шлем лежал рядом на сиденье, как верный друг, который больше не задаёт вопросов. Сигарету он не докурил — бросил, когда приехал к подъезду. Балкон Чонгука был погружён в темноту. Никакого света. Ни движения. Никакого знака. — «Сынхо, должно быть, рядом.» — Эта мысль впилась под рёбра, как гвоздь. — «Спит с ним в одной постели. Видит сны про их прекрасную блядскую свадьбу. А я… Я, сука, даже толком имени своего омеги не знал и балду гонял.» Он обхватил себя руками, будто от холода, но знал — не в нём дело. В нём была только злость. На себя, на этот грёбаный город, на этот чёртов взгляд Чонгука, будто он впервые увидел что-то, что тоже может дрожать. Альфа продолжал стоять, как вкопанный, будто гравитация связала его с этим домом. С этим балконом. С этим омегой, который сейчас спит в постели другого. — Ты дерьмовый мотоциклист и ещё более дерьмовый альфа, — буркнул он в пространство. — Надо было ехать домой. Внутри жгло. Не как боль. Как… как голод, жажду, — которую ничем не утолить. Чонгук лежал на спине, смотрел в потолок, потом резко повернулся на бок — как будто это могло вытолкнуть мысли. Не мог. Не помогло. Он потянулся к торшеру у кровати. Щелчок — и мягкий тёплый свет разрезал полумрак, вытащив его из мрака. Омега остро нуждается в свежем воздухе. «Нужно пройтись», — первое, что пришло на ум. Комплекс был закрытый, безопасный. Он выходил и позже, иногда — с наушниками, просто чтоб сбежать от звуков внутри квартиры. И сейчас тоже сбегал. Тэхён замер. Свет. Внутри его квартиры, прямо над ним. Он не спит. Он дома. Он… включил свет. Это не значило ничего. И в то же время — абсолютно всё. Глаза Тэхёна метнулись вверх, он сглотнул, пальцы сжались на баке мотоцикла. Омега поднялся, не спеша накинул худи — старый, мягкий, серый, с потёртым замком, — поверх свободной футболки. На нём были короткие тёмные шорты из хлопка, он выглядел как человек, которого только что выдернули из вечернего тепла. Надел лёгкие тапочки, не думая, и вышел. Чонгук спустился по ступенькам и увидел перед подъездом припаркованный мотоцикл — как чёрная фурия, отливающая ночной росой. Рядом, опираясь на него, стоял он, — Тэхён. Спортивные шорты, рашгард, бомбер нараспашку. Лицо полутенью, глаза — светом. Стоит так, будто не уходил отсюда ни на минуту. Будто ждал. Знал. Чувствовал. Они просто встретились взглядами. А Чонгуку стало легче дышать, стоило ему увидеть пару карих глаз направленных на него самого. Омега подошёл на пару шагов ближе. Тэхён не двинулся. Только чуть сильнее выдохнул — почти бесшумно. — Ты что тут делаешь? — возник вопрос в голове Чонгука. — Почему ты вышел? — не озвучил Тэхён. Они просто стояли. В эту тёплую, липкую, глухую полночь. Словно того, что они дышали одним воздухом — было достаточно. Тэхён первым отвёл взгляд. Щёлкнул языком, оттолкнулся от байка и, кивнув в сторону подъезда, пробормотал: — Я днём по лестнице поднимался, но уверен, лифт тут даже комплимент говорит, когда на твой этаж едет. Чонгук вздрогнул — не от слов, от того, как легко они прозвучали. Он не ожидал шутки. Тем более не такой, глупо-тёплой. И вдруг — усмехнулся. Быстро, коротко, словно икнул. Улыбка сорвалась сама, не спросив разрешения. — У лифта, кстати, голос приятнее, чем у Сынхо, — вырвалось у него, и он тут же прикусил язык. Тэхён расплылся в ухмылке, лизнул губу, покачал головой. — А ты всегда такой… беспокойный ночью? — усмехнулся Тэхён, бросая взгляд на Чонгука. — Обычно нет. — Мог бы пожаловаться кому-нибудь. Например, своему идеальному альфе. Как там его зовут… Сынхо? Который носки по цвету белья сортирует? — Не поверишь. Он всерьёз однажды спросил, зачем я кладу полотенца не по шкале мягкости. Как будто у нас дома лаборатория. Секунда тишины. Потом — лёгкий смех, одновременно неловкий и искренний. Чонгук вдруг понял, что его плечи перестали быть каменными. И что пятиминутной давности паника вдруг испарилась, как пар с зеркала. — Пойдём? — тихо спросил Тэхён, двинув подбородком в сторону детской площадки. Они пошли. Молча, бок о бок. Площадка была пуста, скрип качелей звучал, как признание в одиночестве. Они сели — каждый на свою. Деревянные сиденья были чуть влажными от ночной сырости. Тэхён покачивался вперёд-назад, медленно, будто бы слушал собственные мысли. Чонгук обхватил цепи руками, опустил взгляд на землю. — Ты всегда такой? Или только со мной? Тэхён делает вид, что задумался. — Вообще-то я хотел быть холодным и загадочным. Таким, чтоб сидел на мотоцикле и смотрел в одну точку, знаешь? А потом ты появился со своей… — он машет рукой в сторону Чонгука, — вот этой всей нежной-хрупкой энергетикой, и всё пошло в задницу. Омега не сдерживает хриплый смешок, а потом замирает. Он просто смотрит на небо — и впервые за много вечеров внутри не хочется кричать. Просто… дышать. — Когда ты понял, что хочешь мотоцикл? — спрашивает он вдруг. — Когда впервые услышал, как двигатель рычит, — альфа будто оживляется. — Мне было, может, десять? Я подумал: «Вот он, зверь, с которым я хочу быть на ты». — Звучит как влюблённость. — Возможно, — Тэхён усмехается. — Я вообще по натуре довольно… преданный. Если что-то люблю — то с головой. Чонгук тихо кивает. Он не смотрит на Тэхёна, но знает — тот сейчас смотрит на него. — А ты что тут делаешь вообще? — спрашивает он. — Не спится? — Скорее, не хочется спать, — отвечает омега, сжав руки в карманах худи. Тэхён кивает, потом с деланным драматизмом говорит: — А у меня есть решение. Переезд в другой часовой пояс. Новый день — не по расписанию. — С мотоциклом? — С мотоциклом, с рамёном в круглосуточной и с музыкой. Пакет счастья, короче. — А ещё? — А ещё… — Тэхён на секунду задумывается. — Можно завести собаку и назвать его Шевалье А-ля Рыцарь Ким. Сокращённо — ШАРК, акула типа. Чонгук смеётся уже громче. — Ты больной! — Ну, хоть не скучный. Тэхён улыбается уголками губ, наблюдая за тем, как смешно у омеги морщится нос, когда тот смеётся. — Серьёзно, давай поедим. Поехали со мной. … омега не думает. Просто кивает. Они идут к мотоциклу. Воздух ночи прохладен и мягок, пахнет асфальтом и чьего-то выветрившегося кофе. Тэхён идёт чуть впереди, но не торопится — и Чонгуку не надо догонять. Непривычно. Альфа без лишних слов снимает с зеркала шлем, протягивает. Чонгук берёт, чуть неуверенно примеряет. Ремешок оказывается слишком свободным, и альфа, ни секунды не колеблясь, делает шаг ближе. Тонкими, но уверенными пальцами Тэхён аккуратно застёгивает ремешок под подбородком. Ткани касаются кожи, и Чонгук ощущает, насколько близко они стоят. Сердце начинает биться быстрее — не от страха, скорее от странной, непривычной живости. — Доверяешь мне? — спрашивает Тэхён тихо, не отводя взгляда. — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами, зарыв руки в карманы худи. — Но поехать хочу. — Подойдёт. — Тэхён кивает, достаёт из кармана беспроводные наушники. — Лови один. Один — Чонгуку. Второй — себе. Он вставляет его в ухо, запускает плейлист. Альфа садится на байк первым. Его движения быстрые, уверенные, но не суетливые. Чонгук устраивается сзади, сначала держится за края сиденья, потом пересиливает себя — кладёт ладони на спину, на бомбер, за который потом цепляется пальцами. Мотор зарычал — негромко, но с хищной интонацией. В наушниках одновременно включается: «When you get older, plainer, saner… will you remember all the danger we came from?» Мотоцикл трогается с места. Плавно. Медленно. Потом чуть быстрее. Тэхён ловит пустую дорогу и добавляет газу. Асфальт уходит под них, неон отражается в зеркале заднего вида. Чонгук прижимается чуть ближе, сердце барабанит в ушах. Он никогда не ездил на мотоцикле, — было страшно. Сейчас же… ему хорошо. Проезжая мимо заправки, Тэхён чуть поворачивает голову. — Всё норм? — Да! — кричит омега, чтобы его было слышно сквозь ветер и музыку. А потом отпускает. В буквальном смысле — разжимает руки, поднимает их в воздух, чувствуя, как ветер прорывается в каждую щель, бьёт в лицо, ерошит волосы. В груди — лёгкость, будто он освободился от чего-то невидимого, но тяжёлого. «So smoke 'em if you got 'em 'cause it’s going down.» «All I ever wanted was you…» На секунду Чонгук даже закрывает глаза. Тэхён ведёт уверенно. Иногда сбрасывает скорость, иногда, наоборот, добавляет, зная, что делает. Они проезжают мимо спящих районов, мимо рек и одиноких мостов. Где-то вдалеке мелькает патрульная машина, но их никто не останавливает. Сквозь музыку, сквозь ритм и рев мотора — ощущение, будто они оба сбежали из мира, где всё зажато и распланировано. И не существует сегодня никого, кроме них. Они останавливаются у круглосуточного супермаркета — он один из тех, что светятся ярко и неуютно, как стоматология, но в этот момент выглядит почти как маленький оазис среди бетонной тьмы. Мотоцикл замолкает, и в ушах Чонгука остаётся только остаточный гул от музыки и собственного пульса. Он снимает шлем, волосы взъерошены, лицо — раскрасневшееся, а глаза блестят — то ли от свежего воздуха, то ли от адреналина. — Ну что, — Тэхён снимает шлем и отбрасывает его на сиденье мотоцикла. — Пошли жрать счастье. Чонгук улыбается — устало, но тепло. Они заходят внутрь, и воздух супермаркета встречает их сухим холодом и резким запахом пластиковой упаковки. — Можешь взять что угодно. Даже если это будет глупо, — говорит Тэхён, наклоняясь к холодильнику. — Или не вкусно. Он вылавливает из нижней полки банку чего-то кислотного цвета — с ярко-жёлтым единорогом на этикетке. — Энергетический напиток? — приподнимает бровь Чонгук. — Энергетический напиток «Flex. Вкус — солёный мармелад.» — напиток богов. — торжественно зачитывает альфа с этикетки. — Будешь? — Ты серьёзно? — Это мой внутренний ШАРК требует. Такой же опасный, как я сам. — Ага, с единорогом в руке. Они забирают рамён, какие-то закуски и один странного вида хот-дог в вакуумной упаковке, от которого Чонгук отмахивается с фразой: «Если я съем это — я превращусь в Сынхо». Это почему-то заставляет Тэхёна рассмеяться. На кассе — автомат. Всё сканируют молча, но с еле сдерживаемыми ухмылками. С едой в руках выходят на улицу. Перед магазином — лавочка, перекошенная и облупленная, но идеальная по настроению. Ночь пахнет мокрым асфальтом и лёгким дымом, возможно — кто-то курит за углом. Где-то вдали снова играет музыка — приглушённая, как из чужого сна. Тэхён садится первым, вытягивает ноги, открывает свою банку «Flex», делает глоток и корчится: — О боже. Это реально на вкус как мармелад, заваренный на слезах перетренированного бодибилдера. — Ага, «вкус боли» — звучит честно, — хмыкает Чонгук, открывая свой рамён. — Ну, не только же тебе страдать. Теперь страдаю я. Добровольно. Это называется любовь. — Это называется дурак. Они едят молча — не потому что неловко, а потому что вкусно, и в тишине ночи слышен только хруст, бульканье газировки и редкие смешки. Лавочка скрипит под их движениями, а небо — тёмное и бескрайнее — нависает над ними, как декорация к какому-то полуночному фильму. И в этот момент Чонгук впервые за долгое время чувствует не свободу — нет — но что-то похожее. Покой, может. Или лёгкость. Или просто то, что ему сейчас не хочется быть где-то ещё. Тэхён поворачивает голову, смотрит на него через плечо, с прищуром. — Слушай. Я не говорю, что ты обязан куда-то идти или что-то решать. Но если однажды захочешь просто сбежать от всего… Я буду на байке. С рамёном. — усмехнулся он. — И с новым тупым напитком. У меня теперь новое хобби — дегустация напитков. — Ты предлагаешь побег? — Омега не знает, почему улыбается. — Я предлагаю опцию. На случай, если когда-нибудь будет что-то похожее на: «Блядь, я заебался». Чонгук смотрит на него, задумчиво, потом медленно кивает. — Хорошо. Я запомню. Когда стрелка часов переваливает за четыре, город за их спинами будто замирает. Клубы, круглосуточные, уличные огни — всё будто уходит в фон, становится расфокусом. Они снова несутся сквозь пустые улицы — не так быстро, как раньше. Альфа ехал медленно, оттягивая момент возвращения. Чонгук держится за Тэхёна чуть крепче, лицо прижимается к его спине — не потому что страшно, а просто… не хочется, чтобы это заканчивалось. Когда Тэхён наконец притормаживает у подъезда, мотор замирает с тихим рывком. На фоне рассветной тишины это звучит почти священно. Оба не сразу шевелятся — как будто, двинувшись, сломают какой-то хрупкий баланс. Небо светлеет. Из окон кое-где начинает пробиваться электрический свет. Город просыпается. — Приехали, — негромко говорит Тэхён, повернувшись через плечо. — По шкале ночных приключений — это твоя десятка или моя? Чонгук отвечает не сразу, просто тихо смеётся, снимает шлем, выдыхая: — В моей системе оценки — это определённо нечто между «идеально» и «почти не по-настоящему». Они молчат, и тишина между ними — уже не напряжение, а настоящее, прожитое вместе время. Полноценное. Ночное. Их. Тэхён берёт шлем из рук Чонгука и аккуратно ставит его на мотоцикл, затем, не глядя, говорит: — Иди, пока я тебя не украл. Омега возмущённо фыркает и всё равно не двигается. — Тэхён, ты точно доедешь? Не уснёшь за рулём? — Да ты чё, — усмехается тот. — Я сейчас как батарейка от дурацкого энергетика. Полон бессмысленной силы и плохих решений. Чонгук снова тихо смеётся и, словно по наитию, тянется — не для поцелуя, не для чего-то слишком явного — просто на секунду касается ладонью плеча Тэхёна. Тот вздрагивает чуть заметно, но не отстраняется. Смотрит на омегу вопросительно, ожидая от него трогательной фразы, — в стиле Чонгука. — Спасибо, что не отравился сосиской в тесте. Я бы сам не доехал. — Подкалывает и улыбается. Мягко. Тепло. — Сила духа, — хмыкает Тэхён, и Чонгук наконец, разворачивается и идёт к подъезду. Тэхён ещё остаётся стоять, глядя на то, как тот заходит внутрь. Дверь за Чонгуком захлопывается и альфа позволяет себе выдохнуть. Глубоко. С хрипотцой. Шлем возвращается на голову. Байк снова оживает. Улыбка расползается по лицу, широкая, счастливая, как у подростка после первого признания в любви. — Вот дерьмо, — шепчет он в пустоту. — Вот это ты влип, Ким Тэхён. И мотоцикл уносит его прочь, сквозь рассвет, пока город окончательно не проснулся.

***

Утро. Самое дурацкое время для владельца ночного клуба — особенно если ночью ты катал омегу на мотоцикле по пустому городу под музыку и после того как проводил его, мучался от боли в животе из-за хот-дога из круглосуточной. Тэхён зашёл в свой кабинет через чёрный вход — тот самый, с решёткой и запахом дыма от кальянов. На столе — отчёты, папки, документы, планшет. Кофе ещё не заварен. Похуй. Он взял один из отчётов, пробежался глазами. Доход за месяц — выше нормы. Хорошо. Закупки алкоголя — подтверждены. Персонал — в норме. Всё стабильно. А в голове — рамён. Нет, правда. Чашка рамёна, запах которого въелся будто в кожу, и Чонгук, сидящий на пластиковой табуретке посреди круглосуточного маркета, будто это и был их личный ресторан с пятью звёздами. Волосы взъерошены, рука тянется за кимпабом, а лицо — спокойное. Настолько, что у Тэхёна до сих пор ком в горле стоит. Он уставился на цифры. Потом закинул ноги на стол и откинулся в кресле. Где-то в клубе по вентиляции пронёсся глухой шум — возможно, это охрана менялась, или бармены уже сдавали смены. Но ему было не до того. Он вытащил телефон, разблокировал экран. Открыл заметки. Начал писать: «Напомнить себе: — Впредь покупать нормальный рамён, а не тот, что хрустит как колено у деда с артритом. — Купить второй шлем. — Не думать о нём. — Не думать о нём. — Не думать о нём. (пиздец)» Он стёр всё остальное, оставив только: «купить второй шлем». Дверь открылась без стука, почти со спецэффектами — лёгкий грохот, и вот он — Юнги, с кофейной кружкой в руке и лицом «всё видел, всё понял, щас буду ржать». — У тебя чё, секс был? — выдал он сразу, даже не поздоровавшись. Тэхён не отрывается от отчёта, но бровь у него поднимается сама по себе. — Что? — Лицо у тебя подозрительно расслабленное. Прям… гормонально стабилизированное, я бы сказал. — Юнги кидает в него файл и садится напротив. — Либо ты спал, либо катался. Он фыркает, ставит кофе на стол и присаживается напротив. — Ты меня за идиота держишь, что ли? Я тебя знаю. Когда ты один катаешься — возвращаешься злой и чумазый, как будто с байком поссорился. А сейчас пришёл будто тебя в ветер завернули и нежно отпустили обратно. Тэхён не выдерживает и усмехается. — Ты, походу, меня изучаешь активнее, чем наши финансовые потоки. — Мне надо знать, кого сегодня спасать от твоих перепадов настроения, — философски поясняет альфа. — Так что… не один, да? Тэхён ничего не отвечает. Но взгляд у него уходит куда-то в бок, и губы чуть трогает тень улыбки. Юнги делает вид, что всё понял: — Только в следующий раз, когда будешь устраивать романтические катания среди ночи — прихвати с собой ещё один шлем. А то если этого твоего «одного» размажет по асфальту, мне потом разруливать. Тэхён молчит. Не потому что обиделся, а потому что в груди почему-то стало теплее. — Он не из тех, кого размажет. Юнги останавливается, смотрит на него уже не с иронией, — морщит нос. — Фу, у тебя странное выражение лица, как будто сейчас тебя перекосит от нежности. Альфа слабо бьёт его кулаком по плечу, из-за чего Юнги начинает громко хохотать.

***

Офис был безупречен. Свет из панорамных окон, глянцевые столешницы, кофе без сахара. Всё под контролем. Всё — по Сынхо. Кроме одной вещи. Точнее, одного человека. Он не видел Чонгука с самого утра, и до сих пор не мог понять, что именно раздражало сильнее — то, что омега ночевал не дома, или то, чем он пах утром. Это был не его запах. Сынхо знал каждый тонкий нюанс природного аромата Чонгука — мягкий, приглушённый. Но утром был чужой след — цитрусовый, терпкий, наглый. Как будто кто-то оставил метку, а Чонгук позволил. Он был так погружён в себя, что не сразу заметил, как секретарь робко заглянул в кабинет. — К вам клиент. Он по поводу согласования договора на аренду. По срочному. — Кто именно? — Ким Тэхён. У него клуб в центре, он насчёт лаундж зоны в LINEL. Сынхо резко поднял голову. Это имя… что-то щёлкнуло в памяти. — Проводи. — сказал он и чуть пригладил рукава пиджака. На секунду показалось, что воздух в кабинете стал ощутимо плотнее. Ким Тэхён вошёл так, будто его появления в юридическом отделе ждали месяц, — а впрочем так оно и есть. В бомбере, с чёрными кольцами в ушах, с ухмылкой на губах, будто это не офис, а дружеская вечеринка. И с тем же самым запахом, который Сынхо чувствовал от Чонгука сегодня утром. Апельсиновая цедра, естественный аромат альфы. Но теперь к нему примешивалась карамель. Слишком явная. Слишком свежая. Слишком личная. Альфа резко встал. На лице — ничего. Ни единой эмоции. Он тренировался быть идеальным. — Привет, — коротко кивнул Тэхён. — Слышал, ты решил легализоваться, — спокойно произнёс Сынхо, возвращаясь в кресло. — Неожиданно. — Бывает. Возраст, знаешь ли, — усмехнулся альфа и уселся, как дома. — Решил, что пора не только клуб держать, но и бумажки приводить в порядок. Его движения были расслабленными, но в них чувствовалась точность и демонстративная уверенность. Сынхо ощутил, как его желудок скручивает от раздражения. И тот, будто дразня, ухмыльнулся чуть шире. А Сынхо внезапно понял: этот альфа знал. Он чувствовал его раздражение. Чувствовал, что пахнет чужим на чужой территории — и не отступал. — У вас тут сильно пахнет кофе, — заметил Ким, присаживаясь на край стола без приглашения. — Или это от меня карамель тянет? Сынхо напряг челюсть. Он не мог себе позволить проиграть в этом — даже молча. Но что-то внутри уже давно потерпело поражение. — Нет, просто слишком насыщенно, — ответил он. — У нас тут не клуб. Тэхён усмехнулся. — А жаль. Иногда клуб — единственное место, где можно почувствовать, что живёшь. Он повернулся, но у самой двери оглянулся: — Надеюсь, юристы всё сделают быстро, — продолжил альфа. — Мне бы не хотелось навещать этот офис слишком часто. На связи, если че. И вышел, оставляя запах карамели и апельсинов на фоне офиса, пропитанного кофе и запахом антисептика. Сынхо сжал ручку. Щёлк. Слишком хлёстко. Слишком на грани. Аромат, эта дерзость — всё словно говорило: «Я был там, где тебе нельзя. Я тронул то, что ты называешь своим.» Только когда офис остался за спиной, Тэхён позволил себе хмыкнуть — тихо, но довольно. Сработало. Альфа не был дураком. Он чувствовал всё с первой секунды. Запах страха, напряжения, ревности. Сынхо пытался держаться, держать лицо. Но внутри него уже началась паника, как только Тэхён перешагнул порог. И ничто — ни рубашка в идеальную полоску, ни идеальный пробор, ни тонкие перстни — не могли скрыть факт: Тэхён нарушил чужие границы. А он это сделал намеренно. Тэхён остановился у лестницы, достал сигарету — не зажёг, просто прокрутил в пальцах, наслаждаясь моментом. Вонь от этого места всё ещё сидела в ноздрях: запах чужого контроля, офисной стерильности, запах альфы, у которого теперь ничего не под контролем. — Интересно, — пробормотал он, улыбаясь краешком губ, — как долго ты будешь делать вид, что всё держишь в руках? Он не собирался ломать Сынхо. Он собирался победить. Показать. Забрать. Не силой, не кулаками, не угрозами. Уверенностью. Фактами. Присутствием. Фактом того, что Чонгук смеётся рядом с ним. Фактом того, что одна встреча уже сбила темп жизни идеального Чо Сынхо. Он засунул сигарету обратно, поправил воротник куртки и вышел на улицу. Ему нужно было обратно в клуб — проверить звук, расписание и одного слишком болтливого бармена. Но, прежде чем сесть на мотоцикл, альфа посмотрел краем глаза на фасад здания. Улыбнулся чуть шире.

***

Бетонные стены всё ещё прохладны, но уже от кондиционера, не от ночи. Солнечный свет режет окно острыми линиями, ложится по полу, по тонким теням от инсталляций. В залах тихо, почти камерно — как будто само пространство здесь дышит иначе. Чонгук стоит у окна, уронив взгляд на улицу, по которой неспешно бродят прохожие, возвращающиеся с обеда. На нём — джемпер оттенка крема, свободные джинсы и бежевые кеды. Волосы растрёпаны — не специально, просто так вышло. На пальцах всё ещё следы от утреннего тональника, которым он пытался прикрыть усталость. Он не завтракал. Хотя на кухне пахло свежей выпечкой и — Сынхо. Альфа видимо встал пораньше, чтобы лично приготовить завтрак. Загладить вину. А Чонгук… только бросил взгляд на стол, обулся, — и ушёл. Утром, как только омега пришёл в галерею, он сразу погрузился с головой в работу — разбирал заявки, помогал с экспозицией, сверял каталоги. Три с половиной часа нон-стопа, ни глотка воды. Работал почти маниакально, будто боялся, что если остановится — снова начнёт думать. И вот сейчас, когда всё разложено, подписано, развешано — он остался один. Один на один с собой. Он прислонился плечом к оконной раме и смотрит, как солнце медленно тянется по стенам галереи. На стендах — новая коллекция, много текстиля и светотени, тихие цвета, гравюры, инсталляции. Но он не может сосредоточиться. Слишком громкие мысли. О нём. О ночи. О том, как они мчались по ночному городу. О том, как ветер врезался в лицо. Как шлем был чуть велик. Как альфа корчился от противного энергетика. Как было спокойно. Как он… забылся. И впервые за долгое время почувствовал себя собой. Он не должен был смеяться над шутками Тэхёна. Не должен был уезжать с ним. Не должен был… Но, чёрт, он и не мог не делать этого. Чонгук глубоко вздыхает, отрываясь от стекла. К нему подходит один из кураторов и протягивает планшет с новыми заявками. — Всё нормально? — спрашивает он тихо. — Конечно, — отвечает Чонгук с короткой улыбкой. Врёт. Не потому что плохо. А потому что слишком хорошо. И это его пугает. Чонгук только-только снова углубился в планшет, продираясь сквозь перечень потенциальных экспонатов. Где-то в зале тихо щёлкнули шаги, но он не обратил внимания. Посетители редко заходят в это время — обычно галерея оживает ближе к вечеру. И всё же эти шаги — не такие. Не шаркающие. А твёрдые. Знакомые. Чертовски уверенные. Омега поднимает голову. — Чонгук, — говорит голос, слегка хриплый, будто прокуренный временем, но мягкий. Тэхён. Стоит у входа. В одной руке — бумажный пакет из пекарни, на макушке — тёмные очки от солнца, в другой — пластиковый стакан с холодным кофе. На нём тёмно-серый худи, брюки, под худи виднеется белая футболка. Всё с иголочки, но с таким видом, будто он оделся с закрытыми глазами и всё равно победил. — Сказали, искусство лечит. Вот, приехал лечиться от вчерашнего энергетика, — говорит он, входя дальше и протягивая пакет. — И булочку тебе принёс. Со сливочной начинкой. Хозяйка сказала, это как объятие, только съедобное. И ещё вот… — он потрясает стаканом. — кофе со льдом, немного отчаяния и бодрость духа. — Ты чего сюда пришёл? — спрашивает Чонгук, опуская планшет и вставая. — Ну, скажем так… я совершенно случайно оказался на другом конце города, в районе, где вообще редко бываю, и внезапно вспомнил, что тебе, стоит перекусить. Чонгук фыркает, но, черт возьми, его губы дрогнули в улыбке. И сердце как будто… оттаивает. Он берёт булочку, едва касается пальцами руки альфы. Горячо. — Спасибо. Но вообще-то у нас выставка, — кивает он в сторону зала. — Пфф, — Тэхён делает вид, что рассматривает что-то на стене. — Очевидные шедевры. Особенно вот это. — Это табличка «выход», — говорит омега. — Современно. Минималистично. Я же говорю — шедевр! Они оба смеются, тихо, будто не хотят спугнуть эту хрупкую связь между ними. — И правда, искусство лечит, — бормочет альфа, делая глоток кофе. Он непринуждённо снимает с себя худи и закидывает его на спинку стула рядом. — Ты как? Чонгук хочет ответить «нормально». Хочет отмахнуться. Но вместо этого он смотрит на булочку в руках. И говорит: — Лучше. Намного лучше. В этот момент солнце бьёт в окно, отражаясь в стекле. Аромат сливок наполняет зал. Где-то за окном шумит город, а здесь — здесь всё замирает. И кажется, будто эти двое — тоже экспонаты. Временные. Но бесценно живые. Тэхён не стал уходить сразу. Конечно нет. Сначала он закинул пустую коробку от булочки в мусорку и, с видом просветлённого путника, прошёлся по галерее. Чонгук молча следовал за ним, наблюдал, как альфа бродит мимо скульптур и холстов, временами останавливается, чтобы наклонить голову к табличке с названием, а потом — к нему. — «Разрыв связи», — читает Тэхён название одной из работ. — Не знал, что ты свою личную жизнь выставляешь. — Очень смешно, — Чонгук закатывает глаза, хотя картина и правда чем-то напоминала внутреннюю свалку в его голове: пополам разрезанное сердце и спутанные в клубок ленты, тянущиеся от него в разные стороны. — А это что? — альфа останавливается у абстрактной композиции. — Похоже на мой завтрак после вечеринки. — Это «Внутреннее напряжение». — А, тогда понятно. Похоже на мой завтрак перед вечеринкой. И после разговора с юристами, — с нажимом добавил он, кидая на Чонгука взгляд исподлобья. Омега опирается локтем о стойку, чуть улыбаясь. — Ты же пришёл просвещаться. Где же твоё уважение к искусству? — Я вот стою и любуюсь, — Тэхён медленно поворачивается к нему, задерживая взгляд на омеге. — Некоторые экспонаты особенно цепляют взгляд. Сердце Чонгука тут же предательски сжалось, и он поспешно отвернулся, будто заметил пыль на краю подставки. — Если будешь трогать экспонаты — выгоню, — пробормотал он. — Даже если этот экспонат в кремовом джемпере? — Особенно если, — отрезал Чонгук, всё ещё не глядя в его сторону. Но губы дрогнули. Он уже не знал, смеётся ли над глупыми подколами альфы… или пытается не улыбаться от того, как уютно снова слышать этот голос — здесь, среди холстов и краски, хотя в круглосуточной, тоже было хорошо. — Покажешь мне мир глазами ценителя? Чонгук закатывает глаза, но послушно подходит. — Это серия работ молодого художника. Все картины написаны с закрытыми глазами. — Он типа слепой? — Нет. Он добровольно. Так он выражает потерю доверия к глазам как к источнику правды. — Ага. А я, выходит, слепо доверился тому хот-догу вчера. Получается, мы с ним в одном арт-движении? Чонгук тихо усмехается, но снова прячет улыбку. Он делает шаг в сторону, на автомате поправляя табличку, и чувствует, как Тэхён идёт следом, чуть ближе, чем нужно. — Это называется «Контур», — кивает он на следующую работу. — Хм. Похоже на мои границы после разговора с тобой. Стерлись напрочь. Чонгук тяжело вздыхает: — Тэхён… — А что? Я просвещаюсь. Очень душевно, между прочим. Он стоит слишком близко. Чонгук ощущает от него тот самый запах — терпкая апельсиновая цедра, о котором невозможно не думать. Омега сглатывает. Внутри поднимается то чувство — то ли гнев, то ли волнение, то ли желание просто закрыть глаза. — Мне нужно работать, — говорит Чонгук, не поднимая взгляда. Это не просьба, не приказ — скорее попытка сохранить контроль, удержать границы. — Я не мешаю, — тихо отзывается Тэхён, но делает шаг ближе. Не уверенный, не резкий — просто присутствие. Омега не двигается, но пальцы крепче сжимаются на стакане. Пустом, уже давно. — Если хочешь, я просто посижу тут. Без разговоров, — добавляет он, почти шёпотом. — Мне, правда, не обязательно говорить. Мне просто… Пауза. — Просто хочется быть рядом. Чонгук не отвечает. Он делает вид, что рассматривает картину, но взгляд расфокусирован, а сердце сжимается с этой странной, тёплой болью. Он не говорит «останься». Но и не выгоняет. И Тэхён это слышит — лучше любых слов.

***

На следующее утро. Сынхо давно уже ушёл на работу, оставив после себя лишь аккуратно заправленную постель и пустоту на кухне. Омега, впервые за долгое время позволив себе поспать подольше, проснулся от тихого уведомления на телефоне. На экране — фотография. Мотоцикл, припаркованный у подъезда. А рядом с ним сидел щенок. Пушистый, как облако, с ушами-лепестками и чёрными глазами-бусинками. Язык высунут набок, а глаза сияют так, как будто его жизнь, — серия сплошных побед. Самоед. Настоящий белоснежный комок, больше похожий на игрушку, чем на животное. На шее щенка криво надетый ошейник. Под фото подпись: «Шарк пришёл устраиваться в качестве клининга для грусти. Берёте?» Чонгук едва успел натянуть футболку, как уже мчался вниз, по ступеням, даже не дождавшись лифта. Он выскочил из подъезда — и замер. Щенок действительно был там. Сидел прямо возле мотоцикла, с важным видом помахивая хвостом. А рядом, прислонившись к багажнику, стоял Тэхён — такой же довольный. — Ты… — начал Чонгук, но слова застряли где-то в горле. Собака радостно подпрыгивает на месте, заметив что омега идёт к ним. Тот опустился на корточки перед щенком и тут же начал что-то бормотать, нежно трепля за ушами и хихикая от его нелепых попыток лизнуть ему нос. Взгляд стал мягким, лицо — почти детским. Тэхён смотрел, не вмешиваясь, только уголки губ приподнялись. — Он утверждает, что эксперт в клининге, — наконец сказал он. — И в лежании. — Да ты облако, а не собака, — пробормотал Чонгук, смеясь сквозь восторг. — Как можно быть настолько пушистым? Щенок тыкается к нему в колени. Пискнул. Завертел хвостом, будто знал его сто лет. Чонгук подставляет ладони — и тут же получает влажный язык по пальцам. — Ты издеваешься?! — выдыхает омега, почёсывая собаку за ухом. Он пристально смотрит сначала на щенка, потом на Тэхёна. — Ты же не можешь просто так вот… — Могу. — спокойно говорит Тэхён, — Это ШАРК. Тот самый Шевалье А-ля Рыцарь Ким. — и широко улыбается. В груди разливается тепло. Альфа не говорит, сколько потратил, чтобы выкупить этого лохматого аристократа в питомнике за городом. Не говорит, что выбирал, ориентируясь на глаза — такие же круглые, как у одного наглого омеги, который умеет только отрицать. Он ставит рядом с Чонгуком коробку — внутри всё: и корм, и лежанка, и игрушки, и даже щётка для расчёсывания. А сверху — папка с документами. На первой странице — фотография. Щенок, всё тот же, с невероятно глупым выражением лица, — словно специально корчил рожу. — Считай, что ты теперь папа, — сказал Тэхён, оставив неозвученным фразу «А я отец». — А он — новый директор квартиры. Чонгук, всё ещё сидя на корточках, поднимает голову: — Ну… с таким резюме, — его губы чуть подрагивают от улыбки. — как можно отказать. Щенок зевнул и тут же уткнулся носом в колено Чонгука, как будто окончательно признал его своим. А Тэхён смотрел на них, словно видел картину, которую искал всю жизнь. Вечер. Квартира погружена в уютный полумрак — торшер включён, на кухне где-то в миске тихо звякает вода. Сынхо заходит, снимая пальто. Ожидает увидеть всё, как всегда: порядок, тишина, возможно, Чонгука на кухне. Он мысленно настраивается на разговор с омегой. Однако его встречает медленный цокот коготков по полу и глухое вууф. Альфа замирает. На него смотрит пушистое белое существо. Щенок. Щенок в квартире. В их квартире. — …что это? — Сынхо сдержан, но голос его чуть срывается. Пёс подбегает и начинает радостно вилять хвостом, утыкаясь в его ногу. Без намёка на признание. Скорее, как будто нашёл живую колонну, мешающую пробежать вон туда, к шкафу. — Это… Шарк, — отзывается Чонгук, выходя из спальни. Одет просто — футболка и спортивные штаны, волосы чуть взъерошены, будто только что проснулся после дремы. В руках — щенячий паспорт. — Я вижу, — сухо отвечает Сынхо. — Почему она здесь? — Потому что теперь он здесь живёт, — коротко говорит омега и протягивает паспорт. На развороте — фото: самоед с ошалевшими глазами, будто его только что назвали министром культуры. Имя на странице Сынхо мельком замечает, но не читает — взгляд скользит дальше, отмечая прививки и возраст. Шарк тем временем грызёт пластмассовый молоток. Причём не как игрушку, а как священный трофей в борьбе с угнетающей системой. — У него всё есть, — добавляет Чонгук. — Корм, миски, игрушки, паспорт, даже расчёска. В коробке у входа. Сынхо поджимает губы. Переводит взгляд на собаку. Щенок замирает, медленно отрывает морду от молотка и смотрит на него с таким видом, будто пытается выдать уголовный приговор. Потом выдыхает через нос и возвращается к любимой жертве — молотку. Иронично. Альфа переводит взгляд с пса на Чонгука. Его лицо непроницаемо, но что-то в воздухе подсказывает: он не знает, как на это реагировать. Сказать «убери» — уже поздно. Кричать — не его стиль. Молча терпеть —… видимо, остаётся только это. — Ты бы хоть спросил меня. — Незачем, — честно отвечает Чонгук. — Потому что ты бы отказал. Пауза. Сынхо проходит мимо щенка, который даже не оборачивается — как будто альфа просто не заслуживает его внимания. Он открывает шкаф, достаёт бокал, наливает себе воды. — Надеюсь, этот… Шарк, — выговаривает он, будто проглатывает булавку, — не гадит на паркет. — Он благороден, — Чонгук невинно тянет. — Настоящий рыцарь. И в этот момент щенок с громким «вуп» чихает… прямо на дорогой ковер. Сынхо глубоко втягивает воздух, а потом сцепляет руки за спиной. — Нам нужно обсудить правила. Омего садится на подлокотник дивана, лениво ухмыляясь: — А с кем именно ты хочешь обсуждать? Со мной или с Шарком? Пёс, услышав своё имя, деловито вскидывает голову, чешется задней лапой и издаёт что-то среднее между фырком и зевком. Взгляд его снова скользит по Сынхо. Немигающий, тяжёлый. Как у того, кто всё понял и осудил. Ужин прошёл без лишних слов, но с напряжением, которое отчётливо ощущалось в том, как Шарк буквально уселся на место Сынхо за столом и глядел на него как налоговый инспектор — строго и без тени уважения. А Чонгук лишь умилялся этим и даже не подумал его прогонять. Сейчас — спальня. Свет приглушён, окно приоткрыто, ночной воздух касается штор. Сынхо сдержанно пододвигает подушку. Омега молча выключает настольную лампу. На тумбочке зарядка, крем для рук, книга с заломанным углом. А на кровати, ровно посередине, звёздочкой развалился Шарк. Пушистый. Тёплый. Абсолютно бесстыжий и наглый. Этим он омеге всё же кого-то напоминает… Сынхо смотрит на него так, как смотрят на пробку в шоссе в час пик. — Он собирается… спать тут? Чонгук уже устроился на своей половине и, не открывая глаз, улыбается в подушку. — Он выбирает, где ему спать. У него… внутренний компас. Шарк зевает, вальяжно вытягивается и, не меняя положения, наваливает голову на живот Чонгука. Омега инстинктивно гладит его между ушей. Щенок довольно ворчит. Альфа поднимает одеяло и ложится аккуратно, стараясь не задеть ни собаку, ни, по возможности, самого себя. Между ними — стена из меха. Белая. Мягкая. Очень самоуверенная. Чонгук тихо, почти с усмешкой, шепчет, глядя в потолок: — Пушистый импостер… Шарк тихо фыркает и поворачивается попой к Сынхо. А альфа молча включает второй кондиционер. Вскоре комната наполняется ровным дыханием — омега, кажется, уже спит, Шарк посапывает, изредка шевеля задней лапой, для того чтобы пнуть руку Сынхо. А Сынхо лежит с открытыми глазами, глядя в потолок. В голове — ни одного рабочего пункта, только пушистая преграда, не дающая покоя встреча с Тэхёном, и тот факт, что после ссоры, — они с Чонгуком всё ещё нормально не поговорили. Внезапно в темноте загорается экран телефона Чонгука. Омега вздыхает сквозь полусон, нащупывает гаджет на тумбочке. «Завтра погодка просто класс. Погнали прогуляться втроём? Я принесу Шарку панамку от солнца. А с тобой мы позавтракаем.» Чонгук читает сообщение. Понимает, в чём подвох. Понимает, что это больше чем прогулка. Замирает на секунду — будто шагает в неизвестность, прежде чем отправить краткое: «Давай».