Веберы. Достояние

Днем двадцать первого июля в Четвертом отделении было тихо, даже слишком. Зайцев, проходя по коридору, оглядывался по сторонам, убеждаясь, что все просто заняты работой, а не прячутся по углам забавы ради. Амир стоял возле секретарского стола, ожидая сотрудника для получения подписи на свой вчерашний патрульный рапорт. Амир всегда был в этом плане обязательным, не смел уйти после караула, не заполнив отчетный лист. Со второго этажа доносились шаги криминалистов, Яна, к слову, в отделении не было — ему удалось отпроситься, чтобы наконец разобраться с новым местом жительства. Александр прошел мимо Амира, пересчитывая нумерацию документа в руках, и дошел до прохода в отдел коммуникации — на входе стоял телеграф, пустой и почти покрывшийся пылью. Телеграфист уволился пару месяцев назад. Марк старательно требовал у департамента нового специалиста, но пока ему отвечали разочаровывающе. Чуть вправо от телеграфа был вход в отделение со стороны Фонарного переулка. Зайцев с заботой осмотрел аппарат и, заправив размахрившийся край ленты, вдруг обратился к Исаеву, стоящему напротив. — Ты же сейчас в общежитии на Измайловском комнату снимаешь? — Да, — кивнул Амир, — три рубля в месяц. — Недешево для младшего унтер-офицера. — Посочувствовал Зайцев, — Хотя, я тоже после выпуска так жил, благо, имелись какие-то накопления, потом свою квартиру стал снимать по знакомству. — Треть зарплаты, да, но зато всё есть, к работе близко, и соседи вроде нормальные. Я особо не трачусь, поэтому не критично. — Исаев улыбнулся, — А по знакомству, это как? — Был в корпусе преподаватель по граждановедению, единственный, который ко мне нормально относился. Знал мою ситуацию, и после выпуска предложил помощь — его сын сдавал квартиру, в которой я сейчас живу, а сам уезжал куда-то на юг. По уговору получилось в полтора раза меньше, чем изначальная цена съёма. Так я и живу в этой квартире уже семь лет, и выкупаю её потихоньку. К концу его фразы скрипнула дверь и пролился яркий солнечный свет в пыльный коридор отделения. На пол ступила нога в лакированной туфельке, вошла девушка, молодая, со светлыми волосами и черными, как нефть, глазами. Амир, подняв голову, тут же её узнал. Девушка сразу рассчитала иерархию и представилась: — Меня зовут Лилия Стрельцова. Александр, выпрямившись, отстал от стены и присмотрелся к лицу девушки: — Я, кажется, Вас помню. Лилия блеснула глазами в сторону Амира, скромно улыбаясь, и юноша, подойдя к начальнику, сказал: — Она же секретарь директора Морского корпуса. — Зайцев вспомнил. Тут девушка неловко потупила взор в пол и призналась: — Я, к сожалению, уволилась оттуда. — Она спустила тон на шепот, — И я бы хотела с вами поговорить по делу об угоне баржи. — Александр посмотрел на Амира, он на Зайцева в ответ, в их лицах читалась крайняя заинтересованность. — А начальник отделения? — Спросила неловко Стрельцова, оказавшись в переговорной. — Марк Константинович в министерстве, — Зайцев сел напротив неё, — я его заместитель, не переживайте. Вы хотели рассказать что-то конкретное? Лилия скрепила пальцы в замок, — В принципе, Вы бы могли меня поспрашивать, что Вам интересно, я дополню в конце… — Для начала я бы спросил, почему Вы вообще уволились? Конфликт или просто надоело? — Скажем, всё вместе, — Стрельцова скинула кофту с плеч, — жарко тут. — Её рубашка еле закрывала пространство до локтя, ключицы были непорядочно открыты, их прикрывали лишь струящиеся вниз волосы, — Заместителя директора поставили на должность, начал ко мне придираться, а потом оказывать знаки внимания. Оно мне не нужно. Зайцев закивал, более не акцентируя внимания на вопросе её увольнения: — Я так понимаю, что Вам известно про баржу больше, чем нам? — Ну, то, что её списали у нас в мае, это Вы знаете. Директор бесился, поссорился, по слухам, с её капитаном, а списали не из-за этого, по неисправности. — Зайцев по ходу её рассказа вспоминал, что написано в деле: «нарушение калибровки распределения груза» — именно поэтому следователи стали всячески баржу от дела с ограблением хранилища отметать. — Как звали капитана баржи? — Павел Илье. — Сходу ответила Лилия, — Финский пограничник в прошлом, насколько мне известно, у него ещё брат учится в Морском корпусе, который в драке с Сеченовым участвовал. Александр, услышав фамилию, вспомнил про Кирилла, про его привод насчет драки в начале месяца, но крайне смутился сказанным: — С Сеченовым? Про какую драку Вы говорите? — Незадолго до того, как баржа была списана, Сергей ввязался в драку с речной полицией, за что его отчислили. Кирилл его поддержал тогда, но как будто против своей воли. Мальчик маленький, глупый, ведомый, самый младший в классе, Сеченов им иногда командовал. Тогда и ввязался капитан, взял Сергея под личную ответственность, и поругались, видимо, с директором. — Почему же отчислили только Сеченова? Лилия качнула плечами и предположила: — Покрывал он его, не знаю, за что. — Как Вы думаете, в чем могла быть причина самоубийства директора? — Возможно, вскрылись обстоятельства, способные ему навредить? — В голосе девушки проскользнула загадочность. Александр не уловить это не мог. Исчерпав потенциал разговора, Зайцев отпустил Лилию, перед этим взяв у неё подпись и согласие на обработку личной информации при необходимости. Она попрощалась с Амиром предельно ласково и прошла в сторону двери. Ход её замедлился возле телеграфа. Девушка с интересом обернулась и спросила: — А вам нужен телеграфист? Я быстро печатаю. — И легко показала движение пальцами. Зайцев, глядя на неё подозрительно, поправил очки.

***

В следующий час отделение не посетила ни одна живая душа, только птицы продолжали донимать окна второго этажа. Криминалисты жаловались уже несколько недель, но даже замена обшивки не дала результата. Пернатые рейдами захватывали любую пробоину между подоконниками. Ян, вернувшись после своих личных дел, вместе с подчиненными и Зайцевым рассматривали новое творение птичьей архитектуры через щель под оконной рамой. — А что это торчит по всем углам? — На нервах спрашивал Александр, касаясь руками белого пуха, неаккуратно высовывающегося из-под досок. — Птицы натаскали, наверное. — Предположил Юровский и приткнул щель верхней доской. Громкое чириканье почти перебивало его, — Тут обшивку всего здания менять надо. Департамент жилищный не хочет, чтобы мы внешний вид дома меняли, а птицам, видать, очень наши пробковые кирпичи нравятся. — Конечно, в них еду хранить удобнее. — Буркнул Зайцев и отвел Яна в сторону, — У тебя-то как с жилищным вопросом? Юровский пошевелился и ответил неуютно: — Вроде нормально… Александр с недоверием осмотрелся по холлу второго этажа — вокруг стояли почти не захламленные столы криминалистов с бланками постепенной отчетности, записями по ходу исследований, подставки под карандаши и планшеты, на стенах висели меловые доски, полки для мела и тряпок, вазы. Шел параллельно окну, над которым все столпились, напротив лестницы, коридор с кабинетами, лабораторией и хранилищем. Возле лестницы находился кабинет Яна с небольшим поворотом, ничем не занятым прежде, чтобы не заграждать подъем по лестнице, но теперь там лежали три сумки, очень Александру знакомые. Зайцев медленно покосился на Юровского, что уж очень не хотел пересекаться с другом взглядом, но Александр возмутился шепотом: — Они тебя выгнали? — Я сам съехал! — Парировал Ян, — Всё равно нет смысла там жить. Ты бы знал, чем закончилась стройка. — Мне даже интересно, что там построили на первых этажах, что жильцов стали выселять. — Зайцев не успел закончить, как Ян вытащил из сумки свернутое указание на выселение. Александр окинул бумагу взглядом и не увидел намека на имена собственников: — И что? — Вот сюда смотри. Кто подписал. Опустив взгляд в низ бланка, Зайцев увидел подпись, а рядом расшифровку с фамилией чиновника из министерства иностранных дел — руководителя служебного департамента. Тут же, как по щелчку пальцев, в голове Александра пронеслась мысль, Юровский спешил её дополнить: — Какой у нас теперь самый главный служебный орган МИДа в городе? — Поручик в оцепенении завис, сводя факты. — У них офис в Прачечном переулке? В двухстах метрах от нас? Зачем нам отделения так близко? — Ругался Зайцев, осматриваясь, но тут же резко повернулся к Яну, — Ты начальника их видел? Пожарского. — Видел. — С натянутой улыбкой ответил Ян, — Хамло редкостное. А как узнал, что я из Четвертого, сразу затихарился. Боятся они нас, что ли? — Он с Марком учился в Париже. Юровский заинтригованно протянул: — О! Они на ножах? Александр хмыкнул, кивнув: — Пожарский от зависти в Марке души не чает. — Чую, нас ждет что-то интересное. В этот момент на этаже появился Амир. Его лицо отражало осознание, что все вокруг забыли о чём-то важном. Подбежав к Александру и Яну, он показал выписку по делу Хорошева и сказал: — Сегодня же двадцать первое! — Зайцев быстро поставил подпись на документе, и Исаев отправился к хранилищу. Следователи томились в догадках, всё-таки, личный дневник мог много чего объяснить… Амир открыл оба замка ключами и вошел в большую, хорошо освещенную электрическими лампами комнату, с высокими, защищенными железными ставнями стеллажами, за которыми хранились самые важные отделению улики. То, что нужно было сейчас, лежало в ячейке под номером шестнадцать. Вскрыв её потайным замком, уникальным для каждой ячейки, Исаев снял крышку и достал записную книжку с красной кромкой, потрепанную, с протертым материалом кожаной обложки. Не выдержав переполняющей его интриги, Амир развернул дневник на первой попавшейся странице. Он приметил неровный, постоянно изменяющийся, округлый почерк. Записи велись карандашом, вероятно, чтобы их проще было удалить. В углу стояли даты. Кроме записей, на страницах появлялись замысловатые, и даже немного пугающие рисунки. Обычные каракули, явно оставленные в задумчивости, но вырисовывались они в страшных амплуа — открытая пасть или череп. Исаев, стараясь отогнать от себя подозрительные мысли, пролистнул на другую страницу. В самом верху, отдельно от всех остальных записей, он прочитал: «Им что-то от меня надо» — переведя взгляд ниже, на самую последнюю строчку, Амир увидел: «Я ещё смогу исчезнуть» — захлопнув блокнот, Исаев закрыл ячейку и бегом направился из хранилища.

***

Через два часа в отделение из дома приехал Владимир Вебер, как свидетель. Он сидел перед блокнотом за столом в кабинете совещаний, тряся ногой от нетерпения. Зайцев стоял рядом. Ян сидел напротив Владимира, чуть более спокойный. Амира в кабинете не было, он вернулся через минуту, с материалами дела, записными листами и принадлежностями. Все ждали Марка. Он пришел вскоре, явно недоумевающий словам секретаря о том, что его ждут здесь. — По какому поводу собрание? — Спросил он мрачно, еле шевеля губами, вымотанный беседами в министерстве, и вошел в кабинет. Все лишь смотрели на него молча, из-за этого пришлось чуть изменить выражение лица на напряженно-злое, подобающее начальству: — Мне повторить вопрос? — Не злись, личные материалы Хорошева надо изучить. — Подбодрил его Александр, касаясь лацканов пиджака Марка. — Вы выглядите, как женатая парочка. — Парировал Ян, за что Марк замахнулся на него портфелем. — Мы будем дневник смотреть или нет? — Наконец возмутился громко Владимир, приводя всех в чувства. Собравшись за столом, Амир, с согласия всех остальных, взял дневник в руки. Марк снял пиджак и предусмотрительно взял карандаш. Александр, сидевший рядом, спросил у него между делом: — Сильно по ушам ездят? Марк нервно цокнул и спародировал поведение чиновников карикатурно: — Мы не можем требовать от вас мгновенного результата, но вылезьте из кожи вон и предоставьте девяностопроцентную раскрываемость. В городе и стране очень напряженная обстановка! Не успел Зайцев отреагировать, как подслушавший их Владимир с другой от Марка стороны посетовал логично: — Мне кажется, вы их разбаловали. — Следователи переглянулись, но ничего больше не сказали. В дневнике были представлены записи с восьмого мая вплоть до дня смерти Николая, двадцать первого июня. Велись они не ежедневно, когда-то описание дня могло занимать три страницы, когда-то юноше хватало и трех строк. Почерк, как уже было подмечено, везде разнился, записи составлялись небрежно, с зачеркиваниями, кляксами и неаккуратными рисунками. Это очень диссонировало с создавшимся восприятием Хорошева, как перфекциониста. Самая первая запись состояла из половины страницы средним почерком. В начале была дата — восьмое мая тысяча девятьсот четырнадцатого, время — половина первого ночи. Стоило предположить, что здесь он описывал седьмое мая. «…Завел третий конспект по аналитической химии, мне нужно сдать экзамен на пять. До него остался месяц. Надеюсь, что справлюсь» — настрой не предвещал беды. Владимир оценивал критически, как человек, что был знаком с Николаем лично и знал его манеру, он говорил, что первые записи абсолютно точно соответствуют его привычному характеру — обязательный, добрый, искренний в выражении чувств, вежливый, даже на бумаге. Почерк был далеким от каллиграфического, но ровный и послушный. Прочитать его не составляло труда. Все майские записи были однообразными. — Он что, учился сутками? — Несколько с сочувствием выпалил Юровский. Владимир отвлеченно качнул плечами, добавляя, что перед выпускными экзаменами это неудивительно. — Парень ответственный, хотел войти в число лучших. — Резюмировал Зайцев, — Что там дальше? Амир листал дальше, вчитался в запись от шестнадцатого мая. До этого был самый большой перерыв — пять дней ни одного слова. Но и эта запись была короткой. Исаев зачитывал: «…Вернулся домой, стало полегче. Не могу ни о чем думать». — Откуда вернулся? — Спрашивал Юровский. Подтянув к себе дело, Марк быстро сориентировался и, вытащив медкарту, подтвердил свои подозрения — сообщение о госпитализации было как раз одиннадцатого мая, дата выписки — шестнадцатое. Параллельно Амир зачитал следующий день: «…Вышел на учёбу. Не хочу отставать, хотя Борис хотел, чтобы я отлежался. Приносил препараты. Не знаю, что мне делать с моей тревогой…». Все словно притянулись к столу, без слов понимая, о ком шла речь. — Препараты, те, которые лежат у него в квартире. В ящике над столешницей. Экспертизу взяли? — Опомнился Марк. Ян сокрушенно ответил: — Наши ребята соскребают каждый миллиметр на анализ, но всё вымыто под чистую, нет следов, но понятно, что это какое-то успокоительное. Возможно, очищали с кислотой. Услышав слова про ящик над столешницей, Владимир моментально опомнился: — Так вот почему он не дал мне открыть его! — Он вспомнил их встречу и тот резкий жест, отделяющий Вебера секундой от достижения злополучной шторки. Запись за двадцать первое мая: «… Сегодня опять ходил в церковь. Мне кажется, это лучшее, что я могу сделать, и никто мне не помешает…» — внизу появился первый рисунок — стебель, похожий на сирень, нарисованный завитками из чернил. С каждым разом записи становились по своему смыслу всё более размытыми, витиеватыми, невозможно было понять, что Николай имел ввиду. Да и почерк заметно ухудшался. — Наверное, прогрессировали его нервные отклонения. — Выдал Зайцев, — Я так понимаю, что о его состоянии по-нормальному знали только Борис и его отец? Марк нахмурился: — Не хочу нагнетать, но это не очень похоже на безобидную дружбу. — Он понимал, что его фраза не несет особой ясности, но интуиции не доверять он не привык. — Странно, что он даже ничего не написал про свой день рождения. — Вдруг вспомнил Владимир. Он у Николая был семнадцатого мая. Конец мая не ознаменовался ничем особенным — всё те же записи об учебе, подготовка к экзаменам, тревога. Он волновался лишь об этом, не упоминал ничего бытового, словно, как следователь, вел ведомость по четким критериям. Писал загадочно, но надеясь будто, что его поймут. Между собравшимися пролетела мысль: Николай хотел что-то донести, направить на след, как будто что-то подозревал. Первого июня запись была большой и весьма эмоциональной, совсем другой, отличающейся по составу от всех предыдущих. Зачитывая её, Амир пару раз зависал, точно читает любовный роман: «…Сегодня встал рано утром, в шестом часу. Вышел к храму и долго смотрел, как солнце отражается в куполе. Я хотел зайти, но всё не решался. Боялся испугать своим присутствием. В восьмом часу вышла она, поливала цветы из лейки. Заметила меня возле забора, улыбнулась, незаметно, прекрасными голубыми глазами, чтобы отец не заметил. Он же вышел вскоре. Более она не обращала на меня внимания, но я видел, что она хотела на меня посмотреть. Я глядел исподтишка, как на солнце, когда оно пробирается сквозь дождевые облака…». — Какой романтичный юноша. — Улыбнулся Александр. — Что ж он свою благоверную по имени не зовёт? — Беззлобно парировал Ян. — Может, не знает имени? — Предположил Марк и взял у Амира дневник на секунду, — Он начал откровенничать, вероятно, дальше будет четче? Амир взял дневник снова: «…После занятий я опять пошел туда, к храму. Она долго не выходила, а потом я приметил, что она смотрит на меня тоже тайно…» — гласила запись за третье июня. Далее, почти каждый день он писал только о той загадочной красотке, что томила его. Собравшиеся стали думать, что всё уходит от заданной траектории, но тут они достигли шестнадцатого числа — запись была сделана утром, когда Владимир покинул его дом. — «…Вчера вечером встретил возле вокзала моего друга, Владимира Вебера. Мы хорошо поговорили, я предложил остаться у меня, так как поезда уже не ходили. Мы многое прошли вместе за те пять лет, что мы знакомы. Я с приятным чувством вспоминаю наши совместные времяпрепровождения в академии, с каким запалом мы дискутировали, строили вместе проекты и поддерживали друг друга. После пожара весной двенадцатого года мы редко виделись, теперь мы встретились спустя полгода… Я знаю, что он — единственный честный человек, которого мне удалось встретить в жизни, и потрясающий ученый, с которым просто нечестно поступили…» — Прочитал Амир и, отведя дневник от лица, посмотрел на Владимира. Последний глянул вперед со странным чувством, перекликающимся с ноющей болью и обидой. Марк приобнял его, видя, как брат померкнул одномоментно, но Владимир спросил: — Что он мог иметь ввиду? Я же говорил, что сам ушёл из академии. — Может, он про биологическое общество? — Предложил Александр и перелистнул страницу, — Ты говорил, что он уходил куда-то ночью, но об этом ни слова в дневнике… Пишет только про экзамен и волнение. — Мог просто выйти подышать воздухом, почему нет? — Ответил Марк. Зайцев пролистал чуть дальше и остановился на записи от восемнадцатого июня: «...Прошла встреча с новым ректором академии. Я не знал этого человека прежде, но теперь он дал мне ясно понять, что о стажировке адъюнктом мне стоит забыть…». — Значит его точно поставили после выпускных экзаменов. — Заключил Ян, в запале придерживая пальцем страницу. — Будем разговаривать… — Отозвался Марк, подчеркивая фамилию Кудина в деле на необходимость личной встречи. — Будет ли он с нами разговаривать? — С усмешкой уточнил Зайцев. — Не заговорит — будут его проблемы. — Строго сказал Марк, аккуратно оглянулся на Владимира, и добавил: — Он на моего брата полез со своими обидами, так что церемониться с ним у меня нет планов. — Владимир смотрел на брата чуть взволнованно, но он понимал, что как бы Марк не ругался на него в моменте, он всё равно будет на его стороне, и потому приобнял его, вцепившись в плечо. Амир для удобства всех встал между Марком и Александром и сказал: — Здесь осталось три дня. Значит, дальше должно быть… — Он с тревогой перелистнул страницу и сразу оказался на записях двадцать первого июня. Они заняли две, а может и больше страниц. Каждый уголок листа был исписан, и именно те строчки, что запали Исаеву в память, были выписаны крупнее всего. В самом деле, вчитавшись, всё, что было занято, исписано случайным набором слов или букв, абсолютно не имеющими смысла. Он точно сошел с ума в моменте, и лишь это можно было вынести: «…Это то, что не дает мне покоя… Им что-то от меня надо… Я ещё смогу исчезнуть — возможно, мой близкий друг хочет убить меня…» — В комнате установилась гробовая тишина примерно на минуту. Часы назло стали скрипеть громче, а с улицы послышался грохот грома. Всё, как нужно в самый напряженный момент. Подняв голову, Амир спросил первый: — Мог ли Борис Глебов убить его? — Мог. — Синхронно ответили все остальные, продолжил только Марк: — Борис как раз пропал утром двадцать первого июня, а вечером Николая нашли убитым. Если Глебов принимал активное участие в его жизни, значит, это тот поступок, который Николай от него ожидать не мог, либо не хотел даже предполагать такой исход… Имея такие доводы, нужно продолжать искать мотивы, попытаться поговорить с родителями обоих. Глебов после этого скрывался десять дней, и только по их истечению решился на самоубийство. Если к делу примешан Сеченов, вскрывший хранилище, то это всё может иметь одни и те же корни. — И стрельба в управлении… — Напомнил сквозь зубы Зайцев, Марк покосился на друга с тревогой, — Надо найти второго, кто избивал Хорошева семнадцатого числа. Тут Юровский вспомнил мимоходом: — Приходило из Шестого отделения прошение материалов дела по стрельбе. Марк тут же огрызнулся: — А больше им ничего не надо? — Он сматерился шепотом, опуская голову, — Ничего им не выдавайте. — Шестое отделение? — Переспросил Владимир, — Я могу ошибаться, но я видел их начальника на выезде из села. — Ты откуда его знаешь? — Нахмурился Марк. — Так это он меня по делу с Кудиным полоскал. Неприятный тип, словно пытается показаться умнее всех, устроил там диктатуру, его все шарахаются. Я, когда попал туда из-за Сеченова, пока ждал тебя, видел, что он выходил из своего кабинета, ему все честь отдавали, как будто он минимум полковник. — Все с насмешливым презрением переглянулись. В этот момент в зал постучались, и появился секретарь, с несколько обеспокоенным видом сообщающий: — Марк Константинович, Вам звонят. — Без лишних слов Вебер направился в кабинет. Царил полумрак, разрушаемый только светом ближайшего фонаря с улицы. Марк зажег лампу и поднял трубку. Он услышал знакомый голос — звонили из дома, и голос чуть ли не плачущей Полины вводил Марка в оцепенение.