Это пройдёт.

Очередной серый школьный день тянулся бесконечно. За окнами мел снег, превращая асфальт во взбаламученное грязное месиво. В воздухе пахло мокрым железом, сырыми стенами и той давящей мрачностью, которая словно вползала под кожу и заставляла замерзать изнутри. Школа, покрытая облупленной краской и пропитанная подростковой ненавистью и советским унынием, сегодня выглядела хуже, чем обычно. Стены будто дышали чужой злобой, а лица одноклассников казались болезненно бледными, мертвенно одинаковыми. Никто не говорил. Никто не улыбался. Только короткие взгляды — и снова пустота. Егору было всё равно. Уже давно. Сейчас он сидел в маленьком душном кабинете, где облезлые обои давно отчаялись держаться на стенах. Математичка, замдиректор по совместительству, ну и конечно классная руководительница стояла у окна. Женщина средних лет с усталым, расплывчатым лицом и вечно неаккуратно собранными волосами, чёрными, как густая сажа. — Егор… что с тобой происходит? Ты с кем-то поругался? — её голос звучал, как старая, потрескавшаяся пластинка. — На тебя смотреть страшно, весь в синяках… Ты же умный парень. Видно же. Он пожал плечами, лениво откидываясь на стуле, едва не свалившись. — Ничего. Это была просто шутка. Ничего такого. Просто прикол. Никто меня не обижает. — Наталья Сергеевна видела, как тебя кто-то ударил. Мы хотим тебе помочь. Кто это был? — Я его не знаю, — зевнул он. — Правда. Так продолжалось почти до третьей перемены. Его крутили на месте, душили одними и теми же вопросами, пока Егор, измотанный, не сдался: — Рома. Из одиннадцатого. Я имя случайно услышал… теперь я могу идти? - он соврал. Опять. Рома это парень из толпы с рыжими волосами, он все таки не решился сказать кто и в правду его ударил. Не дожидаясь ответа, он встал. Толпа за дверью, одинаково бледная, в одинаковых вытертых формах, сливалась с обшарпанными стенами. Школьники стояли молча, провожая его взглядами. А Егор всё не мог понять, отчего здесь все так быстро выцветают, едва переступив порог этого здания. То ли ремонт на втором этаже, что длится вечность, отравляя коридоры запахом пыли и краски. То ли сама школа живёт на этой боли. Энергетика здесь будто цепляется за горло. Подростки сбиваются в стайки. Кто-то держится крепко, кто-то остаётся за бортом. Его же не было ни с кем. Он говорил со всеми, но не дружил ни с кем. Люди были удобны, когда могли передать таблетки, траву или поболтать по пьяни. Но до настоящих друзей этим людям было так же далеко, как до солнца в зимнем декабре. Литература. Тусклый свет, капли по стёклам. Учительница вещает про какую-то книгу, но слова её утопают в монотонном шорохе, мягко падпадающего снега. Егор кладёт голову на парту. Прохлада дерева пробегает по коже. Закрывает глаза — и всплывает недавнее. Старый дневник. Пожелтевшие страницы, размокшие от детских слёз. Он писал его, когда ему было восемь, когда в их дом пришёл дядя Саша. Тогда казалось, что это будет кто-то хороший. Поначалу. А дальше… страницы утонули в боли. Перепачканные каракули, размазанные буквы, обрывки предложений. Но он помнил всё без дневника. Как пьяный отчим орал до хрипоты. Как вцеплялся в плечи, оставляя синие следы. Как он, дрожа, запирался в ванной и молился, чтобы дверь выдержала. Вина за пролитую водку стекала по лицу бордовым цветом и покалывала нос. Он помнил металлический вкус крови, стекавшей по губам. Помнил своё лицо в зеркале — чужое, пустое, и ту единственную мысль в голове: «Господи, если ты есть, забери меня отсюда». Школьный день закончился, но в душе нарастало чувство: что-то должно случиться. Что-то явно плохое. Точно плохое, от таких мыслей хорошего быть не может. И случилось. Соседка сверху, старая, тихая бабушка Валентина, что всегда подкармливала котов умерла сегодня утром. Она иногда приносила ему конфеты когда парень был маленьким, она читала ему книжки когда он ещё не умел читать. Ей было жалко парня, а самой было одиноко и скучно поэтому она довольно часто общалась с Егором. У неё давно болело сердце, но, как и многие одинокие люди, она никому не жаловалась. Последние дни её не было видно во дворе. Видимо старушка не хотела говорить родственникам о своём самочувствии. Очень уж стеснительная была. Вставляя ключ в замочную скважину, Егор почувствовал, как его накрывает волна тяжести. Дома было тихо. Ни Саши, ни Влада. Ни криков, ни запаха дешёвой водки. Он любил это время, когда можно стоять у окна и смотреть на мокрый асфальт, на дрожащие в лужах отражения фонарей. Сегодня — пятница. Можно никуда не идти. Но усталость липкой пленкой обволакивала мысли. Он лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку. Пустота внутри пугала даже сильнее, чем боль. Как будто уже ничего не осталось. Недолго ворочаясь он заснул. Громкий стук в дверь заставил вздрогнуть. «Только бы не Саша» — пронеслось в голове. Но за дверью стоял парень. Рыжие волосы, как огонь в сером подъезде. Лицо знакомое. Рома. Он выглядел нервным. Егор приоткрыл дверь, оставляя цепочку. — Поговорить надо, — выдохнул Рома, ставя ногу в проём. — Говори. — Пустить можешь? Так… не по-людски как-то. Егор попытался закрыть дверь, но та отскочила от ботинка. — Ну… ладно. — цепочка спала, и он почти сразу об этом пожалел. Нахера он в принципе открыл дверь? Сам он не мог ответить на этот вопрос. Вероятно это произошло от его слишком сильного желания побыстрее выпроводить гостя и пойти дальше спать. Дальше всё скатывалось в какой-то гулкий кошмар. Рома говорил ни о чём, пока в воздухе не повисло что-то болезненно-неправильное. И Егор уже понял — зря открыл. Зря. Он кружит по кухне, потом смотрит то ли в окно, то ли на цветы, стоящие на подоконнике. – А родственники твои где? – Он стоит, облокотившись на раковину, смотрит, как будто пытаясь прочитать мысли парня. Этот вопрос вводит парня в ступор. И зачем ему об этом знать? То, что парень нервничает, уже становится видно невооружённым взглядом. – Ты... убить меня что ли собираешься? – нервный смешок. Изначально шуточные слова звучат слишком реалистично. – Не переживай, – он подходит ближе, – что ты весь трясёшься, нормально всё будет. – Он берёт его руку и, сильно сжимая её, кладёт себе на ширинку. Шепчет: – Ты только веди себя хорошо. Егор пытается вырваться, но Рома сильнее. Ударив его куда-то под колено, он выбегает на балкон, уже понимая, что сам же загнал себя в угол. – Я предупреждал.. – он подходит ближе, заставляя парня вжиматься в стену, жадно хватая воздух в надежде в страхе не умереть. Он поднимает его грубо, прижимая к стене, целует в заплаканные щёки, проводит руками по бёдрам. Грязно. Боже, как же грязно. А после хватает его за волосы и бьёт об стену. На губах появляется металлический привкус. А после ещё и ещё. Он снимает ремень, шепчет какие-то мерзкие слова, связывая его руки ремнём, и отпускает. Дрожащее тело падает на пол, ударяясь головой об край тумбочки. Теперь по лицу стекает ещё больше крови. Волосы слипаются в красной жидкости. Он берёт его за них, тащит по комнатам. Ему безумно нравится, как парень кричит, в перерывах постанывая от боли. Он не может встать, ему просто не дают на это достаточно времени, а после кидают на кровать, приставляя к горлу нож. – Хватит ныть, я у тебя многого не прошу. Тебе нужно просто раздвинуть ноги и терпеть. Побудь шлюшкой. – Он кладёт на стол пятитысячную купюру: – Если будешь хорошо себя вести, больно не будет. Сегодня ты меня обидел. А если обидел, будешь извиняться. – Извини. Пожалуйста... отпусти меня, я всё что хочешь сделаю, только отпусти... пожалуйста, – слёзы текут ручьём, ему безумно страшно, и кажется, сердце вот-вот остановится. – Всё что угодно? – Парень кивает, пытаясь отодвинуться от своего мучителя: – Тогда раздевайся, или ты хочешь, чтобы я сам тебя раздел? – Они смотрят друг на друга несколько секунд: – Точно, у тебя же руки связаны, так бы и сказал. Он снимает с него школьную рубашку. Смотрит на него, как будто любуясь. Ему нравится, как парень изредка подёргивается, и то, как он смотрит. Наивные, красные от слёз глазки, которые надеются, что это прекратится. Но нет. Закончится это не скоро. Возможно это не закончится вообще никогда. Его сводит с ума его страх и слабость. А если боится, значит, сделает всё, что попросишь. — Вставай, — парень послушно встаёт. — Я тебе сейчас развяжу руки. Я правда не хочу наносить тебе серьёзные травмы, просто имей в виду, что у меня есть нож, поэтому давай без глупостей. Осчастливишь — и я от тебя отстану. Он развязывает ему руки и ставит на колени. — Давай, только не кусайся. — Парень не сопротивляется, просто надеется, что на этом всё закончится. Расстёгивает ширинку, достаёт член, проводит несколько раз, а после берёт в рот, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Делает всё, что может, смотрит вверх и понимает, что это конец. Теперь на него есть компромат: Рома снимает это на видео. По щеке течёт ещё одна слеза. Он неумело двигает член во рту, и Рома хватает его за волосы, входя им почти полностью, делает несколько толчков. Егору кажется, что его вот-вот стошнит. — Молодец, — он берёт его за подбородок. — Для первого раза неплохо. Он поднимает парня с пола и кидает на кровать. Снимать перестаёт. — Пожалуйста, не надо, — шепчет подросток, но его не слушают, стягивая штаны. — Пожалуйста, не надо! — собрав последние силы, кричит парень уже громче. — Ты что-то слишком разговорчивый, — абсолютно спокойно проговаривает Рома. Он затыкает его какой-то тряпкой, ужасно воняющей сыростью и плесенью. Всё, что остаётся, — это надеяться на чудо. Чудес, к сожалению, не бывает. Плюёт на руку. Вставляет сразу два пальца, заставляя парня вскрикнуть. — Ноги раздвинь нормально, — говорит он грубо и мерзко, шлёпает его по бедру и сжимает его до красных следов. — И расслабься. И вот он грубо ебёт его уже тремя пальцами, на что парень просто издаёт болезненные стоны, пытаясь отдалиться от рук мучителя, на что тот просто бьёт его по лицу. — Раком встань. Не могу на твоё приторное ебало смотреть. — Парень пытается выполнить просьбу, но ноги не слушаются, а руки не держат. — Нормально встань, спину прогни. — Егор и вправду пытается выполнить просьбу, но ему сложно даже стоять. — Ты глухой, что ли? — Он бьёт парня по спине, и тот всё-таки прогинается. — Вот так бы сразу. Он входит уже членом, заставляя парня издать болезненный писк. — Больно… — неразборчиво шипит парень сквозь тряпку во рту. — Больно? Не пизди. Я тебе сейчас так больно сделаю, ахуеешь. От этой фразы парню становится ещё хуже. Слёзы текут уже не от боли, а вообще от происходящего. Рому это раздражает. Он поднимает парня, прижимая его к себе, хватает за волосы, ударяет по щеке, и Егора отрубает. То ли от страха, то ли от бессилия. Но Роме всё равно. Очнулся он также от пощёчины. Сколько уже прошло времени. Парню на секунду даже кажется что это конец. Но нет, новая вспышка боли приводит его в сознание. Он видит его злые глаза, и не может в них смотреть. Тряпка валяется где-то под головой. — Ты чё, как сучка себя ведёшь? — шепчет старший, вбивая еле живое тело парня в кровать. — Сука… Хватит… Я не могу больше… Мне… больно, — хрипит парень, тяжело дыша. — Я знаю, — отвечает Рома, грубо заходя полностью. По ягодицам и ногам уже давно размазана кровь. Но это даже хорошо. По крайней мере, входит лучше. Сколько прошло с начала этого кошмара, Егор не знал. Знал он только, что это было очень больно и долго. А после Рома одел его, вытер все следы содеянного (кроме крови на простыне) и, посадив Егора на кровать, сказал: "Мне пора, еще встретимся" - и исчез. Егор больше не плакал. Чувство полного опустошения отдавалось болью где-то в позвоночнике. Руки продолжали трястись, но уже не от страха, а от утомления. Ноги изредка подергивались, отдавая неприятным покалыванием вокруг содранных колен. Жутко хотелось спать, но с минуты на минуту должен был прийти Влад, а он этот позор видеть не должен. Из-за двери доносился смех Маруси. Печально даже как-то. Больше его он не услышит. Парень пытается чиркать на намокшем листике прощальные слова, но руки не слушаются, и он решает бросить это дело. Голова болит, и, похоже, скоро сработают выпитые таблетки. В дрожащих руках поблескивает лезвие. Он проводит по перекрестку вен, и руку сводит холодной болью, но это больше не кажется чем-то страшным. Он проводит еще и еще по запястью, алой струей течет кровь. Парень прижимает ее к себе, сворачивается в клубок. Убирая с лица мокрые волосы, смотрит, как ванная окрашивается в красный цвет. В голове какие-то глупости. Думает о том что выстирать красный цвет с ткани рубашки теперь вряд ли получится полностью. Хотя, какой смысл ее отстирывать, если ее обладатель уже готовится нанести последний надрез? Это вовсе не страшно. Это не так, как это описывают в фильмах и книгах, даже в предсмертных записках не так. Пять минут, а может, и тридцать, стоят того, чтобы больше никогда не мучиться? Да? Как ощущается кровь на коже? Почему с криками просыпаются по ночам? От чего краснеют щеки на морозе? И как же так всё-таки получилось, что по ту сторону зеркала на меня смотрит чужой человек? Я не знаю.... А ты? Дальше будет только тьма.