Волк в змеиной шкуре

      Ремус знал, когда оно наступит. Всегда знал. За день до полнолуния пальцы начинают покалывать, как будто под кожу загоняют тысячи игл, а голова начинает раскалываться на многочисленные трещины. Раздражало всё. Раздражал громкий и звонкий смех однокурсников, раздражал скрежет пера по бумаге и раздражал яркий свет солнца. Словно знало, что с ним произойдет этой ночью, и насмехалось над его болью.       За час до полнолуния он слышит, как бешено бьется сердце. Слишком быстро, слишком громко, будто загнанный в клетку зверь.       Каждый раз надеется, что в этот раз будет легче. Надеется, что в этот раз не будет много глубоких шрамов, которые оставил волк, срываясь на самого себя. И каждый раз ошибается.       Хижина пахнет пылью и плесенью, страхом и беззащитностью Ремуса перед тем, что должно случиться. Он сидит на твердой кровати, обхватив руками колени, и смотрит в окно. Луна ещё не взошла, но мальчик чувствовал — она уже здесь. Сейчас заберет его в свои тесные объятия и вновь заставит задыхаться, страдать и рыдать от боли, уже привычной ему.       — Нет… — хрипит Ремус, когда его пронзает первая боль. Это тягучее жжение, начинающееся в пальцах ног и поднимающееся всё выше, выше и выше. По костям, по венам, сильным пламенем прожигая всё на своем пути. Ремус сжимает зубы, что казалось, ещё чуть-чуть — и они треснут под таким натиском. — Мама…       Никто его не слышит. Здесь, в Запретном лесу, в Визжащей хижине, только он и полная луна.       Теперь боль не жжёт — она ломает. Он чувствует, как трескаются кости в предплечьях, как мышцы рвутся и снова срастаются, принимая совсем не свойственную для человека форму. Пальцы выгибаются, а ногти удлиняются и превращаются в острые когти.       Треск рёбер заставляет его согнуться пополам. Он падает на пол, царапая этими же когтями деревянные доски, и чувствует, как его позвоночник выгибается дугой, как раздвигаются лопатки, уступая место другой плоти. Он слышит, как рвётся его собственная кожа, и этот звук перекрывает всё — его крики, его молитвы, его проклятия.       Крик превращается в страшный, протяжный вой.       В последний момент, когда сознание ещё принадлежит ему, он успевает подумать. Не о матери, которая поёт колыбельную. Не об отце, который не смотрит ему в глаза. Не о Джеймсе, который говорит, что всё будет хорошо.       Он думает: «Я омерзителен».       И эта мысль могла бы убить его, если бы сознание не было перехвачено в руки волка.       Теперь он не помнит, кем был. Он чувствует запахи — пыль, плесень, страх. Хочет выбраться на волю, но стены давят, не выпускают, не дают долгожданную свободу. Его сдерживают.       Волк бросается на дверь, царапает её и воет. Он когтями глубоко впивается в кожу и рвёт, рвёт, рвёт, пока наконец не утолит в себе жажду метать и крушить.       Он бегает по кругу, оставляя на полу полосы крови. Не своей. Той, что осталась от того, кого здесь больше нет. Он воет. Он бьётся в окно, но даже тут его сдерживают. Защитные заклинания слишком сильны, а он слишком слаб, из-за чего злится ещё больше.       И волк хотел бы сбежать отсюда, но приходит рассвет. Луна уходит, а вместе с ней и зверь.

***

      Ремус не знает, когда вернулось его сознание. Лежит на полу, обнаженный, покрытый кровавыми ранами, которые вскоре станут уродливыми шрамами, и смотрит на восходящее солнце.       Он не знает, что делать: радоваться, что самое ужасное закончилось, или рыдать в три ручья от отвращения к самому себе?       Единственное, что он знает сейчас: ему больно. Эта боль поглощала его не только снаружи, но и внутри, разливая по сердцу черную, вязкую слизь.       Он хотел бы заснуть и никогда больше не просыпаться. Потому что вредит. Вредит не только себе, но и близким. Вредит родителям, Джеймсу и его семье.       На пальцах — кровь. По всему телу одна только кровь. Волк опять не оставил ни одного живого места. Ремус чувствует её запах повсюду, и начинает тошнить.       Радует, что здесь никого нет, кроме него. Никто не видит его лишенным сил, голым и лежащим в луже собственной крови. Если бы кто-то увидел…       «Я омерзителен», — думает снова. И эта мысль будет с ним до следующего полнолуния, до конца жизни. Она не уйдет. Потому что пустила свои корни глубоко-глубоко в душе маленького мальчика, испытывающего ненависть к себе.       А потом снова отключается, теряя сознание. Организм не выдержал количества боли.

***

      В больничном крыле Ремус приходит в себя только глубокой ночью. Он почти не чувствовал ломоту в теле: мадам Помфри тщательно обработала его раны и наложила швы.       Повернув голову, он обнаружил на тумбочке два лечебных зелья и записку. Аккуратным почерком было написано: «Как проснешься, выпей их сразу. Если что, позови меня».       Ремуса смущала такая забота к нему, веющая буквально из каждой буквы на записке. Разве мадам Помфри не должна испытывать к нему отвращение? Разве не должна плохо к нему относиться?       Он оборотень. Он чудовище. Значит, заслужил. Потому что он — то, что он есть.       Ремус взял в руки первый пузырек и заставил себя его проглотить, поморщившись от горечи. Второе было ещё хуже — ощущение, будто во рту переплавленный металл. Он выпил его, чувствуя, как затягиваются глубокие раны.       Оставив пустые пузырьки на тумбочке, он откинулся на подушку, глядя на только что начавшие заживать раны на руках.       В голове теперь была пустота. Тишина. Как будто кто-то взял и выключил работу его мозга. Возможно, так сработало зелье. Ремус уже был готов закрыть глаза и провалиться в сон, как вдруг услышал звук. Кто-то открывал окно.       Никто иной, как Джеймс Поттер. Ну, разумеется. Ремус видел его фигуру в темноте, которая с трудом перелезала через подоконник, цепляясь пальцами за раму. Он слышал его ругательства и еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.       — Тише! — прошептал Джеймс, аккуратно спрыгнув на пол. — Если мадам Помфри меня услышит…       — Она услышит. Ты знаешь, какой шум сейчас был? — уголки губ Ремуса поднялись.       — Зато это эффектно, — Джеймс присел на кушетку, не сводя внимательный взгляд с лежавшего мальчика. — Как ты?       — Будто отлупили твоей гадкой метлой.       — Рем! Никакая она не гадкая!       — Правду говорю.       Джеймс с притворным осуждением в глазах отвернулся от него, скрестив руки на груди. Ремус тихо рассмеялся в ответ, и выражение лица Поттера смягчилось, он достал из кармана мантии шоколадную плитку.       — Украл? — с шуткой спросил Ремус.       — Да, — на полном серьезе ответил Джеймс.       Теперь была уже очередь Ремуса смотреть на него с притворным осуждением.       Джеймс закатил глаза.       — Я шучу! Одолжил у эльфов на кухне.       Ремус взял плитку, все ещё с сомнением глядя на Джеймса. Шоколад был теплым — немного растаял в кармане, пока Джеймс лез в окно. Люпин посмотрел на обертку, и глаза его смягчились: Поттер до сих пор помнит его любимый шоколад.       — Спасибо, — тихо сказал Ремус.       — Всё для тебя, Рем, — ответил Джеймс. Потом, что-то вспомнив, ухмыльнулся. — Кстати, у нас в гостиной произошло кое-что…       И пока он погрузился в свой рассказ случившегося события, Ремус понимал, как сильно дорожит своим близким другом.

***

      Два дня в больничном крыле пролетели скучно и однородно. Он выпивал лечебные зелья, мадам Помфри периодически спрашивала о его состоянии, иногда использовала диагностическое заклинание, чтобы проверить его здоровье. Благо, хоть Джеймс приходил чуть ли не каждые пять часов и сметал скуку своим светом и историями о произошедшем. Ну, и шоколадом, разумеется.       Перед выпиской Ремус думал, что никто, кроме Джеймса (естественно), его не проведает. Как оказалось, ошибался. И этот «кто-то» сильно удивил Люпина своим прибытием.       Эван стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В руках он держал стопку пергаментов.       Как только Ремус заметил его и, честно сказать, обомлел, тот, не дожидаясь приглашения, подошел к кровати, положил стопку на тумбочку и только потом посмотрел на него.       — Это… — хотел было начать говорить Ремус, но Розье его перебил.       — Конспекты. По всем предметам. Ты, знаешь ли, много пропустил, — хмыкнул Эван.       — Спасибо, — смущенно произнёс Ремус. Он не знал, что еще сказать.       Эван не ответил, но и не уходил. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на бинты, обмотанные вокруг предплечья Ремуса.        — В замке говорят, что Блэк сам виноват в том, что случилось, — сказал он. — Что он задел доспехи и они упали.       Люпин напрягся, но не подал виду. Он медленно кивнул.       — Я в курсе, — осторожно ответил он, прикладывая все усилия, чтобы голос звучал ровно.       — Это странно, — Эван скрестил руки на груди. — Блэк не из тех, кто признаёт свои ошибки. И уж точно не из тех, кто врёт в свою пользу.       Ремус не знал, что ответить. Эван смотрел на него, не отводя взгляда.       — Ты был там, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация факта.       Ремус знал, что лгать бессмысленно. Он мог бы соврать, мог бы перевести тему, мог бы притвориться озадаченным… Но Эван смотрел так, будто уже знал ответ.       — Да. Я был там.       — И это ты скинул доспехи на Блэка.       Ремус тяжело вздохнул, но кивнул. Розье усмехнулся. Не зло — скорее, с удовлетворением.       — Я так и думал, — продолжил он. — Давно была пора его приструнить. Привык, что все его боятся, потому что он Блэк, — закатил глаза и сел на кровать, закинув ногу на ногу.       — Он заслужил.       — Не спорю. Правда, не каждый бы на это решился. Мало кто хочет навлечь на себя гнев рода Блэков, — Эван помолчал секунду. — А ты не похож на других слизеринцев и полукровок.       — В каком плане?       — Ведёшь себя так, будто тебе здесь и место. И не боишься.       Ремус хотел бы сказать, что боится совсем другого. Боится, что однажды не сможет себя контролировать.       Эван смотрел на него долго, и в его глазах мелькало уважение.       — Ты странный, Люпин, — он не сдержал усмешки. — Блэк никогда не прощает. Я это знаю не понаслышке, — Розье встал на ноги, направился к выходу и, не оборачиваясь, произнёс: — Так что… если устанешь справляться с навязчивым Блэком, ты знаешь, где меня найти.       Он вышел, не дожидаясь ответа.       Ремус остался один в больничном крыле, глядя на закрытую дверь. Он не знал, что означали слова Эвана.       Он взял в руки стопку пергаментов. Почерк был аккуратным, а записи — подробными. Эван не просто переписал конспекты — он разобрал каждую тему, выделив главное.       Ремус усмехнулся. Слизеринец из тёмного рода, который принёс конспекты полукровке, потому что тот «ведёт себя так, будто здесь ему и место». В этом было что-то почти смешное.       Но смеяться не хотелось.       Он отложил пергаменты и закрыл глаза. Завтра новый день. Завтра он вернется обратно в подземелья Слизерина. Завтра ему, скорее всего, придется справляться с расспросами и тех, и этих. Завтра ему придется видеться с Блэком…       Он не знал, что будет. Не знал, как они будут смотреть на друг друга после всего. Не знал, что скажет, если они столкнутся в коридоре.       Но он знал одно: он не будет прятаться. Не будет молчать, если Блэк начнет к нему лезть. Не будет делать вид, что ничего не произошло.       И он справится.

***

      Ранним утром Ремус возвращался в свою комнату в общежитии Слизерина. Мадам Помфри, наконец проверив его состояние в последний раз, кивнула и сказала, что он может идти. Хогвартс ещё только-только просыпался, изредка по коридорам ходили профессора и старосты, которым Люпин кивал, приветствуя.       Было спокойно.       Профессор МакГонагалл остановила его, спросив о самочувствии. Она же заместитель директора, потому знает, кто он на самом деле. Он вежливо улыбнулся ей и сказал, что чувствует себя замечательно.       Ага, как же. Не мог же он ей сказать, что каждую секунду чувствует запах собственной крови?       Внутри всё тряслось. Ремус боялся расспросов на тему, где он был все эти дни. А что отвечать?       Он может сказать, что приболел, и поэтому лежал в больничном крыле. Слава Мерлину, что новых шрамов не было на видных местах.       Ему, правда, могли бы не поверить, но не смогут ничем упрекнуть. Доказательств на лицо не было. Только если на теле, под слоями одежды.       Шрамы он спрячет. Как всегда. Как будет прятать всю свою жизнь.       И в гостиной Слизерина было тихо. Даже портреты спали крепким сном. Ремус облегченно выдохнул и поднялся по лестнице.       В комнате был один не спящий. Амикус Кэрроу. Он сидел за столом, доделывал домашнее задание и, услышав скрип двери, повернул голову к Ремусу.       Тот замер на пороге. Амикус человеком был не из приятных, Ремус чувствовал это всем своим человеческим и волчьим нутром. Волк внутри рычал, но он подавил его, лишь прикусив губу.       — Ну-ну, Люпин. Не стой на пороге, что как чужой? — Кэрроу усмехнулся, встав из-за стола.       Ремус приподнял бровь в ответ на его слова, промолчал, но в комнату всё же зашел. Он прошел мимо Амикуса к своей кровати, даже не взглянул в его сторону.       Амикус продолжил:       — Мне тут птичка нашептала… Слышал, ты Блэка обидел.       Люпин проигнорировал. Он достал чемодан из-под кровати и начал искать необходимые на сегодня книги.       — Что, отвечать не хочешь? Или боишься? — Кэрроу его игнор, судя по вздернувшему подбородку, задел. Он нарочито усмехнулся, делая вид, что его ничего не затронуло и что здесь именно он контролирует ситуацию.       Голос Ремуса был ровным и спокойным:       — Нечего обсуждать.       — Ну смотри, Люпин. Блэк это так, обычная пешка, — Амикус явно лгал. Он боялся Сириуса.       Ремус пожал плечами, всё еще не оборачиваясь к Кэрроу. Он нашел нужную книгу и сел на кровать, напоследок произнеся:       — Как знать, — и задвинул балдахин, показывая, что разговор окончен.       Сириус явно был не глуп. Он знал это. Просто слишком гордый, чтобы признать вину и извиниться перед кем-то.       Ремус насмешливо усмехнулся. Да уж, воспитание аристократов… В целом, он не удивлен.       Он видел в доме Поттеров газеты со скандальными статьями, в которых в главных ролях были Блэки. Он слышал разговоры своего отца и дяди Флимонта о них.       Ремус, кажется, начал понимать, почему Сириус такой, какой есть. Но его поступки это не оправдывает.

***

      Через пару часов Хогвартс оживился. Люди сновали туда-сюда, бегая по своим делам.       Ремус вместе с Доркас направился в Большой зал. Он догадывался, что она знала о слухах, связанных с ним и Блэком, судя по взглядам, которые та периодически бросала, но отчего-то молчала. Не хотела нагнетать?       Ну, ему же и лучше. Не придется придумывать что-то ответить.                    Они шли молча и не торопясь.       Доркас казалась Ремусу приятной. Она не была напористой, не заставляла рассказывать. Она просто чувствовала, что сейчас не время о чем-то спрашивать. Не время спрашивать почему его не было на уроках и почему он лежал в больничном крыле два дня.       Люпин слышал, что Медоуз полукровка. Значит, они в одном пламени горят. Правда, кроме этого у него ещё кое-что есть… Кое-что кровавое. Тёмное.       Он знал, что в Большом зале всё начнется. Шёпоты, взгляды, осуждение… Но сейчас, рядом с Доркас, было почти спокойно.       У нее была какая-то особая аура, которую Ремус не мог объяснить словами. Какая-то… успокаивающая.       Доркас не смотрела на него, её взгляд был направлен вперёд. Но шла близко, что их плечи почти касались. Люпин не знал, делала она это нарочно или нет, но почему-то от этого было легче.       Когда они подошли к двойным дверям Большого зала, Ремус на секунду замер. Доркас тоже остановилась. Не спросила, что случилось. Просто ждала.       Он сделал глубокий вдох и толкнул дверь.       Большой зал был наполнен гомоном. Кто-то смеялся, кто-то разговаривал, кто-то просто молча ел… Но стоило Ремусу явиться — некоторые замолкли. Зашептались, обговаривая слухи. Кто-то замер с ложкой у рта. Кто-то отвернулся, сделав вид, что Ремуса тут нет. Кто-то смотрел с любопытством, с уважением, а кто-то — с презрением.       Ремус знал, откуда пошли слухи. Кто-то видел его выходящим из запретной секции. Кто-то слышал грохот доспехов. А когда Блэк оказался в больничном, языки развязались сами собой. Официальная версия — «несчастный случай» — никого не убедила. Слишком много совпадений. Слишком много свидетелей.       Ремусу хотелось закричать. От злости, от безысходности. Хотелось сказать, что Блэк начал первый. Хотелось сказать, что его первым кинули в озеро.       Блэк это заслужил! Как они не понимают?       Ремус сжал челюсть с такой силой, что заныли зубы.       Естественно, Сириус же Блэк. Как Люпин, полукровка на Слизерине, посмел посягнуть на честь чистокровного? Посмел его оскорбить, скинув доспехи?       Отвратительно. Мерзко.       Люди знают. Они догадались, либо им кто-то рассказал. Но они не поймут.       И Блэк станет бедным мальчишкой. Тем, кто ничего не сделал. А люди вокруг будут жалеть именно его. Не полукровку-слизеринца. Не оборотня. Потому что именно так устроена система общества.       Доркас вдруг аккуратно коснулась его локтя, заставляя вынырнуть из мыслей о несправедливости.       Ремус кивнул ей, как бы говоря: «Всё хорошо», и подошел к столу факультета Слизерин. Его осанка была ровной, в шагах — ни капли напряжения. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым. Потому что иначе не выжить. Иначе его сдадут с потрохами и сожрут, оставив лишь косточки.       Хвала Мерлину, что рядом была Медоуз, не дающая ему потерять самообладание. За это он ей был очень и очень благодарен.       Ремус сел на свое обычное место. Доркас — рядом. Люпин налил себе черного чая, не добавив сахара. Чтобы горечь и крепкость помогали не задумываться вновь.       Он почувствовал взгляд на себе. Пристальный, прожигающий тело насквозь…       Не трудно было догадаться, чей он был. Ремус поднял голову.       Блэк смотрел, не отрываясь. Он облокотился руками на стол, подперев кулаком висок. Выглядел беспристрастным, но Ремус, прищурившись, увидел в его глазах… вызов.       Люпин холодно усмехнулся ему. Подстать заинтересованному и вызывающему взгляду, чтобы ни в коем случае Сириус не подумал, что он жалеет о своей роковой выходке. Наоборот — даже гордится.       Пускай его со всех сторон осудят. Пускай на него будут смотреть с отвращением. Он отстоял собственную честь.       И это было для него самым важным.       Блэк не шелохнулся. Не удивился. Лишь приподнял бровь. Будто говорит с насмешкой: «Ты уверен, что сможешь противостоять мне?»       Ремус не ответил. Он сделал глоток крепкого чая, не сводя глаз.       Вызов принят.